Холодные окна

      Я играл в тетрис кубками, раскладывая их по дну коробки так, чтоб поместилось. В мутной позолоте отражалась непонятная клякса с поплывшими зелёными глазами. Клякса моргала. Медали бились друг об друга в связке и звенели, как те штуки, которые вешают над входом в магазины. Смотря на все эти железки, я чувствовал себя драконом, жадным до золота, которое ему, в принципе, для лучшей жизни нахер не нужно.       В дверях показался Отабек. В его руках была коробка из-под микроволновки с кухонной утварью внутри.       — Куда? — спросил он, раздвигая ногами раскиданные по полу вещи.       — В коридор, — отозвался я. — А комод разберёшь?       — Разберу.       Мы решили переехать на второй день после воссоединения, за три дня до нового года.       Я сидел, обняв худые колени. Вокруг студёная пустота. Пола не было, но что-то удерживало меня на весу — невидимая плотная масса. Шаг влево, шаг вправо — падение. Передо мной, на расстоянии вытянутой руки, мерцал одинокий ночник. Внутри весело танцевали блёстки. Провод, торчащий из алюминиевого каркаса, тянулся в никуда. Волосы на затылке колыхались от чьего-то дыхания, но у меня не хватало храбрости обернуться. Всё, что я знал, это то, что передо мною — свет. Пока я смотрю на него, я в безопасности.       Стоило мне проговорить эту мысль вслух, как свет померк. Его выдуло из стеклянного футляра, как облачко мелкой пыли.       Я устало сел на кровати, крутя головой.       Сначала казалось — ослеп. Темно. Ночник стоял на тумбочке. Он был выключен, что уже граничило с безумием — я всегда его оставлял, всегда. Всегда. На то он, нахер, и ночник.       Я бездумно пялился на него секунду, две, а потом вдруг почувствовал крадущиеся по позвонкам мурашки. В темноте вибрировала угроза. Кружила под потолком, как коршун. Я откинул нагретое одеяло и перекатился через спящего Бэка, выдавив из него вялый стон. Провёл по проводу, нащупывая включатель. Щёлкнул.       Свет не включился.       Я щелкнул обратно, но ничего не произошло.       Страх обрушился на голову ведром ледяной воды. Дыхание спёрло так резко, как будто кто-то закрыл легкие на ключ.       — Чего там? — сонно пробурчал Бэк за спиной.       — Он сломался, — обречённо проговорил я; комната пульсировала. — Вы… выключился, — переключатель в руках щелках вхолостую. — Почему…       Лопаются лампочки, гаснет свет, ломаются ночники. Это не может быть совпадением.       В какой-то момент темноты стало так много, что я не мог рассмотреть собственные пальцы. Склизкий ком в горле мешал кричать, но страх накатывал волнами — затяжной, бесконечный прилив. Когда я смирился с тем, что вот-вот буду съеден заживо, ночник вспыхнул, как вспышка фотоаппарата. Комната заискрилась оранжевым.       Я зажмурился. На спину легла рука Бэка.        — Это я его выключил, — зевнул он. — Выдернул из розетки. Ты вроде заснул, а мне этот свет в глаза бьёт и спать мешает… ты уж прости.       — Не делай так больше, — попросил я, ловя плечами озноб. Ладони Отабека не могли разгладить мурашки — тупые стеклянные песчинки. Колются. Все снова было плохо, но я не мог объяснить ему, почему. Воздух покидал комнату, образовывая вакуум. Потолок становился ниже, а стены — уже, смыкаясь в крохотную клетку. Дверной проём схлопывался.       Не сбежав сейчас, я буду похоронен здесь навеки.       Я встал, пошатываясь, и быстро прошмыгнул в коридор. Дал кулаком по включателю. Нащупав на полке кроссы, я растянулся на дверном коврике, наспех натянул их на ноги. Пальцы отказывались завязывать шнурки — запихнул их под пятки.       — Ну и куда ты собрался? — раздался голос Отабека. Он появился рядом, путаясь в домашней майке.       Куда-то. Куда угодно. Куда подальше. Я больше сюда не вернусь.       — В магазин, — сказал я, сняв с вешалки дутую куртку. — Мне нужно в магазин.       — Там ночь на дворе, Юра, — парень присел рядом на кортаны и потянул куртку на себя. — Все магазины закрыты.       Я был готов разреветься — зачем он цепляется к словам?..       — Просто погулять! Отдай куртку, — он не отдавал; я задергал. — Воздухом подышу и обратно…       — В одних трусах, ха? — я оглядел себя и понял, что сижу практически голый. Бэк выглядел встревоженно — и мне стало безбожно стыдно за эту тупую истерику. За то, что так странно выгляжу (в леопардовых трусах от келвин кляйн и грязных кроссовках на босу ногу). Стыдно — за то, что колотило, как бешеного, за пот по виску, за спёртое дыхание. Стыдно было так сильно, что я спрятал лицо в колени, лишь бы не встречаться с Алтыном взглядами.       