Холодные окна

      Отабек рубил с плеча.       Про таких говорится — неймётся       Он ввалился в квартиру, когда я пытался оттереть с линолеума след от стоящего там ранее шкафа. Стряхивая с ног тяжелые берцы, парень всучил мне крохотный бирюзовый пакетик, и я, не думая, заглянул внутрь. На бумажном дне лежала крохотная коробочка — тоже бирюзовая, перевязанная белоснежной лентой.       Кольца, которые он купил, были простые, серебряные, со сверкающим камушком в середине. Прямо как стразы на моём олимпийском костюме, хмыкнул я, примеряя кольцо на палец. Только там — стекляшки, а здесь — настоящий бриллиант.       Повертев в руках красивую упаковку, я мгновенно словил микроинфаркт.       — Это что, Тиффани?!       Алтын посмотрел на меня как на безмозглого оленя.       — А где их ещё покупать? — озадачился. — В подземном переходе, что ли?       — Это ведь все твои деньги, — разозлился я и нашарил на дне пакета чек, однако цену рассмотреть не успел — Бэк выдернул его из рук и быстро-быстро смял в комочек; я закатил глаза. — Да и пофиг, на сайте посмотрю.       — Ну и чего ты злишься? — обиженно поинтересовался он. — Это ведь один раз — на всю жизнь. Какая разница, сколько они стоят?       Я хотел пояснить, какая мне была разница. Такая, что он жил в моей квартире и ел еду, приготовленную мной на мои же сбережения. Такая, что у него тут ничего своего, кроме гитары и чемодана с одеждой. Такая, что он был безработным, но тратил свои последние накопления на два идиотских кольца от Тиффани & Ко.       Детский сад, но на каком-то катастрофическом уровне.       Я пропустил всё это через себя, выдохнул смиренно. И вместо справедливого мозгоёбства крепко обнял Алтына, мямля на ухо «Спасибо». Ну да, он король тупиц — но разве это секрет для меня? Пора было признаться себе: я — тряпка, и я прощу Бэку что угодно просто потому, что он меня любит. И люблю я его потому, что он любит меня. И я был готов удовлетворять все его хотелки: готовить его любимую еду, покупать ему новую одежду, оплачивать его подписку на Нетфликс… а если Олимпиада пройдёт успешно (а она должна была), я куплю ему хороший микрофон, куплю клавишные, куплю студию для звукозаписи.       Куплю ему классный байк. И в принципе всё, что попросит.

***

      В начале января мне открылся новый, сомнительный вид романтики — целоваться в туалете аэропорта, запихнувшись в просторную кабинку, путаясь ногами на чёрном кафеле с дешёвым закосом под мрамор. Целоваться по-взрослому, долго, взатяг, с ползающими повсюду руками, царапая язык об колючую щетину на смуглом подбородке. Кусая бэковы горячие губы, я упёрся ладонями в шарнирную дверцу с наклейкой мультяшного унитаза, умоляющего не выбрасывать в него туалетную бумагу. Кто-то рядом дописал черным маркером: бумаги здесь нет!!! Я отвечал на поцелуй с пылом, а в поплывшей от жара голове мелькала, как заевшая киноплёнка, мысль: блин, главное не забыть помыть руки…       Это был как медовый месяц, только длился он всего неделю.       В Петербурге тем временем шёл снег. Было слякотно, но тепло. В первую очередь мы засунули нос на самые модные питерские улицы и сфоткались на фоне Исаакиевского, а потом завернули в кафешку. Сидели, разговаривали, и я не сводил с него взгляда, помешивая облепиховый чай, всё глазел, как на восьмое чудо света, и радовался, но вместе с тем опасался этого странного затишья перед бурей.       Потом мы гуляли, я невольно косил взгляд на его руку. Отчего-то так сильно хотелось держаться за неё, за эти замёрзшие пальцы, торчащие из рукава кожанки. Сжимать их в ладони и греть. За нами тащилась кучка тихо попискивающих девчонок, снимающих типа исподтишка (хотя хуй знает, можно ли так назвать наглейшую съемку со спины). Завтра эти фотки попадут в какой-нибудь фан-аккаунт. Я думал о том, какую подпись они присобачат на этот раз.       Плибеки ис риал. Но так, вроде, уже говорить немодно.       В последнее время в интернетах велись споры о том, альфа я или всё-таки омежка. А ещё о том, хард я или софт. Фанатки писали: конечно, хард (но не забывали добавлять: очаровательный омежка-сладкоежка, очень дерзкий, но это только снаружи так, а на деле… цундере, в общем). И решали всем коллективом, какая у меня эстетика: е-бой, грандж, софткор? А у меня эстетики не было — мне даже до полноценной личности не хватало чуть больше половины.       Ближе к ночи мы вернулись в отель, обдуваемый ветром на берегу Невы. Наша комната была чистой и просторной, полной синего цвета. С большой двуспальной кроватью, окнами с видом на реку и ванной комнатой с джакузи. Не то, чтобы я никогда не купался в таких, но щекотные пузырьки из-под пены — это всегда круто. Мы с Алтыном забрались в одну воду, намылили друг другу головы по очереди. Целовали щеки, морщась от вкуса мыла на языке, потом брились в умиротворенном молчании. Я с удивлением отметил, что меняю бритвенные станки всё чаще, и косо поглядел на Бэка.       — А что, если я отращу бороду?       Он оторвался от начищения зубов.       — Я буду любить эту бороду.       Я чуток порозовел и плеснул в него ароматной пеной.       — А если она будет большой и густой?       — Значит, ты будешь как Тор, — связал Отабек несвязуемое. — И я полюблю тебя ещё больше.       — Ну дурак, — вздохнул я, прекрасно зная, что с такой генетикой мне пышной бороды не видать. Отабеков максимализм я, однако, оценил.       В этот вечер мне ударило в голову — я хотел его так, что едва дышал. До белого шума в глазах. Мы занимались любовью за плотно задёрнутыми шторами, затыкая друг другу рты ладонями. Последним, о чем я думал осмысленно, было то, что мои ноги охуительно смотрятся на бэковых плечах. Как будто ямочки в моих коленях были созданы ну вот как раз для этого. «Как влитые» — туманно подумал я, а дальше всё покатилось кубарём. Мокрые от слюны соски горели адским пламенем, в животе извергался вулкан. Комнату наполняли звуки, бьющие все топы по пошлости. Меня штормило так, как будто на нервах играл Паганини — до слепоты, до оглушения, до выброса из собственного тела.       Я тянулся к нему; жался, жалея, что не могу врасти, нырнуть ему под рёбра и стать, наконец-то, одним целым. «Такое ненормальное желание» — хрипел, зажав зубами кожу на бэковой шее. Его рука вдавливала мою в матрас так яростно, что казалось — сломает. На смуглом пальце блестело кольцо стоимостью с его любимую гитару.       