Холодные окна

      Виктор попал в больницу с сотрясением мозга и сломанным ребром.       Я зачитал эту новость вслух, следя за реакцией Бэка. Тот оторвался от мурлычущего ноутбука, и вид его стал если не виноватый, то очень на то похожий.       — Даж не думал, что въебал ему настолько сильно, — тихо пробормотал парень и усмехнулся; в усмешке этой было столько же гордости, сколько самодовольства. — В любом случае, он оказался тем ещё хлюпиком.       — Ты его головой дверь пробил, — там, где раньше было стекло, зияла острая дыра; я провел весь вечер, разбирая застекление полностью. Обхватывал перчаткой для выпечки и осторожно выуживал осколки. На некоторых из них было немного засохшей крови.       — Он заслужил, — стоял на своём Отабек. — Таким людям — наглым, скользким, идущим по головам — должен кто-то напоминать, что они не боги, а самые обычные люди, причем не лучшего качества. Пусть оставит при себе свои дебильные отмазы… — отхлебнул давно остывший чай с размякшим лимоном на дне. — Всё это — ничто перед законом.       — Перед законом, — закатил глаза я. — А не перед тобой, Бэк. Ты же просто отпиздил его, как последнее быдло. Твоё поведение… тоже… никак не оправдать законом, — мой голос становился всё тише, пока, наконец, не погас.       Уголок его губ нервно дёрнулся, но взгляд из-под полуопущенных век остался таким же тяжелым.       — Ты его так защищаешь, — мягко протянул он. — Кровь из носа платочком утираешь… даже по морде дать нормально не можешь. Что сказать — он воспитал себе хорошего раба.       Я стрельнул в парня озлобленным взглядом.       — Причина твоих психов — ты сам, а не я, придурошный, — и ткнулся носом в черно-белые распечатки паспортов, лежащих поверх вороха прочей макулатуры.       Мы сидели на кухне и оформляли документы, которое требовало датское посольство, чтобы поженить нас. Понадобилось много времени (и немного денег), чтобы собрать всё нужное. Чем дальше заходил процесс, тем страннее казалась эта идея — выходить за кого-то замуж. «Какой-то сюр просто, — навязчиво раздавалось голове каждый раз, когда я видел эту кучу бумаг. — Столько суматохи, беготни, нюансов, а чего ради! подумать смешно. Ради рисунка в паспорте. Стоит признать уже, наверное, что этот брак такое же бесполезное дело, как… хз, как привязывать сиамских близнецов друг к другу. Ненужная деталь. Ну… или всё куда проще и я просто не создан для таких вещей».       Зато Бэк сверкал как новогодняя ёлка. В его голове томился уже давным-давно созревший план — что мы переедем за границу в уютный пригород Канады, у нас будет частный дом и много денег. «Гараж, короче, хочу, — зевал он, пока мы завтракали. — Мне типа приснилось: двухэтажный дом, как у Франклина из ГТА пять, и гараж с байком… ну, там не только мотик был — ещё гитара, плакаты на стенах… тренажёр… В общем, хочу гараж жесть как».       Я слушал его и хихикал. Так глупо и по-детски наивно, но я не смел его осуждать — каждый имеет право на райскую, до слёз неосуществимую мечту.       Главное, что она, мечта, есть.       Я опустил взгляд на экран телефона. Последняя фотография в твиттере Виктора открывала чудесный вид на просторную больничную койку. Всё в ней кричало о богатстве — светлые обои песочного цвета, пышный фикус у атласных штор и снежное постельное бельё. На стенах — «девочка с персиками» и «утро в сосновом бору» (для пациентов — чтобы те, прикладывая к переломам деньги, в то же время не забывали думать о высоком). У изножья широкой кровати стояла корзина с шоколадом — подарок от фанаток.       Кто-то всё еще дарит ему подарки?       — «В этой жизни никто не защищён от нападения неадекватных личностей. Даже я» — прочел я его твит вслух. — «Самое важное, что вам, друзья, стоит знать — все ответственные понесут наказание. Увидимся». Смайлик с язычком. Отабек скривился:       — «Неадекватных личностей»…       — Тебя только это волнует? — фыркнул я. — Он здесь прямым текстом написал, что сделает все возможное, чтобы ты ответил за каждый синяк на его теле.       — Пусть сначала за свои поступки ответит, — пробормотал себе под нос парень, активно щелкая беспроводной мышью. — А вообще, это всё, что он может — отлеживаться на платной койке, жрать виноград и угрожать нам с тобой…       «Угрозы — далеко не верх его возможностей, — с грустью подумалось мне. — У него есть деньги, связи и гигантский фанклуб. Страна доверяет ему больше, чем мне — юному, наглому дарованию, выпрыгнувшему в своих гучи флип флап из ниоткуда».       Я помотал головой и смахнул очередное уведомление-упоминание. Последние два дня в актуальных висела моя собственная фамилия. Плисецкий. Плисецкийдержись, плисейкийнемолчи, плицескийсоска, ямыплисейкий. Статья на Медузе разворошила ру комьюнити, как муравейник — палкой, и мгновенно стала горячей темой месяца. Скандалы, педофилия, лгбт — самое то, чтобы встряхнуть мир перед Олимпиадой. Люди от такого тащатся.       «то чувство когда в плисецком побывало больше мужиков чем во мне»       Всего двое. Не так уж и много.       Я устало листал ленту перед сном. И думал: «Людям только повод дай перемыть кому-нибудь косточки. В конце концов, всё их осуждение выльется не на того, на кого нужно. Все эти сотни твитов в конечном итоге приведут общество из ниоткуда в никуда — покричат пару месяцев и засохнут. И ничего не изменится. Ничего. Только мы с Виктором отныне и навеки станем героями дебильных мемов».       Даром, что на Пусть говорят не позвали. Хотя не факт, что не позовут — прошло немного времени.       Конечно, Виктора поливали дерьмищем, но мозг отчего-то цеплялся лишь за те слова, в которых поливали меня. Сознание — наш худший враг. Пользователь под ником молниямаквин писал: «в его возрасте у людей своя голова на плечах появляется. ебаться ему или не ебаться тут он сам решает, я считаю. бессмысленно обвинять мужика в том, что эта лолита к нему в постель прыгнула».       Лолита — так он меня назвал. Я, кстати, не читал, и аналогию не оценил.       «посмотрите на фотки и скажите где вы видите несчастную жертву, клоуны»       Отмокая в ванной, я расчёсывал сыпь между пальцев и облизывал кровоточащие язвочки.        «у юры всегда такой бичфейс, что мне кажется это ОН витю трахнул, ну серьёзно никифоров такой джентл мужчина»       «мне бы так переживать псих травмы — покупать брендовое шмотьё и ебстись с горячими парнями., а можно меня так изнасилуют? может хоть деньги появятся»       Уму непостижимо, вздыхал я и отправлял очередного гения в чс. Вчера я неправильно любил, а теперь ещё неправильно страдаю. Боль у меня тоже, разумеется, неправильная — у остальных она как-то иначе выражается. Даже чувство неправильности моё — и то какое-то кривое. Я весь — из перемотанных изолентой ребер, из скисшего молока, ошибка на ошибке. Тетрадка неуча, исчирканная красной ручкой училки, где на каждой страничке — двойки, двойки, двойки…       От горя казалось, что я вижу жизнь изнаночной стороной глазных яблок. Кто же всё-таки сошёл с ума, я или мир?       У Виктора сотрясение мозга и одно сломанное ребро. Глубокий шрам над бровью. Я чувствовал себя ответственным за каждую капельку крови, обронённую у двери в прихожей. Она прекрасно оттёрлась доместосом, но солоноватый запашок пропитал линолеум и преследовал меня теперь повсюду.       Даже сейчас.       Я встряхнулся. Встряхнул баночку антидепрессантов и выудил оттуда пилюлю.       — Ты пьёшь их чаще, чем жрёшь, — Отабек брезгливо сморщился. — У тебя во рту уже настоящая аптека — целоваться вообще невозможно.       — Вот и не целуй меня больше, — нахмурился я и запил пилюлю водой. — А у меня есть график — два раза в день.       Парень перевёл взгляд с экрана ноутбука на меня. Недовольство залегло на его лице складочкой между бровей и быстро сменилось замешательством.       — Час назад был четвёртый.       Я удивленно моргнул. Смысл этой фразы незатейливо проскользнул мимо.       — Чё?       — Пятый раз, говорю, принимаешь. Две утром схомячил, третью днём, а час назад — четвёртую, — Бэк склонил голову в бок; его тонкие губы, плотно сжатые до ямочек на уголках, выдавали в нём беспокойство. — Это плохо, да?       