Мир дрожал. Возможно, это будет первое зафиксированное десятибальное землетрясение в России. У моего страха этого причины не было, он был такой — чистый, первородный.       Наверное, то же самое ощущали динозавры за три секунды до смерти под астероидом.       — Давай откроем окно и ты подышишь там? — миролюбиво предложил Бэк; я жалобно замычал — двигаться сейчас было смерти подобно. — Окей… тогда давай просто вернёмся в кровать, я не знаю.       Его голос доносился сквозь гул. Я хотел, чтобы всё исчезло. Руку, опустившуюся мне на голову, я воспринял как обрушившийся молот. Под черепной коробкой взорвалась хлопушка. Мышцы на спине свело судорогой.       — Не трогай меня.       — Окей, — уже немного раздраженно повторил он и отступил. — Тогда что?       — Просто иди спать. Забей.       — Я для тебя совсем кирпич бесчувственный, что ли? — слабо возмутился он и ушёл, судя по шагам, на кухню; вернулся с чашкой воды и лекарствами. Я смёл их в один присест. — Что там насчёт той однушки в центре?       — …она пустая, — я изо всех сил старался не смотреть ему в глаза; между зубов застрял кислый кусочек таблетки. — Квартиранты съехали на днях.       — Тогда давай переедем туда.       Из груди вырвался смешок — я сам его не ожидал. Он был нервный.       — Чё, прям щас, что ли?       — А почему нет? — Отабек пожал плечами. — Можем начать собирать вещи. Всё равно уже не спим.       Его глаза были всё еще опухшими после сна и слезились от яркого света. Растрепанные волосы и майка наизнанку (бирка на шве — глажка при температуре до 150). В прошлый раз, когда я разбудил его среди ночи, он оттаскал меня за косы, разревелся и сбежал из дома. Когда же это все закончится, устало подумал я, проводя по шее, смахивая с неё фантомную петлю. Не надо больше — билось в голове ярко-красным. Ничего этого мне больше не надо.       — Прости.       — Не извиняйся, — спокойно сказал парень и поддел кончики моих пальцев. — Это паническая атака, ты за неё не ответственный… Не ответственный, понял? — я подавленно кивнул. — Вот и чудно. А теперь приходи в себя и давай паковать чемоданы.       Позже он помог мне встать.       Мы разделили аирподсы (мне правый, ему левый) и начали сортировать вещи. К утру у входной двери скопилось несколько невысоких башен. Я смотрел на этот хлам, понимая, что его, на самом деле, очень мало (насколько ёмко всё то, что я был готов взять в новую жизнь?). Мы даже мебель не всю забирали — только самое необходимое. Стол, комод, шкаф, кровать.       Зимнее солнце проваливалось внутрь кубков и ослепляло дрожащими бликами. Я вздохнул и запечатал коробку широким малярным скотчем. Подписал кислотным маркером: ЮРА ТРОФЕИ       Всё было готово к полудню. Бэк разговаривал по телефону, вызывая к подъезду такси. Я сидел на коврике у двери, прямо как полдня назад, с не надетым на одну ногу кроссовком, и зачарованно глазел в сторону комнат. Стены гудели от мороза и потрескивали холодные окна. По полу гулял сквозняк. Дверь ванной была приоткрыта — всё самое плохое забиралось туда днём, когда квартира была полна света. Сейчас оно смотрело мне в глаза, не веря, что всё заканчивается так. Я боялся разорвать зрительный контакт.       Напрягал слух изо всей дури. Кажется, там шумела стиралка.       Как стиралка может шуметь, удивился я, если она стоит рядом со мной, спрятанная под полупрозрачным полиэтиленом.       Ущипнул себя за руку. Ай.       — Ну, вроде, всё, — сказал Бэк, пряча телеф в карман.       Мы вынесли вещи за порог. Потом я закрыл двери в то место, где прожил добрых четырнадцать лет. За дверями этими остался кровавый пол и затопленная ванная, застиранный оранжевый халат, нервные срывы из-за математики и взмахи острого над запястьем.       Я закрыл их, не колеблясь, и не открывал с тех пор ни разу.       — Байк забирать не будешь? — задал я рандомный вопрос, когда мы вышли на улицу; байк Бэка стоял в старом гараже за три улицы от нашей; парень грустно пожал плечами.       — Нет у меня больше байка.       Я попытался считать его эмоции, но они были спрятаны за объёмным шарфом.       — Мне надо спрашивать, почему?       — Дядя отобрал, — через не хочу ответил он. — Отчим его надоумил. Я снова со всеми пересрался. Вот тут уже не спрашивай.       Я не спрашивал.       В новой (старой) квартире были высокие потолки. Просторная комната с кухней и маленькой тесной ванной. Обои были светлые, простые, с незамысловатым геометрическим узором. Уходя, квартиранты оставили нам скрипящие двери, затёртый в некоторых местах линолеум, плесень в затирке между кафелем и мелкие бытовые предметы типа мятой ложечки для обуви. Всё это было неважно.       Первым, что я услышал, когда вошёл в прихожую, была тишина.       А первым, что увидел — свет. Его было слишком много для маленькой однушки; так много, что комната трещала по швам. Окна, выходящие на лысый парк, были большие, почти до пола. Алтын отметил отсутствие балкона — расстроился. Балкон для него — вторая по посещаемости комната; курилка. Я сказал, что у дома есть общий балкон, вполне чистый и кайфовый, но он пробурчал, что я не понимаю и это другое.       Больше всего я боялся, что притащу старый дом с собой. Что всё, чего я шугался всё это время, был я и только я. Потому что это невозможно — сбежать от самого себя. Я прислушивался к звукам в комнате, но пока что там было светло, высоко от шумных дорог и на первый вид безопасно. Можно было выдохнуть с облегчением.       Перетащив все вещи, мы подключили холодильник с плитой. Пока я кипятил чайник на полу, Бэк набивал воздухом широкий воздушный матрас. Что-то из разряда тех, что люди берут на речку — плавают на нём, загорают и с восторгом юзают встроенный подстаканник для пива.       Когда матрас был надут под завязку, мы плюхнулись на него с двух сторон, спружинив, как на батуте.       — Вон там, — я указал в угол комнаты. — Хочу беговую дорожку. Вот тут будет шкаф… ну не шкаф, а открытый гардероб. Зеркало в пол. Коврик круглый вот здесь. Бамбуковые жалюзи… — фантазия вмиг обрисовала идеально вылизанную комнату прямо с обложек каталогов, а потом думать стало как-то сложно. Глаза слипались. Разлеплять их уже не хотелось; я заснул под справедливое замечание Бэка, что шторы попизже будут.       А проснулся от неприятного звука — парень распаковывал коробку с посудой, отдирая от картона скотч. За окном было что-то типа вечера. Или ночи. Зимой темно большую часть суток, утро или ночь — не разберёшь.       Бэк выглядел что-то невесело. Я напомнил себе, что он не спит вторые сутки просто потому, что мне вздумалось сойти с ума среди ночи. Ночник стоял на полу возле матраса с моей стороны. Включенный. От таких нелепых проявлений заботы у меня сжималось сердце.       — Это всё завтра разберём, — решил я, оглядывая гору запечатанных коробок в прихожей. — Отдохни немного, а я за едой сгоняю. Заявки, кстати, принимаются.       — Макароны по-флотски, — не думая, ответил он.       — Лады, — я не удержался и, собрав тёмную чёлку рукой, поцеловал в тёплый лоб. — Макароны так макароны.       Во внутреннем дворе нашего жилого комплекса нашёлся крытый каток. Это было баскетбольное поле, спрятанное под навесом и залитое водой на зиму. Я даже специально походил по нему — проверял, норм ли лёд. С моим родным катком он даже рядом не стоял — слишком маленький и залит немного хреново, но кататься, вроде, можно. Тупо для разминки или от нечего делать.       Я рассказал об этом Бэку, пока обжаривал фарш. Он помешивал кипящие спагетти.       — Классно, — сказал. — Будем иногда кататься.       — Ты взял с собой коньки?       — Эм… — он немного нахмурился. — Ну да. А с чего бы мне их не брать?       — Я думал, ты бросил катание.       Он удивился ещё сильнее.       — А я его бросал?       Вот как интересно получается.       Мне казалось, эта тема — табу. Что причина его отставки — это что-то больное и сакральное; что-то, о чём он будет рассказывать с трудом. Я даже самого себя заставлял не размышлять об этом, но Алтын говорил так непринуждённо, будто это совсем ничего не значило (с таким видом говорят о погоде). Я воспринял его реакцию как зелёный свет и решил немедленно этим воспользоваться.       — Ты же слился с Олимпиады.       — Ну да, — пожал плечами Алтын. — Но это не одно и то же. Я всё ещё люблю катание. Мне просто не нравится, что его оценивает кто-то, кто не я. А в сборной постоянно оценивают. Тренер, судьи, все дела. Мне вот тренер постоянно говорит про переходы, так не делай, то не делай… а мне вообще похуй, на переходы эти.       «Спорим, — сказала как-то раз Мила. — Что ты не заметил, как он налажал в начале»       — Совершенству нет предела, — буркнул я; Отабек поморщился.       — Ну, раз нет, то зачем париться-то? Мне нравится делать так, как я делаю. Все так гонят меня из зоны комфорта, а мне в ней уютно… — его голос ненадолго притих. — Ты говорил мне делать так, как хочется.       Я бросил на него взгляд через плечо. Уголки бэковых губ были приподняты в слабой улыбке. Он мечтательно помешивал спагетти и морщился от пара в глаза. Такой спокойный и умиротворённый. В его словах не было ни грамма сожаления, и я вдруг понял, что бесконечно рад за него. Мне нравится видеть, как он расцветает.       На долю секунды в голову закралось сомнение: Бэк ведь такой пиздатый фигурист, очень многогранный и талантливый, и как же много всего он теряет… едва подумав об этом, я сразу одёрнул себя — стопэ. Ему так нравится, а значит, это правильно.       В то же время было сложно представить, чтобы я когда-нибудь отказался от Олимпиады.       — Со мной такое не прокатит.       Алтын посмотрел на меня секунду и снова вернулся к макаронам.       — Ты зависим.       — Да ну?       — От чужого мнения, оценки, поощрения, — кивнул Бэк. — От того, под какой цифрой твое имя и какого цвета медалька.       — Да, — подумав, сказал я. — Так и есть.       И разговор как-то резко ушёл в никуда. Мы ужинали прямо на полу, потому что не собрали стол. И спали той ночью крепко.

***

      Тридцать первого декабря я сходил на последнюю тренировку в году. Она длилась всего ничего. Мы поздравили друг друга с наступающим и разошлись. Мила со мной говорить не хотела — она обиделась, что я ей почему-то не рассказал о возвращении Бэка, хотя как бы не обязан был. Просто один фанакк в инстаграме написал, что нас с Отабеком видели в магните, и её это очень задело.       В тот же вечер она написала мне: ясно теперь, почему ты вчера всю шею шарфом обмотал. И добавила эмоджи каменной рожи. Я ответил этим же эмоджи. Написал: вчера у кого-то был секс и этот кто-то точно не ты.       И всё. Больше она со мной не разговаривала. Даже с нг поздравила как-то тухло.       Мы с Отабеком составили короткий виш-лист на новогодний стол и поехали закупаться в ленту. Бэк толкал тележку, а я сметал с полок продукты. Здесь были огромные очереди, уходящие в продуктовые ряды, и толпа; грязные полы, которые не успевали отдраивать машины, полупустые коробки с мандаринами и пресный джингл беллс в качестве фоновой музыки.       Прошлым вечером Отабек спросил, сколько длятся мои новогодние каникулы. Я ответил, что неделю, и он предложил слетать в Питер. Я согласился. Слишком быстро, пожалуй, но иногда я так сильно засматривался на него, что готов был соглашаться, не слушая. Мы купили билеты и номер в отеле «Санкт-Петербург». Знаю, там зимой холодно и слякотно, а погода вообще не сказка, да и вообще…       Но с Бэком под боком даже помойка сошла бы за курорт, и я подумал, а чё бы нет, в принципе. Хули нам.       Я ждал, пока он взвесит апельсины, разглядывая склад новогодних елок. Они стояли за изгородью, почему-то такие малюсенькие по сравнению с титаническим софидным потолком. Смотрел и вспоминал ту маленькую пластмассовую елочку, мигающую холодной радугой на подоконнике. Провод у той гирлянды был короткий, пришлось подключать удлиннитель. На макушке — звезда. Такая стандартная, позолоченная, с тусклой лампочкой внутри. В глянцевых елочных шарах отражаюсь я и дедушка, накладывающий в тарелку оливье.       Новым годом не пахнет. Пахнет рыбой. Мы молча пялимся в телек.       — Ёлку хочешь?       Я вздрогнул от неожиданности. В тележку упал пакет цитрусовых. Елки в конце коридора агрессивно мигали гирляндами — ад для эпилептика. Я мотнул головой.       — Да нет. Пойдём уже, или новый год прям здесь отмечать придётся.       Очередь выходила за кассы и заканчивалась в отделе со сладким. Она двигалась нереально медленно. Перед глазами мелькали жёвки — с мятой, арбузом, клубникой; обычно я находил их в карманах у Отабека. Он закусывал ими сигареты. Интересно, какой вкус — его любимый? Ставлю на баббл гам. Он даже зубную пасту покупает детскую, потому что она пахнет так же. Умываешься вот рано утром, а с мокрой полки на тебя пялится какой-нибудь Дракоша.       — Юр, — внезапно подал голос Алтын и похлопал меня по плечу. — Сейчас приду, забыл кое-что.       И исчез среди высоких стендов.       Очередь продолжала двигаться. Каждые полминуты я подталкивал тележку на пять сантиметров вперёд, повиснув на ней от скуки. Перечитывал снова и снова сохраненный в закладках рецепт куриной грудки. Спустя десять минут очередь вынырнула из отдела со сладким и максимально приблизилась к кассам. Передо мной было несколько человек, а Бэк так и не вернулся. Я даже успел испугаться, что он вздумал от меня сбежать (ОПЯТЬ), как его высокая фигура выскочила из-за угла, удерживая на плече длинную коробку. Из небольшой щели торчали искусственные иголочки.       Я посмотрел на надпись, на разрисованную елочками упаковку. Загорелся.       — Ты дурак совсем, что ли?       — Ну давай, скажи, что не рад, — закатил глаза парень. — Сам же просил.       — Я ничего не просил!       — Ой да ладно… ты смотрел на её как моя младшая смотрит на куклы винкс, — фыркнул Бэк; я пихнул его в бок. — Мне что, отнести её обратно?       — Не надо обратно, — покраснел я. — Блин, ладно. Я щас…       И сломя голову побежал за игрушками.       Вот как-то так и получилось, что мы провели битый час, собирая эту огромную, пахнущую пластмассой елку. От неё рассыпались иголки, разнесшиеся по всей квартире. Я купил красные елочные шарики, как в рекламе колы, и длинную полутораметровую гирлянду с тремя цветами — тёпло-синим, тёпло-красным и тёпло-жёлтым. Бэк поставил на ноутбуке колдплей.       Рубиновый елочный шар сверкал в руках — шершавый — и оставлял на пальцах блестяшки.       Я глянул мельком на Бэка — он пытался расправить макушку, но непослушные ветки лезли в рот и заставляли морщиться. С кухни пахло запеченной курицей.       Примерно в этот момент — не подгадать, какой — я вдруг почувствовал, как меня окатывает многотонной волной чистого, ни с чем не запятнанного счастья. Как морской прилив, обтекающий пеной ноги, или дуновение ветра с какого-нибудь лавандового поля во Франции. Как салют. Как верхушка бенгальского огня, вспыхнувшая на кончике пламени. Короткая искра — рождение и смерть в одночасье. Искра была такой яркой, что на глазах выступили слезы, и мне пришлось отлучиться на кухню, чтобы вытереть глаза махровым полотенцем.       Красный огонек на духовке подмигивал. Ещё пять минут — и готово. На улице темень ебучая. Чувство, которое я испытал только что, стремительно затухало в груди — я цеплялся за него как мог, оставляя борозды ногтями, но всё равно не сумел спасти. Спустя всего минуту оно ощущалось как что-то далекое и несбыточное — воспоминания из старого фотоальбома.       Я в жизни такого больше не найду.       Почему-то каждая вспышка хорошего в моей голове оставляла послевкусие тоски. И почему-то каждый раз, испытывая что-то сильное, я умирал от усталости внутри.       Бэк громко спросил, где я пропал. Ответил, что проверяю ужин. А потом просто стоял, смотря, как плавится сыр на запеченных куриных ножках. Пусто было. Неожиданно — пусто. Ближе к полуночи мы сервировали пол. Развернули клетчатый плед на полу напротив окна, обставили жрачкой и напитками — пивас для Отабека и лимонная минералка для меня. Получился какой-то пикник. Телефон Алтына жужжал, как пчёлка, и мигал от поступающих сообщений.       — Родственники написывают, — сказал он, мельком пролистав уведомления. — Поздравляют.       У них там уже давно полночь, вспомнил я про часовые пояса. А вслух спросил:       — Это нормально, что ты сейчас здесь, а не с ними?       — Они сами вышвырнули меня.       Я поставил вазу с фруктами рядом с салатницей и посмотрел на парня, оценивая сложность разговора. В шкале угрюмости его рожа находилась где-то между стандартно-угрюмой и угрюмо-грустной. «Мог ли он вернуться ко мне только потому, что некуда было идти? — задумался и сам себя расстроил. — Какой-то безнадёжный сценарий».       — Я вернулся в Москву и пожил у друга несколько дней перед тем, как вернуться к тебе, — как будто прочитав мысли, добавил Бэк.       — Не понял, — возмутился я. — Хочешь сказать, что ты спокойно шатался по городу, пока я, блин, убивался по тебе? А совесть не мучила?       — Я пришёл, когда понял, что могу… — виновато пробурчал он. — Может, и ты меня выгонишь теперь?       — Не надейся, — я прожевал куриное мясо; ощутил на языке вкус майонеза и чуть было не блеванул от него. — Так почему вы поссорились? Или мне всё ещё лучше не спрашивать?       — Ты уже спросил, — отмахнулся Бэк. — Херня какая-то опять. Вынюхали, что я бросаю сборную, и как с цепи сорвались… не хочу это обсуждать, — его руки сжались в кулаки. — Просто тупо классика. Мама сказала, что ничего полезного из меня не выйдет и что ей стрёмно оставлять меня с младшими. Потому что я безответственный.       Я неосознанно потянул к нему руки и яростно встормошил чёрные волосы, превращая их в воронье гнездо. Он сморщился так, как будто навернул стакан лимонного.       — Чё делаешь.       — Ничего. Выключи жужжалку, — он послушно потянулся и сделал пару тыков в экран. — Раз уж так сложилось, что ты здесь, а не там, то и вспоминать о своей ебанутой семье нахуй надо.       Еда съедалась быстро. Мы включили телек и смотрели новогодние выступления. Зверев с Киркоровым пели в дуэт так страстно, что я поверил — засосутся. Не на камеру, так на бэкстейдже. Отабек сидел рядышком, вытянув ноги вперед, и недоуменно хмурил брови.       — Тебе… нравятся такие вещи? — осторожно поинтересовался он.       Я подавился водой.       — Бля, нет. Это просто цирк, причем каждый раз одинаковый… новый год сурка какой-то.       — Тогда почему мы смотрим этот цирк?       — Не знаю, — посмеялся я. — Но это как-то по-ностальгически. Мы с дедушкой всегда смотрели, так что это вроде… традиция, — пробормотал я в своё оправдание и защелках пультом; на мтв шла подборка новогодних клипов.       Мама очень любила песню одну. Что-то вроде «тик-так, часики идут»… она включала это перед новым годом, пока готовила, и тихонько подпевала под нос. Кто поёт — не знаю. Какой-то древний российский гёрлбенд десятилетней давности. Тик-так, повторил в голове мягкий женский вокал, перемешанный с маминым голосом. Часики идут.       Президент сказал: «С новым годом». Я опустил голову на Бэково плечо и тяжело вздохнул. Он спросил:       — Как думаешь, в РФ когда-нибудь поддержат геев?       — Ага, — усмехнулся я. — Надейся до самой смерти. Видеть его не могу… верни клипы обратно, — парень понажимал на кнопки.       — Там то же самое.       — Ну нахуй тогда. Вырубай.       Стало тихо.       Я попытался описать этот новый год, и вот, что пришло на ум: попытка абстрагироваться. От глупых родственников, от глупых мыслей, от холода.       В окне отражалась ёлка. Подмигивала тёплым светом. Где-то за матрасом переливался мандариновым ночник. На плече Бэка было жестко, но уютно, и мне вдруг так сильно захотелось сказать, что я люблю его, как за окнами взорвались фейерверки. «Прикинь, — сказал парень. — Кто-то специально ждал полуночи, чтобы пустить салют первым. Наверняка отморозил всю жопу». Бляха, подумалось мне. Ты такой нелепый, Отабек Алтын. Я чуть было не сморозил кое-что очень романтичное…       Салюты вспыхивали и таяли в воздухе. В прошлый раз мне было сложно уследить за ними с земли, а сейчас они были как на ладони. С двенадцатого этажа это выглядело в сто раз круче и красивее. Жалко, дедушка этого не видит. У них с Бэком была взаимная неприязнь, но я все равно хотел видеть их вместе — по разные стороны новогоднего стола. Когда-то, год назад, я мечтал, чтобы они подружились. Чтобы дедушка подошёл ко мне как-нибудь вечером, погладил по голове и сказал: а знаешь, он хороший парень…       Я скучал по дедушке так, как будто он был моей частью тела. И по родителям скучал. По маме — особенно. Тик-так, пропел в голове её тихий голос. Тик-так, часики, что-то там стрелки… Ла-ла-ла. Я отдал бы всё на свете, чтобы услышать её голос ещё раз, и отдал бы дважды — за её объятия. Я расползся по плечу Бэка, провожая взглядом очередной салют. У него такой тёплый бок и бёдра.       — Пойдём погуляем, — вдруг произнёс его голос. — Покатаемся на том катке.       — Придумал тоже, — фыркнул я; секунду назад мне было так грустно, что я думал — пущу слезу, но Бэку удалось испортить даже этот идеально-печальный момент, оборвав его за три вдоха до пика. — Ночь уже вообще-то.       Отабек опустил глаза и хитровыебанно выгнул бровь.       — Нас это что, останавливало когда-нибудь?       