Отабек пялил, я пялился в потолок.       Под ним дрожало северное сияние.       На следующий день мы пошли в Эрмитаж. Потому что как это так — в Петербург, да без этого? Стоптали все ноги возле скучных масляных пейзажей, а затем и вовсе потерялись, пока искали местный буфет. Потом сидели на скамейке в холле, пили кофе со сникерсом, дискутировали — почему у всех этих портретных людей как будто бы одно лицо? Словно в прошлом жили какие-то другие, совсем отличные от нас человеческие породы — безбровные, с носом крючком и губами-бантиками. «Они все вымерли, — отрешённо подумал я и слизал с кончиков пальцев остатки шоколада. — И мы никогда таких больше не увидим — они, может, были совсем не такими… может, художник лукавил. Но я сейчас уже не узнаю, после них остались только портреты. А после меня останется хоть что-то?»       —  Там в соседнем крыле выставка русского авангарда, — Бэк кивнул на гигантский постер на противположной стороне холла. — Заглянем?       И мы смотрели воочию на работы Кандинского, Малевича, Лисицкого. Такие непонятные, супрематично абстрактные, по-кубистски футуристичные образы, которые мне почему-то удавалось чувствовать. Они выглядели, как мои сны, и я чувствовал такую дикую близость, которую не смог ощутить, пялясь на бесконечные портреты былой дворцовой знати. Отабек стоял, сгорбившись, возле аккуратных табличек и пытался найти в них толкование всего этого авангардистского безумия.       — Ты понимаешь в этой каше хоть что-нибудь? — он махнул на шестую композицию Кандинского.       Я усмехнулся.       — А что ты там разглядеть пытаешься? Девочку, стол и персики?       — Не знаю. Да хоть что-нибудь, — Алтын подошёл к картине так близко, как того позволяло ограждение, фыркнул. — Зачем так рисовать, чтобы ничего понятно не было?       — Ты не понимай. Ты чувствуй.       Отабек оторвался от разглядывания грязно-розовых пятен и повернулся ко мне.       — А ты чувствуешь?       — Чувствую.       — А что, если не секрет?       Я снова посмотрел на картину — хаотичные, красочные штрихи. Методичные, нарочито случайные прорези, оставленные мной на моём же теле.       — Да хер знает… Но я бы смотрел и смотрел, если честно. И чувствовал бы, наверное, разное. А может, здесь нет чего-то одного, что Кандинский хотел передать? Может, он хотел разбудить в зрителе его собственные глубинные эмоции?       — Ой как заговорил, — закатил глаза Отабек и, подойдя поближе, обнял меня, закутывая с ног до головы в мягкое, пушистое тепло.       Я испуганно закрутил головой, но не нашёл вокруг других посетителей. Все они уставали где-то между Караваджо и Рубенсом и до абстракционизма, как и до другого корпуса в частности, уже не добирались. Воздух в музее был чистый, идеальной температуры и влаги. Непонятные кляксы с картин с осуждением наблюдали, как Бэк украдкой целует меня в шею. Поцелуй этот был прицельным, и от места, где коснулись его сухие губы, по коже прошлась тёплая рябь.       — Хватит, — не выдержал я и отстранился, поспешно подбирая с пола свой упавший рюкзак. — Тут камеры.       Туда, где не было предательских камер, мы свалили в середине ночи — в один популярный среди местных гей-бар, о котором я узнал из твиттера. В нём было удивительно много людей, и музыка играла слишком громко — я не любил такие типы тусовок. Мне больше нравилось в том баре, в котором работал Алтын — там уютно, есть вкусный кофе… Передо мною на крохотном столике стоял стакан апельсинового сока со льдом, перед Бэком — банановое пиво. Его рука покоилась у меня на плече, то и дело перемещаясь на затылок, массируя кожу головы подушечками пальцев, успокаивая. Сидеть в обнимку при всех было стрёмно, отчего я так и норовил отпрыгнуть, но сильная алтынова хватка железно держала меня при себе. Бэк уговаривал:       — Давай поцелуемся?       — Не хочу, — буркнул я, оглядывая болтающихся на танцполе мужчин. — Люди смотрят.       — Юра, — сказал он мне поучительным тоном и притянул к себе за подбородок. — Гей-бары существуют потому, что целоваться там безопасно.       — А мне все равно неприятно, когда смотрят… — продолжил настаивать я, но его тёплые губы были так близко, что я сам не заметил, как прижался к ним, прикрыв глаза. Цвет от пульсирующей подсветки пробирался сквозь веки, обжигая сетчатку глаза — красный, синий, фиолетовый. На заднем плане играли Манескины — стрелою в мозг. Тело горело дьявольским пламенем, где-то в горле всё ещё кислился апельсиновый вкус, большие руки гладили меня по плечам, по спине, по бёдрам. Я не дышал. Я чувствовал себя живым. Я чувствовал себя любимым. «Пусть это не заканчивается! — с надрывом разносилось в пустой голове. — Пожалуйста, пусть это никогда, никогда, никогда никогда не заканчивается…». Но всё хорошее в моей жизни кончалось слишком быстро, и мы покинули бар к утру после его закрытия.       «Почему я не могу просто взять и поцеловать тебя вот прям щас? — возмущался опьяневший Отабек, пока мы шагали по заснеженному мосту. — Почему ты обязан носить обручальное кольцо на шее… как какую-то хрень из магазина с… приколюхами? Там у мака мужик девку целовал. Едва душу из неё не высосал, ты видел? — я устало кивал. — А нам так нельзя. Отпиздят… — и вдруг сжал мою руку так, что я пискнул. — Нет, это я их отпизжу, если тебя кто-то хоть пальцем коснётся… ненавижу этот мир, эту систему, понимаешь? не на ви жу. Оно тут всё злое, грязное, плохое...»       Я слушал этот пьяный бред и радовался своей пожизненной трезвости. Всё таки у Бэка был бзик на это. Ему непременно хотелось, чтобы весь мир нас под венцом увидел - и ни слова дурного не сказал. Я тоже этого хотел, но из тактики "бей, беги или замри" всегда выбирал последнее - не высовывайся, не говори, не показывай. Прячь этот секрет под воротом своей футболки, как прячешь свои порезы. Может быть, это было даже к лучшему, что в этом плане мы с Отабеком были разными... в нём было намного больше смелости, которую следовало лишь чуть-чуть раскрыть.       В один из последних вечеров мы поехали на Кронштадт.        (в какой-то момент в моей жизни стало слишком много «мы»)       Холодно было так, что пальцы на ногах отваливались — ни один нормальный человек в такую погоду из дома не высунется, только мы, блин, два искателя впечатлений. Вода была покрыта тонким слоем льда, поломанного ближе к берегу. Вокруг херовы сугробы да камни. Бэк поинтересовался, обязательно ли называть всё херовым. Я ответил, что да — херов холод, херов снег, херова жизнь, херово всё. Мои губы, с его слов, были синими, и он битые пять минут слюнявил их, оправдываясь тем, что греет.       