Давно ли всё пошло не так?       Я высыпал антидепрессанты на белое в голубой цветочек блюдечко и пересчитал их количество. Пилюль было меньше, чем должно было — в полтора раза… а может, и в целых два. Неприятно закололись рёбра. Я озадаченно потёр затылок. Что ни день, то сюрприз, причем не обязательно, что приятный. До сих пор мне не приходилось жаловаться на память — с какого же перепугу из моей жизни стали пропадать короткие, но такие важные отрезки? Сколько раз я уже перевыполнял или недовыполнял норму — и как долго бы это продолжалось, не заметь Отабек неладное?       Возможно, это было одной из причин, почему я чувствовал себя так хуево последние недели две. Кошмары вернулись в мою постель, стали ещё кошмарнее и преследовали даже наяву.       Мне снилось, что я лежу в гробу. Утопаю в цветах и сверкаю как палетка хайлайтера никс. Пытаюсь шевелить ладонью — кожа белая, немного влажная, того гляди стечёт. Меня пожирает Потя. Сдирает с костяшек мясо и урчит. Мне всё равно. Монолитным холодным обелиском над могилой возвышается Виктор — весь в чёрном, словно поп, с золотой медалью (вместо креста) на груди. Его волосы зализаны за уши, а голос раздаётся певуче: «…он был человеком капризным и жадным до внимания. Он обманывал всех и вся и стремился быть тем, кем не является. Он не умел жить и отвергал все попытки научить его. Он не умел дружить. Он не умел любить, и оттого любить его самого было сложно.       Да упокоится душа его с миром»       Виктор ронял слезу — каплю родниковой воды — и задвигал гробовую крышку. Его голубые глаза были полны нежной горечи, как у мучениц на картинах ренессанса. Он был красив, как Бог. Как все боги, он был запредельно жесток.       Я разлеплял глаза. Убеждался, что это всего лишь сон и что ночник не погас. Смыкал веки — и просыпался опять, через минуту или через десять, по несколько раз за ночь. Лип к Отабеку банным листом, лез под руку, как Симба — под лапу Муфасы. Цеплялся за неё последними остатками сил, ловя ускользающий покой, и старался затаить дыхание, чтобы не разбудить. А просыпался все равно разбитым — как будто не засыпал вовсе.       — Юра, — окликнул меня Алтын одним утром, пока я собирался в спортзал. — Может, притормозишь, а? Оставайся дома. Посмотрим сегодня сериал, закажем роллы… поваляемся, — и плавно качнул бронзовыми бедрами. Сквозь найковские боксеры просматривался утренний стояк.       — Вечером потрахаемся, — буркнул я через плечо, маскируя смущение небрежностью; за спиной послышалось фырканье.       — Больно надо мне тебя вечером, вялого как кусок желешки, ещё и уставшего к тому же. Тебя так не ебать хочется, а покормить и спать уложить. Чем я, бля, в последнее время и занимаюсь, — закончил он с таким видом, словно моя усталость — моя вина.       Я раздраженно задёрнул шнурки на худи.       — Ну уж простите, ваше величество, что не даю вам двадцать четыре на семь, — Отабек закатил глаза, а я повысил тон. — Простите меня, простого смертного, за то, что имею обязанности!       — В твои обязанности не входит умирать от усталости. А ты носишься со своими делами так, как будто мир горит и помирать завтра, — парень поправил подушку под головой и разлёгся, вдохновенно разглядывая потолок. — А жизнь, Юра, она длинная… Отдыхать тоже надо уметь.       Прекрасная, но нерабочая философия. Я хотел объяснить: я бежал слишком долго. Запредельная скорость набрана, и всё, что я могу сделать сейчас, это вылететь на встречку в надежде, что меня собьёт автовоз.

