Легенды об Инквизиторе

– Так откуда ты? – интересуется Кассандра, и темноволосая эльфийка, на руке которой недавно образовалась та-самая-штука-которая-должна-всё-исправить, пожимает плечами. – Я была мечом Хранительницы, – отвечает она, чувствуя тяжесть на собственных плечах. – Топором, точнее. Кассандра молчит, ожидая продолжения. Лавеллан может просто уйти. К чему ей вообще объяснять что-то шемлину, которая, к тому же, только и делала, что обвиняла её всю дорогу? С другой стороны, после всего этого, из всех, именно она заслуживает наибольшего доверия и одобрения. Как бы сама Лавеллан поступила, окажись она на месте Кассандры? Вероятно, так же. – И что ты делала на Конклаве? – подталкивает её Искательница. – Мы... Хранительница хотела знать, к чему всё придёт, – Лавеллан кривится, что проступают желваки. – Мы достаточно натерпелись... от магов. – Натерпелись? – Кассандра кажется заинтересованной, и Лавеллан тяжело вздыхает. Очевидно, теперь ей нет пути обратно. Забавно, совсем недавно она планировала побег и даже собирала некоторые пожитки, чтобы убраться от клана подальше. – Сначала Империя, потом Долы... наш клан постоянно сражался со странствующими чародеями. И ещё это восстание, – её испещрённое шрамами, но всё ещё красивое лицо ожесточается, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки. – Они убили моих родителей и детей хранительницы. Думаешь, Брешь обошлась без магии?.. Кассандра молча соглашается. – Лавандер – странное имя. Я никогда не слышала его у эльфов. Пытаясь сменить тему, она всё равно находит не лучшую. Долийка выглядит напряженной и суровой так, что Искательница начинает догадываться, с какой личностью имеет дело. – Это не имя. Это... – Лавеллан морщится, и в её тоне слышится лязг, – вроде названия. Того имени, которым меня назвали, никто не помнит. У меня нет прошлого. Снег падает ей на волосы и не тает, когда она осматривается. Ей бесконечно нравится бряцание оружия и шум, исходящий от тренирующихся солдат. Это заставляет её почувствовать себя лучше. Теперь она оставит позади многозначительные взгляды соплеменников и груз забытого прошлого, о котором никто никогда не говорил. И первые шесть лет жизни, которых не существует в её воспоминаниях, перестанут сдавливать ей горло. По крайней мере, здесь не приходится изображать лояльность к магии. *** По пустынным тропам не ходи И не бегай по полям огня, Ты не знаешь, что там впереди, Как не знаю этого и я. Лавандер останавливается как вкопанная. Перед ней чуть ниже, под уступом сожжённые дотла леса Священных равнин, выжженная земля, по которой ещё пляшут языки пламени. Некоторое время её спутники вглядываются в испепелённое пространство в поисках противников, но никого не находят. А Лавандер остаётся недвижима, будто видит что-то недоступное остальным. – Лав? – зовёт Кассандра, делая шаг и заглядывая ей в лицо. И видит застывшее выражение крайнего смятения и ужаса. Лавандер слышит слова в своей голове, как они текут и накладываются на забытый мотив. И голос кажется ей слишком знакомым... она вспоминает. Спой мне песню о душе, Что была обречена На покой в забытом сне, – До сих пор живёт она. – Нет... – шепчет она, чувствуя как воспоминания отражаются в её глазах и причиняют почти физическую боль. – Нет-нет-нет... Аравелли двигались вперед и останавливались только по самым серьезным причинам. Даже охотникам, которые уходили за припасами, отмечали не место стоянки, а маршрут, на котором они могли бы найти клан Лавеллан. Это создавало впечатление, будто они постоянно от кого-то бегут. И когда Лавандер спрашивала, "от кого" или "куда", неизменно слышала: "от тех, кто не способен удержать себя". Что это значит, она не понимала. Её родители правили аравель с красными парусами, усеянными изображениями белых цветов. Она отличалась от всех остальных, потому что служила так же и госпиталем. Мать Лавандер была лекарем, она могла проводить целые дни за сбором трав или приготовлением отваров. Но вечером всегда укладывала свою маленькую дочку спать и пела ей колыбельную. Были помыслы чисты, Да пришёл огонь к тебе – Сжёг, разрушил все мосты, Покорись и ты судьбе. Лавандер падает на колени и обхватывает голову руками, пытаясь отгородиться от навязчивых воспоминаний. Она чувствует, как груз забытого и невозвращенного обрушивается на неё. Она не хочет помнить картин, которые упорно всплывают в её сознании. Они никогда не чувствовали себя в безопасности. Их преследовали храмовники и маги-отступники, и работорговцы. Среди Лавеллан было мало настоящих воинов, в основном лучники и несколько кинжальщиков. Её отец управлялся с громадным топором и сражался всегда в первых рядах, привлекая к себе наибольшее внимание противников. Рядом с ним постоянно находилась пара роугов и старший сын хранительницы, сражавшийся со щитом и тяжёлым узким мечом. Но