Закат пришёл слишком рано. Скомканный, грязный, серый. Мы расселись на рюкзаках, разглядывая темную воду; я окунул в неё руку и задумчиво облизал мокрые пальцы. Отабек заёрзал по камню.       — Чего ты делаешь?       — Блин, — разочаровался я. — Она не солёная.       — Я читал где-то, что она солёная на глубине, но очень-очень мало, — он оттянул край шарфа и бережно вытер им мою руку. — А ты хотел, чтобы была солёная?       Я пожал плечами. Подумал.       — Это у меня что-то вроде мечты — увидеть зимнее море. Чтобы там был снег вперемешку с песком и волны, — я внимательно оглядел водные просторы, покрытые мертвым льдом. — Но это тоже очень, очень круто, — и слабо улыбнулся ему. — Спасибо.       Его брови слегка надломились.       — Ты выглядишь очень грустным, — я захотел возразить: хера с два я из-за такой фигни расстроюсь. — С тех пор, как мы помирились. Ты никогда улыбкой не светил, но в последнее время — особенно. Как будто… — задумался; собрал пальцами немного снега. — Как будто тебе больно дышать.       Я молча смотрел, как солнце затягивает за горизонт. Алтын выждал немного.       — Ю-ра.       — Мне не больно дышать.       Он терпеливо выдохнул.       — Я знаю. Это было образно, — серые облака затянули последний кусок цветного неба. — Ты сам не замечаешь, я замечаю. Будто ты только делаешь вид, что чувствуешь, — я ответил тишиной; мне не нравился этот разговор. — Юра.       — С моими чувствами всё в порядке, — я нарисовал смайлик на припорошенном снегом камне и быстро стёр его. — Я просто устал.       — Меня пугает это твоё «устал», — признался парень. — Ты употребляешь его в жутком контексте, — я молчал в надежде, что тема сольётся в никуда. — Ты говоришь, что не боишься смерти, но в своих кошмарах ты лежишь в гробу.       Возможно, это «не боюсь, но и не хочу». Или «хочу, но всё-таки боюсь». Я не определился. В любом случае, рассуждать о таком не хотелось. От бэковых слов трещала голова. Я фыркнул.       — Нам обязательно говорить об этом на свидании?       Алтын поразмыслил и пришел к выводу, что тема действительно не лучшая.       — Ладно, извини. Мне просто боязно. Понятия не имею, что происходит в твоей голове. Наверное, что-то очень страшное.       — Наверное, — сухо согласился я и поднялся. — Пойдём.       — Куда?       — На автобус опоздаем.       Вот так всё как-то неловко получилось. Я ехал у окна, прилипнув лбом к стеклу, и притворялся спящим.       Мне не больно дышать — тяжело. В последнее время всё даётся с трудом. Иногда мне приходится уговаривать себя делать вдох (потому что иначе не последует выдоха). И каждая эмоция, хорошая они или плохая, это тяжело, просто ужасно. Внутри слишком много ничего. Это так странно, быть переполненным пустотой.       В номере отеля я выпил лимонной воды из мини-бара, принял душ и упал в кровать. Бэк стянул свитер через верх, обнажая покусанную шею, и присел у изголовья на колени. Выглядел он как беспокойная псина, понимающая, что хозяин не вернётся домой.       Вот зачем ты полез мне в душу. Зачем затронул, встревожил, разворошил? Теперь я рефлексирую. Рефлексия рефлексии. «Ты слишком глубоко закапываешься и путаешься в том, что видишь» — сказала той ночью Мила. А чё, а в смысле. Как по-другому-то? Я всю жизнь могу прожить, умирая от чувств, в которых даже не могу разобраться — разве так можно?       — Я испортил поездку? — виновато спросил Отабек и стал ещё больше похож на собаку.       Я закатил глаза.       — Не испортил ты ничего. Если честно, это были мои самые счастливые каникулы.       — У нас будет много счастливых каникул, — уверенно сказал Отабек и улыбнулся.       Я полночи потом лежал, пытался заставить себя в это поверить.

***

      Новая волна кошмаров началась спустя пару дней после возвращения в Москву.       Волна, прилив, цунами.       Я проснулся в шесть сорок один из-за трезвонящего вовсю телефона — худший вариант пробуждения. Глаза залепило засохшим гноем; я потёр веки, сдирая его с ресниц. Бэк сонно дотянулся до моего айфона, с трудом держа один глаз открытым; я промычал:       — Кто там?..       Он прищурился, вчитываясь в незнакомые цифры.       — Хуй знает. Какой-то левый номер.       — Сбрось, — звонок смолк.       Я подкатился к Отабеку, сладко причмокивая, и устроился на широком плече. Мне это офигеть как нравилось — лежать, как припаянные, в обнимку; сплетать пальцы, целоваться, нежиться. Нежиться — слово такое подходящее… Глаза слипались, накатывала приятная дрёма, но не успело пройти и минуты, как телефон зазвонил опять. «Да ёб твою мать!» — простонал я, пиная одеяло в сторону. Судя по всему, кому-то было важно, чтобы я вот так несправедливо не выспался. Отобрав у парня телефон, я внимательно посмотрел на номер.       Сонливость испарилась в мгновение.       Этот человек… просто мда. Всадник апокалипсиса. Никогда не приносит хорошего.       — Это он, — сказал я, и Алтын всё понял.       При нём я не называл Виктора по имени — иначе у Отабека начинались неконтролируемые приступы раздражения. Пока мы бестолково пялились друг на друга, звонок сбросился автоматически, но тут же разразился вновь. Бэк встревоженно сел на матрасе.       — Поставь на громкую.       Я кивнул и провёл по экрану. Ладони мгновенно вспотели. На заднем фоне вибрировал автомобильный гул и монотонно щелкал поворотник. Двести метров вперед — подсказал женский голос яндекс-навигатора. А потом — поверните направо.       — Что ты наделал?.. — голос его звенел эхом разбитой посуды.       Я вопросительно посмотрел на Бэка — какое такое зло я мог сотворить на этот раз? ведь я, как бы, просто спал. Алтын пожал плечами — он тоже ничего не понимал. Не получив ответа, Виктор разговорил уже громче.       — Тебе что, сказать нечего?       — А что я должен сказать? — скромно поинтересовался я. — Я ничего не делал.       Голос вспыхнул.       — Ты издеваешься?! Зайди на Медузу СРОЧНО, — Бэк разблокировал свой телефон и поспешно застучал по клавиатуре: м е д у з а. — Почему ты не удалил фотки? — навигатор на заднем плане посоветовал свернуть налево. — Заткнись! — внезапно рявкнул Никифоров и продолжил быстро, несвязно. — Если ты хотел шантажировать меня, то шантаж… работает не так, чтоб ты знал… Если ты слил их сам… я… я не знаю.       — Я ничего не сливал, — с плеч спустилась волна мурашек. — О каких фотках речь вообще?       Виктор продолжил сокрушаться, но я его не слушал. Бэк пялился в экран с лицом лица. Нечитаемо. Перед тем, как протянуть телефон, он взглянул мне в глаза; в его черных зрачках я увидел всё — боль, осуждение и безудержную жажду убивать.       Я опустил глаза в статью, зная, что она мне не понравится.       ЧТО СОСУТ ЧЕМПИОНЫ?       — Блять, — прошелестел я одними губами.       Разворошенные события пятилетней давности — как муравейник, осиное гнездо. Забытые в гугл диск фотографии, сделанные на старую шестерку. Мне четырнадцать, Виктору двадцать шесть, мы целуемся в одной постели. Я фоткаю его исподтишка. Грязные, болезненные воспоминания, спрятанные в папке «прочее». Я пялился в точку, на которой соединялись наши губы, и она множилась у меня в глазах, как у мухи. Поцелуи, поцелуи, поцелуи. Поцелуи.       Самым мерзким я находил тот факт, что мне помнился их прохладный вкус.       Замолчавший Виктор прочистил горло и сказал почти умоляюще:       — Бога ради, скажи, что не сливал их…       — Нет. Они п-просто… — собственный голос узнавался с трудом. — Я забыл про них…       Виктор задохнулся.       — Ты что?!       — Это было три года назад!       — Я просил тебя почистить фотки… — процедил мужчина. — Как знал, просил поудалять всё к чертям. А теперь что?! Всё! Мне конец!       — Прости, — выдавил я, наблюдая, как Отабек внимательно вчитывается в текст, становясь с каждой секундой угрюмее. — Блять, прости меня, я… не хотел…       — Ты не хотел, а оно получилось, — горько заметил Виктор. — Я еду к тебе. В общем… жди.       Жди. Пиздеца, что очевидно.       Я сидел на остывающей постели, безвольно опустив руки вдоль тела. Сердце тарабанило так быстро, что я не мог поймать его ритм. Открывая рот, я не слышал собственных слов.       — Что мне делать?       Отабек дочитал статью и начал заново пересматривать фото. Разглядывал подолгу, приближая пальцами до максимума и вглядываясь в каждый пиксель. Его лицо было серым.       — Бэк, — убито позвал я.       Он отложил телефон в сторону с чрезмерной аккуратностью, так, что я понял: он не против швырнуть его об стенку. Тяжело вздохнул, повернулся. Его пристальный взгляд приковал меня к матрасу, а слова вбили гвоздь в крышку гроба. Я почувствовал себя в ловушке.       — Почему ты не удалил их?        «Почему ты не удалил их, когда мог это сделать?» — спрашивали его глаза. Почему ты оставил эти тупые, полные ненормальности фотки? Дрочил ли ты на них, когда я уходил из дома? Что ты чувствовал, когда видел за разом раз, как он целует тебя в эти мягкие, нежные губы?       Что?       — Я не знаю, — честно ответил я. Он кивнул.       — Понятно.       И встал с кровати. Я мгновенно сорвался следом, путаясь ногами в одеяле.       — Стой. Не уходи…       — Если я не уйду куда-нибудь, твоя рожа превратится в месиво, — спокойно пояснил он и скрылся в ванной, хлопнув дверью с такой мощью, что хрустнул косяк. Зашумела вода. Я безнадёжно подёргал за ручку и вдруг подпрыгнул от удара по стиралке. БУМ (Сжатый в камень кулак ударяется в гудящий холодильник за сантиметр от моего лица. БУМ). Трясётся стена. Стиралка жалобно покачивается, елозя по светлому кафелю. С каждым БУМ внутри меня замирает испуганная лань.       Пока Бэк разъёбывал стиральную машину, я вернулся к статье и перечитал её от и до.        «Что сосут чемпионы?» — спрашивал заголовок, подзаголовок давал ответ: «ну точно не чупа-чупс». Пидарасы — подумал я и погрузился в чтение.       Всё началось с записи в твиттере от аккаунта с нечитаемым юзернеймом.       «СУКА тред о том как ко мне попал телефон Юры Плисецкого и что я там нашёл» «пару лет назад батя нашёл телефон в сугробе. Мы его взломали, но ничего интересного не нашли, пароли в сетях были сброшены, гугл аккаунт взломать не удалось. В итоге сделали отчистку, но не через откат, а по лайту. Отдали телефон младшей, но зарядка сдохла через год → разгребали хлам и нашли его. Отнес к другу который шарит, он по приколу воскресил тлф и каким-то образом взломал его. Старый айфон Плисецкого, который Юра, от которого сейчас ссутся все школьницы. Мне на него похуй, но то что я нашел в гугл диске это просто какой-то → пиздец. Прикрепляю самый трэш. Ребят это отвал всего. Судя по датам ему тут четырнадцать не больше. Рт плиз, я вообще не знаю что делать»       Десять тысяч фавов. Я понял, что нетвёрдо стою на ногах, и присел на краешек матраса. Новости разрастались плесенью.       «Главный вопрос, который остаётся открытым — о соотношении правды ко лжи. Каким местом юный, безызвестный мальчик заработал бесчисленное количество медалей и попал в заголовки Интернет-статей в течение пары месяцев…»       «При участии Отабека Алтына любовный треугольник внезапно превращается в квадрат. Подборка слухов и фактов по Плибекам (правдоподобные и не очень)…»       »…судя по всему, скрывая отношения с Кацуки, Никифоров скрывал кое-что более существенное, но шила в мешке не утаишь. Вычисляем шанс того, что он угодит за решётку (спойлер: велик). Полугодичный судебный процесс закончился тем, что Никифоров обо*рался…»       Я читал с замиранием сердца, открывая в новых окнах по ссылке, и с каждой такой становился мертвее и мертвее. Ящик пандоры был вскрыт, запуская начало конца. Я был так сосредоточен на чтении, что дёрнулся, когда телефон завибрировал в руках. Звонил тренер. Убитым голосом оповестил, что едет. Сказал: «сейчас всё обсудим».       Чисто кайф. Сейчас будет настоящий разъеб.       Раздался звонок в дверь. Дерьмо. Я вытащил из стопки бэковых вещей футболку и быстро нацепил на себя, надежно пряча изрезанное тело. События развивались стремительно — даже как-то чересчур. Как жаль, что нельзя сказать им «тпру!».       Так быстро Яков приехать не мог, а значит, это был Никифоров. Я постоял в прихожей, собираясь с силами — в ушах стоял громкий трезвон. Я не готов. К новым срывам, к крикам, прессингу — не готов. Все было слишком хорошо последнюю неделю-две.       Пора бы возвращаться в реальность.       Звук затих на секунду, а потом взорвался с новой силой. Я провёл по коротким волосам, успокаивая себя — вдох-выдох — и щелкнул замком. Виктор сделал грозный шаг внутрь, врываясь за порог как к себе домой — растрепанный, невыспавшийся, с дрожащими в кожаных перчатках руками. Пошевелил губами, не зная, с чего начать.       — У тебя память как у золотой рыбки или что? — у золотых рыбок память, кстати, нормальная; за что их так невзлюбили… — Как ты мог забыть про фотографии?!       — Прости, — я почувствовал себя ребёнком, испоганившим мамин паспорт, — Я не знал, что так будет, — мелким школяром, придушившим котёнка от незнания. — Прости, я…       — Облажался, — закончил он за меня. — Просто конкретно проебался.       — Это ты проебался, — я обернулся на Бэков голос; он стоял, натянув одежду на мокрое тело, и буравил Виктора убийственным взглядом. — И наконец-то получишь по заслугам.       Мужчина фыркнул.       — Я пришёл говорить не с тобой.       — А придётся.       — Бэк, — настороженно сказал я.       Не буди войну, Бэк.       — Выметайся отсюда, — проигнорировал меня Алтын, вскинул голову и даже как будто стал больше. — У тебя в жизни Юры больше нет ни прав, ни влияния.       Из груди Виктора выпал нервный смешок.       — А ты думаешь, у тебя есть эти права? Есть влияние?       Класс. Теперь обо мне говорят как о питомце.       — Юра сам по себе, — немного замявшись, ответил парень. — Он сделал выбор, и выбор этот явно не в твою пользу.       — Ах, правда, что ли?       Виктор посмотрел насмешливо — в его глазах вспыхнул синий огонь, две яркие газовые конфорки… и я вдруг как нельзя отчетливо понял, что он собирается сказать. Только не это — я сделал испуганный вдох — только! не! это!       — Скажи тогда, где ты был полмесяца назад, когда Юра целовал меня?       Это была красная кнопка. С варнингом — НЕ НАЖИМАТЬ.       Бэк окаменел. И я окаменел тоже. Он моргнул пару раз, переваривая услышанное, и бросил на меня пристальный взгляд. Я врать глазами не умел. Алтын смотрел, не дыша, я забывал дышать вместе с ним. Приехали.       — Прямо в моей машине, представляешь? — продолжил Виктор; нет, о боже, нет, заткнись… — Не бойся, ему понравилось. Даже не представляешь, как далеко забралась эта рука…       Отабек сорвался с места, как петарда.       Я даже не успел моргнуть — он вцепился в серебряные волосы, наматывая их на кулак, оттянул викторовскую голову, как мяч, а потом изо всех сил приложил её к дверному стеклу, желая расколоть как яичную скорлупу. Раздался оглушительный дребезг. По полу разлетелись осколки.       — БЭК! — заорал я так сильно, как только мог, и рванул его к себе за плечи.       Виктор безвольно сполз по двери на пол — мне показалось на миг, что он мёртв, и в груди отозвалось протестующе: никакой крови! никаких трупов в моём новом доме! Не хочу! Я потянул Бэка за локти, но это не помешало ему сделать несколько пинков по ребрам, выбивая из Виктора несчастный хрип. Господи, пронеслось в голове красным маркером.       Господи, его удары такие сильные. Он пробил его рожей стекло. Кажется, я слышал хруст.       Он его сейчас убьёт.       — Хватит. Я сказал, хватит! — прокричал я, оттаскивая Бэка, но он пёр вперёд, как танк, уволакивая меня за собой.       В дверь позвонили. В который раз за день.       Стало так тихо, что я мог слышать болезненные стоны Никифорова, скрючившегося на полу. Мышцы Бэка были налиты железом. Глаза горели. Он был готов закончить начатое. В дверь позвонили опять.       Кто бы это ни был, он был здесь как нельзя вовремя.       — Иди на кухню, — жалобно попросил я, подталкивая Бэка в сторону коридора; тот упрямо не двигался с места. — Пожалуйста. Мы потом поговорим. Обещаю.       Парень окинул меня яростным взглядом, но всё-таки развернулся и пошёл вглубь коридору, осторожно обходя осколки. Как только он скрылся из вида, я бросился к двери, пропуская в дом нахмуренного тренера. Он открыл рот — наверное, чтобы отчитать по полной — но тут его внимание съехало мне за спину, вниз, а лицо приняло перманентное выражение ужаса.       — Ч… что у тебя здесь происходит? — пробормотал он, скользя взглядом по окровавленному полу. — Это что, Виктор?!       — Потом, — скомкано проговорил я, оглядываясь через плечо — мужчина пытался подняться, опираясь на полку для обуви. — Помогите ему. Я сейчас…       Небольшой сундучок первой медицинской помощи валялся за стиральной машиной — я запихнул его туда сразу после покупки и не доставал с тех пор. Быстро осмотрев содержимое, я понадеялся на то, что этого будет достаточно, чтобы не дать Виктору сдохнуть. Я мечтал его порой кастрировать, да. Мечтал дать леща с размаху или отпинать по яйцам, но убить… господи, да никогда.       Совместными усилиями мне и тренеру удалось перетащить его на матрас. Виктор пребывал в сознании, но очень медленно отходил от потрясения, с трудом фокусируясь на чём-то. Его нос был, на вид, разбит, а кусок плоти над бровью безвольно болтался на кожице, обильно истекая кровью — она струилась по острой скуле и таяла в вороте дорогого бежевого свитера. Правая сторона лица опухла, обещая гигантский синяк. Подбородок рассекала царапина. Я попытался утешить себя тем, что пластические хирурги не такие вещи исправляли — справятся. Мужчина держался за бок, который принимал на себя удары бэковой ступни. На кухне было подозрительно тихо.       Я бережно протёр бледное лицо, дезинфицируя, и скомкал грязный ватный диск от безмолвной злости на себя же — из-за меня опять страдают люди. Вполне ощутимо причём.        Почему всё, что я делаю… и даже то, что не делаю, доставляет так много проблем?       — О чём я и говорил, — наконец-то произнёс Виктор, гундося; он держал полотенце у носа; оно медленно наливалось красным. — Этот дикарь совсем неуправляемый.       — Ты спровоцировал его, — попробовал оправдаться я, замазывая рассеченную бровь клеем бф. — Сам довёл своими выходками.       — Я не…       — Я бы сделал то же самое, — вдруг сказал тренер, привлекая к себе внимание. — Если бы ты был рядом, когда я прочёл новости… клянусь, я бы вытряс из тебя всю дурь, — он по-хозяйски уложил руки на колени и вздохнул. — Что же вокруг происходит? Я смирился с… наклонностями Юры. Но ты! — бросил на мужчину злой взгляд. — Ты же настоящий преступник!       Мужчина поморщился от жжения в брови.       — Я не делал ничего неправильного.       — Всё, что ты делал с Юрой, — нахмурился Яков. — Всё это неправильно.       — Я никогда не бил его. И не унижал. Я просто дарил ему заботу, ничего не прося в ответ, — он перевёл взгляд на меня; из-под окровавленного полотенца показалась слабая улыбка. — Ты когда-нибудь целовал меня насильно?       