***

      Когда я пришёл на каток на следующий день после скандала, то встретил стену игнора. Меня сторонились, как чумы, сверлили спину задумчивыми взглядами и боялись заглянуть в глаза, как будто я сраная Медуза Горгона. Я долго думал над их поведением и пришёл к выводу, что это… да, ожидаемо. Быть геем для них — это что-то забавное и хайповое. Инсайд, инновация и символ свободной современности. Переспать с собственным тренером в четырнадцать — сбой в матрице, стоп-слово, кошмар; забавного в этом мало. Так быть не должно.       Приняв попытку понять и простить их реакцию, я сдался почти сразу. Сплюнул воображаемую харчу под ноги и расстроился: ну вот и всё, конец великой дружбе — так, что ли? Отлично подружили, придурки.       Хуже всего было видеть среди них и Милу. Девушка закрылась, как шкатулка с балериной, на ключик, и весь день витала в облаках. Стена, возникшая между нами, потрескивала от холода. Я решал, как бы ее разрушить. В этом ледовом царстве, полном тишины и отчуждения, мне нужен был хоть кто-то… хотя бы один союзник. Тот, кто некогда называл себя моим другом. Мы стояли на заснеженной остановке в потёмках. Табло с маршрутами мерцало ярко-красным. Оцифрованные буквы скользили по строчкам.       Я собрался с духом.       — Мила, — девушка не шелохнулась, но я знал, что она навострила уши. — Просьба тупая, но ты можешь сделать вид, что ничего не знаешь? Как будто всё, ну… как неделю назад, скажем. Чтобы мы с тобой… дружили… как прежде.       Она посмотрела так, словно я умирал на её глазах.        — Значит, не хочешь это обсуждать, да? — фыркнула. — Ну, ладно. Твоё дело.       Но потом стояла, хмурясь. Кусала блестящие от гигиенички губы, разжёвывая на них невидимую молнию. После повернулась — и я по её взгляду понял, что ничего ещё не «ладно». Сейчас она выскажет мне всё, что думает.       — Я просто хочу, чтобы ты знал, — слова из её маленького рта вырывались вперемешку с тёплым паром. — Я, конечно, в ахуе, но… мне очень жаль. Вот правда. Я много злилась на тебя, Юрец, но теперь понимаю, что все намного хуже, чем я себе напридумывала… и переживаю, наверное, даже больше, чем должна, но у меня постоянно так… — сглотнула. — Просто знай, что я всегда буду на твоей стороне, каким бы нелюдем ты порой ни был… ха… — её глаза бегали; в них плескалось нечто, что я успел заметить ещё той ночью — горечь и щепотка страха. — Наверное, всё… уф… неотвратимо.       Всё неотвратимо.       Я хмыкнул. Что это за фраза такая непонятная?       Она не пояснила. Добавила лишь: «Ребят ты тоже прости, пожалуйста. Они там все в сильном шоке. Пытаются обмозговать информацию, что Виктор Евгеньевич и ты… ну… пфх…» — я понимающе кивнул.       На следующее утро она сказала мне «Привет, балерина!» в своей привычной язвительной манере, а я не остался в долгу и съязвил в ответ. Гоша громко заржал, и этот натянутый шар неловкости, скрипящий над нами вчера, звонко лопнул.       Дни сменялись с поразительной скоростью. У подъезда накапливались сугробы. Влага под носом замерзала на минус тридцати. Заснеженные пустыри ослепляли своей белизной днём, а ночью — осветляли небо. Иногда, просыпаясь от кошмаров среди ночи, я торчал у высокого окна, загибаясь от тоски по лету — зима убила всё теплое и светлое, уничтожило зелёное и голубое, высосало из города краски и раздавило цветы тяжестью снега. Я переживал о том, каково им там, под необъятной снежной толщью. Наверняка херово.       Я проводил глупые параллели и невольно чувствовал себя одним из многих цветков, которые не доживут до мая.       «В Российской сборной педерастов нет, — сказал министр спорта, когда его спросили, что он думает обо всём об этом, — Не пускаем же мы, в конце концов, в спорт… эм… шизофреников и аутистов? Причина примерно такая же. Думаю, все всё поняли». Я смотрел его речь на ютубе, держась за щеку, как при зубной боли. В нашей великой стране, гордо провозглашал министр, никаких гомосексуалистов не было, нет и не будет. Слово «гомосексуализм» он произносил через «е», и это сильно резало слух.       Нет и не будет.       Я застучал пальцами по клавиатуре, набирая сообщение тренеру — не планируется ли вышвырнуть меня из сборной, чтобы не очернять её гетеросексуальность? Я с трудом понимал, что творится в мозгах у власть имущих, но, взбреди им какая-нибудь хуйня в голову, они ей последуют — и даже не пожелают задуматься.       Поток тягостных мыслей внезапно прервал бэков голос.       — Как ты со мной разговариваешь, так я с тобой разговариваю!       Я напряг слух.       