в тот день их не оказалось рядом... Забирай, забывай, Жги дотла, не серчай... Хаотичные обрывки движущихся картинок гаснут и возникают в застывшем разуме. Рядом суетится Кассандра и Солас, но Лавандер отталкивает их. Она вдыхает горячий пепел и видит прямо там, на равнине двенадцать горящих аравелей. Их повозка двигалась в самом конце – двух галл пришлось снять и забрать внутрь из-за поразившей болезни, остальные устали идти по крутым каменистым склонам и сейчас тащились не быстрее шемлинской кобылы после водопоя. Мать суетилась и постоянно погоняла животных, а пятилетняя Лавандер стояла на задней корме и смотрела по сторонам пути, который они прошли. Она даже не успела понять, в какой момент в крыло аравели впились огненные вспышки, мгновенно перекинувшиеся на паруса, а из леса появились облачённые в мантии люди с посохами. Отец выскочил на магов и слету разрубил пополам первого, но не успел поднять топор во второй раз, как его охватил огонь. Его смерть была такой быстрой, такой непохожей на его жизнь... Десятки нападений храмовников, работорговцев, разбойников не сокрушили его, он был ранен снова и снова, но всегда выкарабкивался. Не на этот раз. Его тело обратилось в угли по одному жесту незнакомца. Лавандер подхватили материнские руки и потащили из горящей повозки. Что-то мешало им, что-то волочащееся по полу, длинное и твёрдое, что-то, что также старалась не выронить мать. Всё было быстро. Лавандер чувствовала жар, его обжигающее пламя в нескольких сантиметрах от рук и лица. Как она спотыкалась о пороги и цеплялась за косяки, а мать настойчиво тянула её через внутреннюю палубу. Потом, как ослепили её яркий свет и огненные вспышки, как её швырнуло с огромной силой прямо в руки воина со щитом и как она последний раз посмотрела на свою мать. Невероятно. То самое "что-то", за что она цеплялась и обо что постоянно спотыкалась, пока они выбирались из аравели, был светящийся деревянный посох. Сплетенные между собой лозы, образовавшие прямую длинную палку, в навершии которой трещали искры. Лавандер попыталась вырваться из крепко держащих её рук, но вместо этого её потянуло назад. Она кричала, срывая голос, и плакала. Но мама не слышала её, она, как злая виверна, бросалась на магов и в какой-то момент вспыхнула, но вместо того, чтобы превратиться в угли, стала большим лавовым изваянием с горящими глазами, выжигающим всё вокруг. Тогда сын хранительницы, державший в руках напуганную Лавандер, воткнул в землю щит и оставил девочку за ним, а сам бросился вперёд. Уходи, убегай, Не ищи ты мой край... Воспоминания меркнут, последняя вспышка – её так и нашли, свернувшейся под этим щитом. Никто не обсуждал произошедшее, оно само по себе стерлось из её памяти, его намеренно стёрли из истории клана. Всё, что она могла помнить – магов, убивших её отца. Лавандер смотрит на свои руки и видит, как светится голубым каждая веночка под кожей. Она не верит своим глазам. Она хочет, чтобы это оказалось одним из тех кошмаров, что мучили её в детстве. Она повзрослела под началом хранительницы, стала её названой дочерью. Но в клане к ней относились холодно. Она ни с кем не сближалась и проводила время, орудуя громадным топором, который в начале едва поднимала. В ней не было жалости ни к врагам, ни к друзьям. После восстания магов, когда свобода отравила их разум и они начали нападать на всех без разбору, с холодным сердцем Лавандер убивала каждого, кто смел приблизиться к клану. Её жестокость дошла до того, что хранительница предпочла послать её шпионом на рискованное мероприятие, нежели оставлять при себе дальше. Кассандра не верит своим глазам, как не верит им и Лавандер. Её кровь мерцает, словно туда закачали несколько галлонов чистого лириума единовременно. И откуда-то в голове долийки возникает знание, что нужно делать. Её руки трясутся и голос дрожит, но она шепчет слова забытой колыбельной. Свет гаснет, и тупая боль отпускает её. – Это... – она смотрит на Соласа, стоящего чуть поодаль. – Это значит, что я маг? Всё, на что она надеется сейчас, – услышать "нет". – Вероятнее всего, – Солас кивает, даже ему не хочется этого признавать. – Но я не могу сказать точно. – Ты лжёшь, – первое что приходит ей в голову. – Этого не может быть. Я не могу быть магом. Она снова смотрит на свои руки, потом на Кассандру и ждёт, чтобы Искательница сказала что-нибудь. Но та молчит. Сожженые арвели. Её мать была Первой. И магом. И одержимой. И... – Нам стоит вернуться в Скайхолд, – говорит, наконец, Кассандра, протягивая Лавеллан руку, чтобы помочь подняться. – Немедленно. *** – Инквизитор, – останавливает Солас эльфийку, направляющуюся к тренировочной площадке. Наперевес со своим топором она выглядит угрожающе, в каком бы настроении ни находилась. – Есть разговор. Она бросает на него недоверчивый взгляд, но послушно следует обратно в