Он прав, хмыкнул я. Вообще не останавливало.       Каток был пустой и заброшенный. К бортикам, огибающим его, прибило вчерашнюю метель, поэтому через калитку пришлось просто перепрыгнуть. Где-то вдалеке слышались громкие взрывы салютов — и я невольно сравнил это со звуками войны. Мне в детстве всегда казалось, что это где-то сбрасывают бомбы. Оценивающе проехав пару-тройку кругов, я решил, что кататься здесь, в принципе, нормально.       Отабек спросил, закончил ли я свою хореографию. Я ответил, что да, и он попросил показать. Без музыки это было сложно — я останавливался то и дело, не зная, попадаю ли в ритм, ещё поле было слишком маленьким, не разогнаться. Поэтому я тормозил время от времени и ронял неловкое «а потом что-то типа…» или «а здесь вот так будет». Ближе к концу сердце неприятно прострелило, и я остановился, чтобы отдышаться.       Это всё из-за жрачки на ночь. Из-за тупой курицы в майонезе. Майонез.       — Ты уверен, что хочешь участвовать? — обеспокоенно поинтересовался Алтын, подъезжая ближе, — В смысле, ты на ногах едва стоишь, — я простонал что-то в стиле «ебаный в рот, не начинай опять…» — Когда ты в последний раз был в больнице?       — Недавно.       — И как?       — Ну, — обеспокоенные взгляды врачей. — Ничего такого.       — Понятно, — недовольно хмыкнул парень. — Всё, как всегда, понятно.       Он подождал, когда я выпрямлюсь, и внезапно подхватил на руки — то ли на плечо, то ли подмышку. Я недовольно задрыгал ногами.       — Куда?!       — Примерно так я носил девчонок, когда были парные катания, — насмешливо пояснил Алтын и поднял меня ещё выше как ебаного Симбу.       — Но я-то не девчонка!       — Ты, — усмехнувшись, поправил он. — Упрямый твердолобый баран.       — Поставь меня, — всхлипнул я, вцепившись в холодные уши. Он зашипел.       — Блять, только не уши… — и замотал головой, как псина, избавляющаяся от кусачей блохи. — Больно! Пусти!       — Ты меня тоже отпусти! — пропыхтел я, оттягивая мочки в разные стороны.       — Кувыркну тебя сейчас!       — Я тебе щас покажу кувыркну! Нет, реально, отпусти уж-       Тут он сделал что-то невероятное — какое-то быстрое движение. Мир резко сделал толчок — небо поменялось с землёй, я едва не расчесал носом лёд. Падение казалось неотвратимым, и я обхватил Бэкову голову, чтобы удержаться на весу. Он заорал о том, что это не так делается, прошёл вперёд вслепую, заплетаясь в ногах и поскользнулся на ровном месте. Я ебнулся прямо в сугроб. Забултыхался, как маленький беспомощный жучок. Угарая, Отабек скатился вбок и сделал гигантского ангела.       Продолжали орать салюты. Я провёл по лицу, очищая от снежинок глаза, и посмотрел на него. Лежит, говнюк, и смеётся. Глаза — полумесяцы. Щёки красные, как у матрёшки. Боже, подумал я. Божебожебоже. Мы прям как в каком-нибудь фильме… как Бэлла с Эдвардом, только геи. Видя его красивую улыбку, я ставил под сомнение факт, что все атомы собрались в нас случайно.       Не бывает таких прекрасных случайностей.       — Бэк.       — М?       — Когда ты влюбился в меня?       Его уши стали пунцовыми, и Алтын перевёл глаза на небо с таким видом, как будто оно могло грохнуться в любой момент.       — С первого взгляда.       — Правда? — растерялся я. — Мы ведь были совсем детьми.       — Тогда я не понял, что это такое. В том лагере. Ты показался мне прикольным, и я захотел подружиться, но мы попали в разные отряды. А потом мы разминулись сменами. Ты уехал, а я тебя ещё вконтакте искал, но фамилию вспомнить не мог; помнил только, что ты Юра. Потом видел тебя пару раз по телевизору, — он прикрыл глаза и потёр замерзшие ладони. — Потом мы пересеклись на соревнованиях, но я не решился подойти. О чём нам говорить-то вообще? В тот вечер я нашел тебя в инсте, но ты не отвечал в директе. Ну, а потом… я решил переехать в Москву.       Я вспомнил, как он сталкерил меня первое время. Ходил по пятам и уговаривал прогуляться. Что за романтик недоделанный.       — Ты просто хотел потусить?       — Ну, типа того, — смутился Алтын. — А потом ты врезался в меня на льду.       — Это ты в меня втрескался, — поспешил напомнить я.       — Да. Я в тебя втрескался, — внезапно серьёзно сказал он, глядя на меня, не мигая, — Упал в твои глаза и до сих пор, наверное, падаю, — я понял, что не чувствую холода — лицо закипало от жара; того гляди засвистит. — Тем днём я впервые дрочил на гей порно.       — Бэка! — заржал я и потер горсть снега об его лицо; он зафырчал. — Ну ты и дебил!       Он отплевался.       — Да… пфх… Выходи за меня.       Из меня выбило новую волну ржача.       — Ну всё, пиво в голову ударило, — посмеялся я, краснея, как рак, и приподнялся над сугробом. — Пойдём домой уже.       Я хотел было встать на ноги, но он дёрнул меня за рукав, приземляя обратно на снег.       — Нет, — сказал. — Я серьёзно.       Мне вдруг тоже стало серьёзно. Типа… чё?       — Бэка, — начал я, желая достучаться до его пьяного безрассудного мозга, — Ты перебухал сегодня сильно.       — Тоже верно, — согласился парень. — Но это не из-за этого… — залепетал он, как будто оправдываясь. — То есть, это тоже чуть-чуть, но в основном нет… Я думал об этом давно. С тех пор, как мы стали жить вместе.       «Нам только пожениться остаётся» — как бы в шутку сказал он тогда. Помню, отчитал его за хреновое чувство юмора. В тот раз я не нашёл ни намёка на то, что в этой шутке нет ни капли шутки. Только сто процентов правды. И сейчас он смотрел на меня своими пиздатыми чёрными глазами, всерьёз ожидая ответа. Я затянул шнурок на худи — воротник плотно обтянул кольцом шею.       — Ты… реально?       — Да.       Я смотрел на него, а он — на меня, мы оба — два выкидыша в этот стрёмный вонючий мир. И, кажется, один выкидыш только что сделал другому предложение. Я медленно втянул воздух в себя.       — Ты знаешь, что такое брак. Знаешь же? — он кивнул. — Странный, непонятный союз с какими-то сомнительными привилегиями.       — Я понял, — губы Бэка болезненно дрогнули. — Это значит «нет»?       Да блять.       — Я такого не говорил! Просто спрашиваю, зачем тебе штамп в паспорте, от которого никому ни холодно ни горячо.       — Я просто хочу, окей? — повысил голос Алтын. — Просто хочу, чтобы ты был моим мужем. Мне нужен штамп в паспорте, потому что это будет значить, что ты — мой! Ясно?       — Ясно! — рявкнул я, чувствуя, как в голову ударяет жар.       — Ну и что?!       Я растерянно пялился на его блестючие глаза и сжатые в прямую губы. От красных ушей валил пар. Замерзшие ладони взволнованно теребили край куртки. Он мне реально предложение делает. Трясётся от волнения, но делает. Прям вот так, без кольца и ресторана.       — К твоему сведению, — подал голос я, заставив его дёрнуться. — В России не женят геев. В Казанхстане тоже. Забыл?       — Канада женит, — мгновенно отреагировал Отабек и пояснил, — Я гуглил.       ОН ГУГЛИЛ       Во мне включилось ускоренное умирание.       — Когда мы вернёмся в Россию, это всё аннулируется. Не будет никаких поблажек.       — Мне вообще насрать на поблажки, — немного отчаянно проговорил Отабек. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?.. Хочешь, на колено встану? Сейчас встану.       Он завозился, а у меня в голове мгновенно среагировала сирена. Сделай он это, я взорвусь от преизбытка эмоций.       — Перестань, — я потянул его вниз за шею; Бэк утонул затылком в снегу и быстро отвёл взгляд; ресницы его дрожали, на них таял мягкий снег. Чего ты так волнуешься, мысленно вздохнул я, чего переживаешь… как сильно ты, придурок, любишь меня?       Я про женитьбу никогда не думал, но думать об этом оказалось неожиданно приятно.       Просто пиздец какой-то происходит, если честно.       — Я просто хочу, чтобы ты был моим, — тихо сказал Алтын. — Во всех существующих смыслах.       — Я и так твой.       — А так будешь ещё больше моим, — упорно зациклился он; моё сердце крошилось просто в хламище — ненавижу его способность говорить складно, когда надо; ненавижу, ненавижу, ненавижу. — Тебе от этого противно?       — Нет! Конечно, нет, тупорылый, — я был таким горячим, что подо мной, кажется, таял снег. Таял и превращался в озеро. Немного помедлив, Отабек наклонился вперёд, чтобы поцеловать в ямочку под губой; я задохнулся. Капля мёда на языке. Он ласково потёрся об меня щекой и несмело заглянул в глаза.       — Эм… Ну, так ты выйдешь за меня?       — Ну типа да, — проговорил я, чувствуя себя самым тупым и одновременно самым влюблённым челом на свете. — Ну выйду.       Я ведь за ним на край света пойду, а тут какой-то замуж.       Бэк улыбнулся и сморгнул с ресниц талый снег.       — Классно…