Голос доносился с кухни. Бэк готовил там ужин, но, видимо, был прерван телефонным звонком. Судя по раздражению, сквозящему в его интонациях, звонок был далеко не из приятных.       — Нет, это ты… — собеседник настойчиво гнул своё. — Ты себя слышишь вообще?.. и что, значит, со мной можно, как с тряпкой? Я ведь не сын тебе, а личное имущество, да?       Отабек говорил так громко, что заглушал все прочие мысли. «Подслушивать некрасиво, даже если очень хочется» — пожурил себя я и протянул руку к наушникам.       — А если да, то что?.. я не сказал, что «да», я сказал: «что если» — секундное молчание. — А Юра что, особенный какой-то?       Я замер, так и не дотянувшись до аирподс.       — Есть, что ли, разница, он или другой кто-то? Ты меня и так, и так ненавидишь… Ну да, конечно, ага, — пауза. — Да какая, блин разница! — хлопнула дверца холодильника; я сморщился. — Я не повышаю голос. Это ты на меня орёшь… нет, орёшь. Орёшь.       Попытки выстроить скелет диалога не обвенчались успехом. Нить повествования обрывалась. В одном я был уверен на все сто — это точно связано с Медузой. Я верил в это, не имея весомых обоснований. Просто проблески интуиции.       Бэк помолчал какое-то время, и спросил уже тише — я с любопытством пододвинулся к стенке, чтобы расслышать всё —       — Ты всему, что в интернете написано, веришь? Да и вообще, как будто это сюрприз для тебя, блин, — долгое молчание. — Ему только не говори, — тут он услышал что-то, что вывело его настолько, что он треснул кулаком по столу. — Да ты что? А я тебя просил?! — долгий момент тишины и, наконец, громогласное, болезненное, отчаянное: — Чего ты несёшь… Семья, блин, семья — а что семья?! Не существует «нашего» блага. Это моё благо, моё дело, моя жизнь… — на каждом слове «моё» его кулак тарабанил по столу. БУМ! — Я! Я! Я! Понимаешь? Я! Отдельная, как её… единица общества. А не ваша собственность!       Он замолчал, а по квартире разносилось эхо: я, я, я… В гнетущей тиши было слышно, как капает в ванной душ и как кто-то надрывается в трубке — кричит и лает безостановочно. Гав-гав. Как бешеная чихуахуа.       — Дай ему трубку, — тихо попросил Бэк. — Да не возьмёт он меня, просто дай… — смешок. — Ну да. И так вот всегда. Я пытаюсь говорить, но никто из вас не хочет слушать… — еще более долгая пауза. — Вы не можете просто взять и сделать вид, что я никогда не появлялся на свет.       Как всё это знакомо. Тянешь руки, ищешь поддержки, ласки, а он навостряет шипы. «Почему ты такой — за что ты так — если б твоя мама знала»… Больно, обидно. А хуже всего только то, что до таких не достучишься. Тут даже не стена — крепость. Высокая и нерушимая. Сколько ни лезь, всё равно опрокинут кипятком.        — Не впутывай мелких, ма, — парень звучал так, как будто он уже сдался, а сейчас лишь просил о пощаде — кротко, смиренно. — Они всё равно когда-нибудь вырастут, поймут… — и добавил, совсем разрушенный. — Я люблю вас.       Его голос становился слабее, теряя последние силы. На издыхании.       — Просто… не говори никому больше. Не знаю. Не надо. Давай я приеду, — несколько томительных секунд ожидания. — Алло?       И тишина.       Я с любопытством прижался ухом к стене в надежде расслышать хоть что-нибудь, но — БУМ! –подскочил на месте, ударившись макушкой об полку. На кухне что-то громыхнуло — не иначе, чем потолок обвалился. По полу закружилось тяжелое и жестяное. Наверное, салатница упала. Миновала секунда, две, но из-за стены не донеслось ни звука.       — Эй, ты там живой?       Вместо ответа в коридоре послышался слоновий топот до ванной — и снова хлопок двери. Он ее когда-нибудь оторвет, честное слово. Я возвёл глаза к небу — за что мне это всё?.. — и уныло пошлёпал на кухню, чтобы оценить уровень нанесённого урона. Да, как и предполагал — салатница. Валяется на полу… как и всё, что некогда стояло на столе. Сам же стол лежал на боку, смотря четырьмя ножками в стену.       — Пиздец, — я выругался, наступив на недорезанный помидор. Носок пропитался липким.       На миг горле заклокотала злость — да кто он, в конце концов, такой, чтобы громить мою кухню?! Миллиардер? Да как бы не так, сука! Я сдул мешающую челку с глаз и присел на корточки, подбирая рассыпавшуюся солонку.       — Реально псих, — побеленный корпус стола рассекала темная царапина. — Блять. Неужели нельзя было полегче? Его только на неделе привезли… — я поднял доску для резки с размазанным по ней помидорным соком.       В этот миг взгляд зацепился за нечто, что пустило моё сердце в пляс.       Кровь.       Кровь на кухонном ноже.       Кровь на сером линолеуме.       Левую руку пронзило судорогой — я замычал от боли и помассировал запястье, разгоняя цепкие мурашки. Да что за хуйня здесь, черт возьми, происходит? Из ванной донеслись звуки возни — хлопки шкафчиков для шампуней; зубная щетка, скатывающаяся по спирали в раковину…       — Бэка? — паникуя, позвал я, не в силах оторваться от ножа.       Галлюцинации. Безумные плоды ночных кошмаров, сбежавшие из сна в реальность. Но точно ли? Я подавил рвущийся наружу стон и протянул руку, разводя багровые капли по полу. Осознание пришло не сразу, но пришло — и сбило с ног, опрокинуло навзничь. Настоящая! Холодная на коже, липкая, вонючая — кровь! Разъедает линолеум и уходит тропинкой в коридор.       Воображение быстро сложило два плюс два и подкинуло ужасную картину: Бэк, распластанный по акриловой ванной. Длинные ноги не помещаются в неё, и поэтому подпирают стенку. Под его рукой расползается кровавая лужица. Лицо мёртвое, будто восковое. Один взмах ножом — и Бэка больше нет.       Я не мог допустить подобного. Вскочив на ноги, я кинулся к ванной и резко рванул дверь на себя. «Только бы успеть!» — истошно вопило сознание. — «Успеть, успеть, успеть!». Отабек перевёл на меня расфокусированный взгляд и спросил так по-житейски, как будто не мог найти мыло:       — У нас есть бинт?       Испарина лбу, испуганные глаза, а ниже — рассечённое запястье, красное и скользкое. Я зацепился за него взглядом, и ноги мгновенно стали ватными. Сколько раз я заклинался про себя — никакого трэша в моём новом доме. Никаких побоев, криков, крови… и вот прошёл всего месяц, а у меня уже проёб по всем фронтам. Дом-вверх-дном — веселее любых аттракционов.       Я приложил все усилия, чтобы сделать вдох — гадкий металлический осадок опечатался на языке.       — Бинт есть ли нет? — продолжал допытываться Бэк; он успел разворошить шкафчик под раковиной, опрокинув чистящие средства и рассыпав стиральный порошок. Спертый воздух постепенно приобретал вкус химии.       — Нет, — выдавил я, вороша содержимое аптечки; она заметно истощала после того, как я обработал лицо Виктора. — Только пластыри.       — Пластырь тут вряд ли поможет       Он пытался остановить кровь полотенцем. Придётся выбрасывать.       — Пизда, — прокомментировал я ситуацию и потянул к нему руки, чтобы осмотреть порез, но не осмелился прикоснуться; взор заливало красным, дыхание закатывалось за ребра. что делать?.. растерявшись, я врубил ледяную воду. — Суй под кран.       Вода зажурчала у слива, становясь оранжево-красной.       Порез оказался не таким глубоким, как я боялся, и вскоре кровотечение замедлилось. На стиральной машине скопилась горка использованных ватных дисков (спасибо Виктору, упаковка и до этого была неполной, а в этот раз и вовсе закончилась). Отабек присел на краешек ванной, наблюдая, как я замазываю ранку медицинским клеем. Тот вступал в реакцию с кровью и бурлил, как лава. Пришлось наложить несколько слоев, прежде чем он спаял рану едва заметной водонепроницаемой пленкой.       Если бы он резал глубже… если бы я не успел… одно малейшее «если бы» — и Отабека могло не стать. Я боялся даже думать об этом.       — Ты бледный, — кисло усмехнулся Атын, глядя на меня снизу вверх. — Крови боишься, что ли?       — Неприятно просто, — нахмурился я и постарался взять себя в руки. — Уже не течёт, но нужно сходить в аптеку… За бинтами.       — Да не трясись ты так.       — Не трясусь!       — Ага, а руки ходуном ходят. Распереживался, бедный… — через силу улыбнулся парень. — Я в порядке. У меня тут так, царапина… у тебя вот всё тело — царапина.       — Твоя царапина важнее, — так было, и так всегда будет. — Я испугался, что ты умрешь.       — Не драматизируй, — фыркнул Отабек и подался вперёд, ткнулся лицом мне в грудь; я почувствовал сопение прямо в солнечное сплетение; это было что-то новое — и я смиренно застыл, ожидая, что он скажет дальше. — Вот знаешь… я всегда смотрел на тебя и думал — какой дебил станет резаться? В смысле, это помогает? Ну, разве больнее сделает только, но в чём тогда прикол?       А прикола не было. Я прикусил щеку изнутри и робко спросил:       — И что ты чувствуешь сейчас? Тебе… помогло?       Он обдумывал свой ответ, как будто пробуя чувства на вкус, держа их на языке и решая — что слаще?       — Нет, — наконец, признался он. — Всё ещё погано на душе… только шрамом уродским обзавёлся. И по-прежнему не понимаю. Но, наверное, это и хорошо… что я не настолько отбитый.       Я с облегчением выдохнул нагретый в грудине воздух.       Хорошо. Он не достиг той степени отчаяния, чтобы перекрывать одну боль болью похлеще. Я погладил его мокрый от пота затылок — мягкие ежовые колючки. На стиралке гнили ватные диски, постепенно окисляясь и бурея.       Наступившую паузу я счёл подходящим моментом, чтобы, наконец, спросить:       — Что сказала твоя мама?       Отабек задержал дыхание. Я подумал о том, что он мог бы увильнуть от разговора, но Алтын всё-таки опустил глаза и ответил.       — Сказала, что я больше не часть семьи. Что это правильно, что я бросил катание, потому что так я хотя бы не позорю сборную и страну. Что с неё хватит и они все очень сильно от меня устали.       Это звучало ужасно. Эти слова были брошены не мне, и я услышал их в кратком пересказе, но от одной только бэковой интонации — мёртвой, лишённой надежды на лучшее — мне хотелось крушить и ломать.       — …начитались всякого в Интернете.       — Да.       — Ты бы не хотел, чтобы кто-то знал про нас? — я отнёсся бы к этому с пониманием; в конце концов, я и сам топил за приватность, как бы мучительно мне не было скрывать свои чувства. Это покалывание на краешках губ, дрожь на кончиках пальцев — невозможность сделать с ним что-то прямо здесь и сейчас. Невозможность сказать: «Он — мой».       — Нет, — покачал головой Бэк. — Я хочу… думал, что хочу достаточно. Но сейчас понял, что…       — М?       Он выдержал эту мысль, прежде чем произнести её вслух.       — Что страх сильнее меня, — звук, похожий на смешок. — Я, на самом деле, не такой смелый, как может показаться.       Ничего подбадривающего на ум не приходило. Что нужно говорить в такой ситуации? Мила бы уж точно придумала, с печалью подметил я. Вот, из кого друг хороший. Она из тех, кто утешает; я — из тех, кто нуждается в утешении; это так непривычно, меняться с кем-то ролями… но рано или поздно приходится, верно?       Пальцы Бэка сжимали мою футболку на спине.       — Всё ещё болит? — спросил я, не понимая, что толком имею в виду.       — Нет.       Он затрясся.       Ткань футболки становилась мокрой в том месте, где он прятал свои глаза. Мокрой и горячей. Я превратился в изваяние — жёсткое, неподвижное, неловкое, с рвущимся из каменных недр страхом. Отабек плакал, вжавшись лицом мне в живот, как в подушку, а я… я абсолютно не знал, что делать с этой доверенной мне хрустальной хрупкостью. Ошеломляющее своей простотой незнание — как если бы мне в руки всучили новорожденного, мягкого и беспомощного. Ни заткнуть, ни защитить, ни утешить. Просто — несчастное существо.       Я же совсем не умел защищать. Щит из меня в принципе был не очень… так, решето. Я опомнился, услышав негромкий всхлип, и приобнял Алтына, осознавая в полной мере, как безумно податливо его тело сейчас. То же самое было, когда я обнимал Милу когда-то, но в тот момент я был растерян, а сейчас… напуган. Или, может быть, счастлив. Я снова заставил его плакать — и, тем не менее, он плакал в меня. Доверчиво, легко, открыто… как будто это и не моя вина вовсе.       А все проблемы мира — начиная от сломанных рёбер Виктора и заканчивая слезами Бэка — все они сводились ко мне, как дороги Европы — к Риму.       