Нет, подумал я про себя. Насильно — нет.       В том возрасте мне было сложно допереть — не всё то насилие, что о кулаках. Как будто прочтя мои мысли, тренер презрительно покачал головой.       — Мальчику было четырнадцать…       — Что в четырнадцать лет делает его неспособным любить? — спокойно возразил Виктор. — В четырнадцать тоже хотят секса.       В четырнадцать тоже хотят секса. Передёрнуло. Это звучит так… липко. Я сжал руки в замок до хруста, чтобы не разоблачать их дрожь.       — Мерзость! — ужаснулся Яков. — Какая же это мерзость… чтобы маленького, невинного мальчика… нашего Юру…       Нашего милого, жизнерадостного Юрочку.       — Странно, — голос Виктора потяжелел. — Мне казалось, что мы — приятели.       — Да, но как — вот скажи мне просто, как?! — мне закрывать глаза на весь этот ужас? — вплеснул руками мужчина. — Юрка мне как внук родной — а что ты с ним сделал?.. какого, я тебя спрашиваю, лешего ты сотворил с ребёнком?..       Никифоров выдохнул. Отложил полотенце в сторону и осторожно сел, кусая губы от боли в боку. Вокруг его рта краснели присохшие разводы. От одного вида на каплю крови, застывшую над губой крупной бусиной, мне стало ещё дурнее. В этот раз в его лице не было ни намека на улыбку — только подавляющая серьёзность.       — Я считаю, что личные отношения на то и личные, чтобы не подпускать к ним чужих, — неожиданно холодно заявил он. — Я нравлюсь Юре, а он нравится мне. Возраст — всего лишь цифра, когда речь идёт о взаимном согласии.       Я проследил, как багровая капля исчезает на его языке, и почувствовал металлический привкус на своём. Замандражило.       — Почему… — ну, была не была. — Почему ты думаешь, что все было по взаимному согласию?       Виктор посмотрел на меня так, будто я ляпнул что земля плоская.       — Ты что, смеешься надо мной? — неверяще переспросил он. — А как ещё могло быть? Или ты хочешь сказать, что я насиловал тебя?       — Нет, — господи, как же сложно об этом говорить… Яков смотрит, Никифоров смотрит тоже, Отабек сто пудов подслушивает на кухне. — Но насилию не обязательно быть физическим.       — Что за чушь. Каким ещё может быть насилие?       —Ты трахал меня за конфеты! — не выдержав, воскликнул я.       Трахал за новые коньки. За красивые костюмы. За походы в кино. Он трахал меня в обмен на любовь, и я, наверное, уже не смогу подобрать описания точнее, чем это. Он давал порулить своей тачкой, а вечером стягивал с моих бёдер трусы. А я морщился смущённо, закрывая пах руками. Он смеялся, называл меня глупеньким. Говорил: тебе же это нравится. А после секса мурлыкал: мне тут старый друг конфеты принёс. Прямиком из Финляндии, хочешь?       Я не знаю, вспоминал ли он это так отчётливо, как удавалось мне. В моих словах он нашёл что-то такое, что заставило его скривиться.       — Ясно теперь. Вот, кем ты хочешь меня выставить на людях? Насильником. Плохим дядей. Мистером Харви или как там его… — он качнул головой, как бы говоря «бог ты мой, до чего же смешно!» — Быстро же ты переобулся, когда решил отправить меня за решетку.       — В твоем возрасте отношения с четырнадцатилетним — это и есть то, за что сажают за решетку, — выплюнул Яков. — Это статья.       Не вовремя, но я был так ему благодарен. Тренеру. За то, что он был со мной. За то, что говорил, когда мой язык пересыхал у нёба. Как бы показательно он на нас с Бэком не фыркал, его презрение не никогда заходило дальше слов. Яков различал гомосексуальность от педофилии — я кланялся в ноги небесам, что моим тренером был именно он.       Виктор молчал пару секунд — и вдруг рассмеялся. Смех его скрипел       — «Трахал за конфеты», — весело передразнил меня он. — Может быть, ты хочешь рассказать, как сам умолял себя трахнуть?       Плохо. Очень плохо. Замолчи.       — Я не умолял, — тихо сказал я и получил в ответ тихое «пфф».       — «Пожалуйста, пожалуйста»… — продолжил передразнивать он; в его словах я узнавал себя — и фразы эти, и контекст к ним, стояли перед взором как проклятые. — «Давай сделаем это сегодня, ну пожалуйста»…       — Заткнись.       — «Займёмся этим после источников?», «Поцелуй меня, когда»…       — Хватит!       Я опускался на дно — там давление и нечем дышать. Моя кожа в склизком — обрастает полипами. Как будто я искупался в помоях. Или в сперме. Тренер сидел растерянный — не знал, как реагировать. Я, впрочем, тоже не знал. Просто понимал, что трясусь. Виктор утёр новый ручеек крови, стёкший к уголку рта, и усмехнулся.       — Не умолял, говоришь? Не хотел?       Я хотел, чтобы меня любили. И только.       — И кончал ты вполне охотно.       — Достаточно! — внезапно прикрикнул тренер; услышанное возмутило его так сильно, что он поднялся и походил туда-сюда. — Того, что я услышал, мне хватит, чтобы засадить тебя надолго — Бог мне свидетель… Ты только что выкопал себе могилу.       — Я просто хочу понять, почему он перевирает факты, — недовольно пояснил Виктор. — Если он был так счастлив, когда…       Его слова заползали мне в уши насекомыми и прогрызали в перепонках дыры. Я задыхался от фантомной жары и трясся, как безумный, от холода. Тренер вскрикнул что-то неразборчивое, и я съежился — слишком много шума. Слишком много Виктора, сидящего в опасной близости ко мне (мы почти соприкасались коленями). Слишком много крови, размазанной по полотенцу.       Всё, аут. Антракт. Фиеста.       Я встал на ватные ноги и неслышно покинул комнату, оставив двоих собачиться. Миновал закрытую кухню и незаметно выскользнул в подъезд, пачкая босые пятки об слякоть, занесённую кем-то с улицы. Хотелось бежать далеко, нестись без оглядки — в грязный снег, в свежий воздух, в свободу. Я потыкал на кнопку лифта. Он отозвался откуда-то снизу и неторопливо пополз сквозь этажи.       Я быстро сдался, плюнул на эту затею — спустился на ступеньку по лестнице и плюхнулся на неё, отбивая задницу об холодный камень.       Неуютно. Но очень тихо. Лифт открылся и, повисев так, сомкнулся.       Я прикрыл глаза и попытался вытолкать из головы воспоминания. Они казались такими живыми, что я мог их слышать — сбитое дыхание, стоны и предательский скрип кровати. Юный мальчик — потрясающая растяжка — гнется как ивовая ветвь, раздвигая ноги по максимуму. В его запудренной голове одно: так делают те, кто любит. Это правильно.       