замок. Он предлагает ей сесть около рабочего стола в центре круглой залы, проходя сквозь которую она обычно не задерживается и сразу выходит на укрепления. – Те слова, которые ты говорила, когда... – он останавливается, подбирая правильное слово, но не находит его. – Колыбельная, – понимает Лавандер и мгновенно напрягается. Ей пришлось рассказать Соласу слишком много о себе, чтобы он мог хотя бы предположить, что произошло на Священных равнинах. Поначалу он даже подумывал взять немного её крови для исследований, но она отказалась наотрез. Тем не менее, до сих пор никто не брался говорить с ней об этом. Да ей и не привыкать. – Не совсем. Как я понял, твоя мать использовала её как колыбельную. На самом деле, это древний эльфийский заговор, – объясняет Солас, тщательно отслеживая реакцию Инквизитора: топор находится в опасной близости от её кресла. Он жалеет, что не попросил оставить его где-нибудь за пределами зала. – Его использовали, чтобы успокаивать духов и маленьких детей. Лавандер кивает, отчаянно отказываясь связывать эти факты. Солас оказывается безжалостнее: – Детей, у которых рано проявлялись магические способности. Тишина, будто нечто материальное, повисает в пространстве. Возникает ощущение, что её можно разрезать ножом и раскрошить, как губку. Лавеллан смотрит на свои руки, и Солас решает, что продолжать будет безопасно. – Не знаю, как точно это сработало в твоём случае, но, выглядит так, будто ей удалось полностью усыпить твои силы, чтобы они не могли влиять на тебя. И никто не смог понять, что ты маг. Она вздыхает, не поднимая головы, и выглядит не шокированной или разозлённой, а очень уставшей. – Дорого отдали бы храмовники, чтобы уметь это, да? – тихо говорит она, болезненно усмехаясь. Эльф подбирается ближе. – Я подозреваю, что это невозможно повторить. Но если ты захочешь, мы можем попробовать разбудить эти силы. Лавандер резко вскидывает голову, и Солас видит, наверное, самый ледяной взгляд в своей жизни. Кажется, что под её ресницами переплелись изумрудно-карим узором острые лезвия, готовые искромсать его в одно мгновение. – Нет, – говорит она, поднимается и берет в руки топор. – Мы не будем ничего будить. И, закинув топор за спину, уходит. Не обнаружив Инквизитора на тренировочном поле, Каллен отправляется искать её. Но на укреплениях никого, кроме патрульных, а в "Приюте Вестницы" с утра хозяйничает Сэра. Что-то подсказывает ему, что Лавандер не осталась подремать в комнате посреди дня. Он спускается во внутренний сад и спрашивает Элан, не видела ли та Лавеллан. Она неопределенно пожимает плечами, а потом указывает на дверь под фронтоном в дальней части сада. Каллен кивает и направляется туда. Когда командир толкает дверь часовни, Вестница сидит на коленях спиной ко входу, склонив голову и опираясь одной рукой о постамент, над которым возвышается воздевшая руки Невеста Создателя. – Уходи, – произносит эльфийка, не оборачиваясь. Но Каллен не спешит исполнять приказ. Он слышит в её голосе то, чего не слышал никогда раньше, и подходит ближе. Лавандер зажмуривается, по её щекам скатываются большие прозрачные капли, и это настолько неестественно для неё, что кажется, будто слёзы просто наложили поверх обычного сурового выражения лица. Она отворачивается. – Никто не должен видеть меня такой. – Человечной? – Каллен мягко улыбается и опускается рядом с ней. Лавандер дрожит и глубоко дышит, пытаясь сдержать слёзы, но получается плохо. – Тебе не нужно ничего доказывать здесь. – Я не та, кем кажусь, Каллен, – она морщится, и он видит, как всё это ранит её. – Я... я... – Маг? Она резко оборачивается к нему и смотрит с удивлением и страхом. Давится слезами и пытается утереть их ладонями. И понимая тщетность своих метаний, разворачивается и садится, прислоняясь спиной к постаменту. – Солас сказал? – обреченно выдыхает она. – Кассандра, – отвечает он, садясь рядом. Ему хочется успокоить её, но он не знает, с чего начать. Все привыкли видеть в ней оголенный, несгибаемый стержень, то как она сидит на троне и безжалостно осуждает, как не боится принимать решения и стойко сносит всё, с чем сталкивает её Создатель. Командир не думал об этом, но ему казалось, Инквизитор не умеет плакать. А сейчас слезы продолжают течь из её ярких глаз, пробегая по лавандовому валласалину, срываются с подбородка. Он протягивает руку и стирает капли с её щеки. – Не это определяет тебя, – он говорит то, что слышал когда-то от наставников. – Я вижу тебя... тем, что ты делаешь. Мы все видим. Лавандер тяжело дышит и закрывает глаза. Столько лет быть ненавистницей магов и в конце концов оказаться одной из них... Она боится наблюдать, как рушится всё, во что она верила так долго, и не может остановиться. Она чувствует, как рука Каллена обнимает её за плечи и секундой позже её лицо утыкается в меховой отворот его плаща.