Если бы мне был дан выбор, я бы выбрал не любить его, и выбрал бы, чтобы он не любил меня. Чтобы мы вообще в этой жизни не пересекались. Если бы мы не встретились, я бы не поселил в нём беспокойный дух бунтарства, у него был бы другой парень (или девушка) и нормальные отношения с семьей. Если бы мы не встретились, я нахлебался бы яда сполна — нырял бы в Виктора, как в омут, с головой, до тех пор, пока не осталось сил вынырнуть.       Бэк жил бы себе, не ведая слёз и боли, а я бы… а меня бы просто не было уже. И, наверное, это было бы лучшим раскладом.       С его стороны раздался стон. Он сжал мне горло. Вот она, подумал я, душевная боль в физическом её проявлении.       — Ну вот, нюни распустил, а говорил, что я плакса, — я пробовал найти нужные слова. — Хотя знаешь что? Тебе ведь не нужно быть постоянно смелым. По крайней мере, со мной.       Было что-то в этих словах, что заставило его трястись сильнее. Широкие плечи ходили ходуном, и эти звуки… не то стоны, не то скулёж, не то всхлипы — резали меня без ножа. Это хуже, чем все мои кошмары вместе взятые, потому что это — реальность.       Алтын плакал еще несколько минут длиной в вечность, а потом как-то странно затих. Молча, не дыша, прижался щекой к моей груди и уставился куда-то, будто бы даже в никуда. Его глаза были красные, до ужаса пустые, выжатые до последней слезы. Скорее всего, догадался я, ему действительно больше не больно (зато больно было мне).       Постепенно его взгляд становился осмысленным, вдумчивым — так выглядят люди, погруженные в любование музыкой. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что за музыка звучит в бэковых ушах.       Он слушал моё сердце.       И от этого было хорошо, но так неловко — будто вместе с сердцебиением он автоматически читал мои мысли. А в мыслях моих копошилось слишком много разновидностей тараканов.       — Больше не вреди себе, договорились? — прошептал я. — Не надо.       — Не строй из себя святого, — прогнусавил парень, хлюпая заложенным носом. — Лицемер. Если бы я попросил тебя прекратить, ты бы прекратил? — я стыдливо прикусил язык; это была правда — говорить такие вещи у меня попросту не было права.       Отабек продолжил:       — Но я больше так реально не буду. Не моя это тема... да и слава богу, наверное.       — Правильно, — пальцы ласково помассировали его виски, выбритые на днях, отчего тело Бэка сделалось мягче и податливее. — Лучше дальше столы ломай.       — За стол прости… — смутился парень. — Опять сорвался, даже не заметил…       — Да нет, я серьёзно, - улыбнулся я, спускаясь ладонями на шею и начиная массажировать плечи. — Ломай столы или косяки дверные там… их же можно починить. А руку твою… уже…       — У тебя большое сердце, — перебил меня Отабек и прикрыл глаза.       Я усмехнулся, смаргивая с ресниц горячее. А вот это — знакомьтесь — выходит на свет вторая алтынова личность. Название у нее говорящее: «до пизды романтик». Как разговорится — хоть плачь.       — Сердце? — переспросил я, целуя в колючее темечко.       — Угу. Такое теплое, — разнежился Бэк, обнимая меня за талию. — Ты, в принципе, весь такой. Злой, вредный, плакса к тому же, но тёплый… даже когда замёрзший - тёплый, — на его щеках едва заметно просматривались следы от слез. — Ты единственный, кому я нравлюсь вообще любым… ты бы знал, как много это значит для меня.       Потом он набрал в грудь воздух, чтобы сказать что-то ещё, но это «что-то» так и не было озвучено — вырвалось из его рта мягким, тихим выдохом. Влюблённо, бесшумно.       Я долгое время мучил себя догадками: что видит Алтын, когда смотрит на меня? золотого мальчика, якобы «талантливого» везде и во всём, беспринципную сучку для секса или депрессивную плаксу с кучей комплексов и бесящих загонов?       Всё оказалось проще.       Бэк видел во мне громкое сердце — большое и очень тёплое.       Я был так рад это осознать. Поверил даже, что оно, сердце, до сих пор во мне есть — слабо дышащее, но ещё живое. И принятие в себе этого живого на малую долю сделало меня самого чуть живым.