Я люблю его — я должен любить с ним трахаться.       Позади слабо хлопнула дверь.       Я сделал ставки: Яков, Никифоров, Бэк.       — Ты здесь… — вкрадчиво сказал Алтын. — Я уж думал, сбежал.       Он подошёл со спины и чуть коснулся моих волос. Короткий приступ паники был подавлен на корню — как бы он не приложил меня об стенку… Отабек оказался неприлично хорош в этом деле. Всегда удивлялся, как он так умудряется открывать в себе новые таланты.       Однако парень был спокоен. Пожалуй, спокойнее меня.       — Как ты?       — Хорошо, — на противоположной стене было выцарапано плохо зашкуренное слово «пососи»; горло сдавило от тошноты. — Не принесёшь мне воды?       — Окей. Только воды? — он намекал на лекарства; я кивнул.       — Только воды.       Он ушел и вернулся со наполненным стаканом. Из глубины квартиры доносились крики и ругань — перепалка была в самом разгаре. «…Понаставил палки в колёса! — надрывался тренер. — И себе, и Юре, и Кацуки! А теперь вид делаешь, что не при делах! да как так можно вообще?!».       Я осушил стакан залпом. Бэк встал рядом, прислонившись к серой стене.       — Не сидел бы на холодном — заболеешь, — отрешенно сказал он, но тут же сменил тему. — Так вы правда целовались?       Скрывать правду не было смысла — Алтын считал её по моему лицу.       — Да, — ответил я и посмотрел на него несчастно-несчастно. — Теперь ты точно уйдешь.       Тот уверенно помотал головой.       — Я своё обещание больше никогда не нарушу.       — И что, терпеть будешь? — вот ведь человек-крайность. — Жить с тем, кто тебе противен?       — Я не говорил, что ты противен мне, — удивился Бэк и, присев рядом, пристроил губы у меня на шее. — Куда забралась его рука?       Я дрогнул.       — А?       — «Даже не представляешь, куда забралась моя рука» — так он сказал. Так куда она забралась?       Его дыхание грело шею. Скажи я что-то не то — и он вцепится в неё клыками. Зарычит и перегрызёт мне глотку. Не шевелись, посоветовал я себе. Не делай резких движений.       — Под одежду, — нехотя воссоздал тот момент. — Он положил мне ладонь на живот.       — А дальше?       Жуткий. Какой же он бывает жуткий. Такое чувство, что меня хотят просто добить. Как животное — арматурой.       — А дальше ничего. Я отбился.       — Хорошо, если так, — поймал шеей облегченный вздох. — Всё в порядке, ты не виноват. Я хочу отмыть тебя от его рук. Хочу… хочу сломать ему челюсть. Позвоночник.       — Ты пугаешь меня, — признался я; парень фыркнул.       — Тебе я не наврежу.       «Если я сейчас не уйду куда-нибудь, твоя рожа превратится в месиво»       Я позволил себе повернуть голову и мазнуть губами по его скуле, успокаивая и себя, и его. В таком виде нас застал Яков, отправившийся на поиски пропавшего. Увидев всё и даже больше, он решил сделать вид, что ослеп.       — Ну и куда ты сбежал? — фыркнул он, полностью игнорируя Бэка. — Пойдем.       К моменту, когда я вернулся в комнату, Виктор успел переместиться с матраса на стул; он всё ещё держался за рёбра и, судя по болезненному выражению лица, был в настроении перепираться. Тренер встал в центр комнаты и устало провёл по залысине. Как же он заебался, заметил я. Вот так вот пролететь со своими лучшими фигуристами. У первого всё плохо с менталкой, а второй — педофил. А ещё они бонусом гомики.       Вот ведь несчастный.       — Мы позвонили адвокату, — сказал он. — Судебному процессу быть. Если ты, Юра, не возьмёшь на себя инициативу, это сделаю я.       Никифоров тихо цокнул.       — Кто бы знал, что всё так обернется…       — Помолчи, — повысил голос Яков. — Если ты думал, что я прощу тебя по старой дружбе, то ты ошибся: не прощу, — и снова повернулся ко мне. — Скоро Олимпиада, поэтому всё откладывается на весну. Ни к чему нам с тобой эти суды, когда и так все нервы на пределе.       Я кивнул и спросил обеспокоенно:       — Это как-то повлияет на Олимпиаду?..       — Не повлияет. Ты не сделал ничего плохого, чтобы не допускать тебя к ней… в отличии от некоторых, — Виктор за его спиной поник еще сильнее. — Самое лучшее, что ты можешь сделать сейчас — это молчать. Никаких комментариев до суда. Никаких постов на эту тему. Ни-че-го. Всё, что ты скажешь, очень меняет ход дела — так мне сказал адвокат. Ты понял?       — Понял. Никаких комментариев.       На этом разговор был закончен. Яков решил отвезти Виктора в больницу, чтобы залатать его. Хуета, думал я, наблюдая, как они собираются. Какая же всё это хуета. Отстой полный. И надо же было так — перед Олимпиадой! До неё ведь чуть больше недели… Мне бы себя в руки взять — и на лёд, а так не получится. Я теперь скован.       В голове — солянка из всего. Столько проблем, а самая главная из них, по классике, я сам.       Я проводил их до лифта, но внутрь зашёл только Яков. Виктор остался стоять.       — Ты заходить собираешься? — окликнул его тренер.       — Позже. Прогрей пока что машину, — в его руки полетели ключи. — А я хочу поговорить с Юрой.       — Я не хочу говорить, — холодно сказал я под звук смыкающегося лифта.       — Я приехал сюда ради этого, — мужчина развел руками. — Ты можешь хотя бы попробовать меня понять? Моя жизнь на волоске от краха. То, каким будет наш первый шаг, решит практически всё.       — Знаю, — я тихонько прикрыл входную дверь за собой и снова повернулся к нему. — И какой будет наш первый шаг?       — Это сложно, но я, вроде, всё продумал. Для начала, ты должен объявить, что эти фотографии — фейк.       Это было неожиданно и до такой степени смешно, что я не сдержался и прыснул в себя.       — Фейк? Ты реально рассчитываешь, что люди поверят, в то, что эти фотки — творение фэшэ?       — Сейчас делают правдоподобные фейки… — пожал плечами он. — Ну, знаешь, нейросети и прочая лабуда… в общем, мы скажем так, а потом я найду человека, выложившего фотографии в твиттер, и…       Ха-ха. Опять двадцать пять. Что-то громко лопнуло в моих легких — наверное, это была вера в Никифорова. Этот человек не собирался меняться — он шёл по протоптанным дорожкам, ведущим прямиком в обрыв.       — Ты ведешь себя как крыса, — прервал я его монолог. — Ты врал столько раз, что тебе больше никто не поверит… я тоже врал — ради тебя. И повторять своих ошибок не собираюсь. Яков сказал молчать, так что я буду молчать до суда.       — Если ты соврёшь… в самый последний раз, для меня… — он запнулся, но тут же нашёлся. — А если не для меня, то для Юри.       Ах, да. Кацудон. Рычаг давления, который Виктор применял ко мне из разу в раз, веря в его исключительную эффективность.       — Как он отреагировал на новости?       Виктор прикусил губу.       — Он не отвечает на звонки и не читает мои сообщения, — произнёс он так, как будто ему было не наплевать. — Ему тяжело… раскрывая нас с тобой, эти люди частично задели Юри. Если честно, я переживаю за него. Надеюсь, ты тоже подумаешь о нём хоть немного.       Омагад, Никифоров. Ты такая сука.       — А может, мне стоит подумать о себе в кои-то веки?! Обо мне почему-то никто думать не хочет! Ни о том, что ты со мной сделал, ни о том, что из этого стало.       — Я ничего с тобой не делал, — вздохнул мужчина. — Просто любил. И надеялся, что ты тоже…        — Я любил тебя, — протянул я и скривился от того, как много горечи вложил в эту фразу. — Но ты сделал с этой любовью что-то… — изобразил руками непонятно что. — Что-то ужасное. И теперь мне кажется, что вся моя жизнь рушится. Из-за тебя.       — Ты был не против, когда мы целовались в машине, — напомнил он.       — Я не знаю, как это работает! — я правда не знаю. — Это не любовь, а болезнь. Всё, что я хочу, это избавиться от тебя раз и навсегда, но ты… — оно лилось из меня потоком. — Ты всегда находишь новую щель, чтобы прорасти там как… ебаный… сорняк.       Он слушал меня и увядал. Серел, бледнел и щурился, как на яркий, болезненный свет. Прекрати его жалеть, пожурил я себя, не сводя взгляда с кровавых пятен. Виктор раскрыл рот, и первое, что привлекло мое внимание, была трещина на верхней губе. Расколотый наполовину зуб. Как я не заметил раньше?       — Ты так говоришь… я как будто Маяковского прочел, — улыбнулся он. — И всё это — враньё. Я помню, как ты возбудился от поцелуя. Как ты можешь говорить после такого, что тебе совсем-совсем меня не хочется? — он сделал косой шаг вперёд. — Глупый ты. Запутался — а мне тебя распутывать… Ну, иди сюда.       Я испуганно отступил к двери — рука сама прыгнула под футболку, нащупав обручальное кольцо, и сжала его, как ценный оберег. Я не мог носить его на пальце, чтобы не палиться перед сми, но мог надевать на шею — с этими мыслями я расхреначил старый дедушкин крестик, отделяя распятие от цепочки. Распятие выбросил, а на цепочку повесил кольцо.       Знал бы дедушка… он бы в обморок, наверное, грохнулся. Не от радости, ясное дело.       Я вытащил кольцо из-под одежды. Виктор посмотрел на него, как на камень с луны, с недоумением выгнув бровь.       — И что это такое?       — Обручальное кольцо, — бриллиант в нём сверкал на свету. — Мы с Бэком типа… помолвлены. Понимаешь? По-настоящему.       Я буду чьим-то мужем, и у меня будет муж. Как же непривычно звучит.       Виктору понадобилось несколько секунд — дальше его лицо исказилось так, как будто он проглотил лимон. Это злое состояние Никифорова было мне почти не знакомо, но пугало больше всего. Как тогда, в аэропорту… Он с трудом отвёл взгляд от начищенного до блеска серебра.       — С ним?.. — выплюнул, корчась от презрения. — С человеком, который пытался размозжить мне голову?! Ты действительно хочешь выйти за него?       — А вот хочу! — рявкнул я. — Почему тебе можно, а мне нельзя?       — Ты звучишь как ребёнок! Решил повторить за взрослыми? молодец! а чего ради? Чтобы позлить меня? Мне кажется, ты делаешь всё, чтобы разозлить меня… — уже тише пробормотал он, подкрадываясь ближе, как хищник. — То манишь, то отталкиваешь. Позволяешь слишком много, чтобы потом не позволять вовсе. Раздвигаешь ноги перед первым встречным, чтобы свести меня с ума.       Бэк не первый встречный, возразил бы я. Бэк — особенный. В мыслях пенилось и шумело — как если бы кто-то полил килограмм ментоса колой и залил мне в черепную коробку. Мы с Виктором такие разные — как будто с разных планет. И он, кажется, совсем не вдупляет, в чём прикол. Его чувства были искренними — я видел это в ледяных, блестящих от горя глазах. Он любил. Он хотел, и оттого страдал. Он разрывался.       Его чувства были искренними, но это не значит, что они были правильными.       В момент он окончательно сбрендил — приблизился рывком, пытаясь поцеловать меня в каком-то яростном приступе отчаяния. И я совсем неловко, практически на защитных рефлексах, залепил ему слабую пощечину. Да и не пощечина это была даже.       мягкий, неуверенный шлепок.       Этого хватило, чтобы остановить его. Мужчина замер, бегая по мне глазами. А потом его осенило — и светлые глаза сверкнули сталью. Как по щелчку.       — Говоришь, любил меня, а? — уголок его рта медленно пополз вверх, но резко дёрнулся обратно. — Да ничерта. Это я любил тебя. Правда. Всем сердцем. Слепо. Думал, что помогу. Исправлю. А ты, маленькая, смазливая дрянь, кружил мне голову столько времени…       Нахуй тебя нахуй тебя нахуй тебя нахуй.       — Пошёл нахуй! — выпалил я, понимая, что вот-вот заплачу. — Пошел. Ты. Нахуй.       О, Виктор причинял мне боль в прошлом, но сейчас он превзошёл себя.       — Помой язык с мылом, наконец! — и добавил, даже не дрогнув. — Видимо, твоя мать не успела научить тебя общаться со взрослыми.       Не успела. Щас лопну, понял я. Сломаюсь, разорвусь, не выдержу. Последние слова, сказанные ему перед отступлением, я выдавливал из последних сил.       — Проваливай! Катись отсюда. Не попадайся мне на глаза, — и потянул за ручку двери. — До встречи в суде. Надеюсь, тебя изолируют от общества.       — О, да, — неожиданно мягко согласился он. — Увидимся в суде.       Что в переводе на русский означало примерно следующее: я сделаю твою жизнь невыносимой.       В квартиру я ввалился на желейных ногах, опустошённый и обессиленный. Припавший к двери Отабек отпрыгнул от нее, чтобы не получить по лбу. Я взглянул на его виноватое лицо и вздохнул.       — Ты что, подслушивал?       — Сори, — не стал оправдываться он. — Я должен был быть рядом, если бы он снова полез на тебя.       — М.       Я был уверен, что расплачусь, но, потерев глаза, не нашёл в них ни одной слезинки. Все, что я чувствовал секундой ранее, было сжевано и проглочено пустотой — впрочем, менее пустой она от этого не становилась. Я — дрянь. Я чёрная дыра.       К вопросу о том, как чувствуют себя чёрные дыры — никакими, никем и никак. Отвратительно.       Бэк спросил, что я буду делать дальше. Я ответил: «Приготовлю завтрак»