Серебряный ручей

Яцухара — несомненно красивый и мирный район. Чистые светлые улицы, ласково шелестящая листва многочисленных деревьев и небольшие, полузаброшенные храмы для божеств, которым уже некому поклоняться, — все это казалось уютным видением прошлого, когда техника и научный прогресс еще не заполонили страну Восходящего Солнца. Однако для маленького ребенка любая, даже самая дружелюбная незнакомая атмосфера была пугающей. Улицы казались запутанным лабиринтом, из домов то и дело выглядывали чьи-то лица, провожающие мальчика с его спутником пронизывающими взглядами, а деревья чуть заметно покачивались, явно пряча в своей листве что-то страшное… Тихо шмыгнув носом, Такаши покрепче вцепился руками в лямки рюкзака, словно пытаясь увериться в своей защищенности. Он потерянно осматривался вокруг, со страхом замедляя шаг перед каждым поворотом и вжимая голову в плечи рядом со склонившимися к дороге деревьями. Уж он-то знал, что опасности существуют не только в его воображении. Прерывисто вздохнув, мальчик подобрался чуть ближе к мужчине… Тануме-сану, который забрал его из прежнего дома. Рядом с ним Такаши чувствовал себя почти в безопасности, хотя и не знал причины. Просто… вокруг монаха воздух казался чуть светлее, и это свечение было по-домашнему теплым. Но сможет ли этот свет и странная, непривычно искренняя доброта Танумы-сана защитить мальчика от его кошмаров, от призраков, преследующих видящего? Ведь страшны были не сами призраки… вернее, не только они, но и реакция людей на странное, необъяснимое поведение ребенка. Монах из Яцухары был не первым человеком, хорошо отнесшимся к маленькому Нацумэ поначалу. Далеко не первым. Первой была замечательная семья Фудзисаки. В ней было трое родных малышей, совсем ещё крохи, когда их родители приняли его. Вака-чан, самый старший и дружелюбный, сразу принялся ходить по пятам Такаши, будто утёнок за мамой-уткой, умиляя всех вокруг. Но... Его путаные рассказы, шараханья, непроизвольные возгласы и крики пугали детишек. Вскоре Ваке-чану начали сниться кошмары, и его перепуганная мама упросила мужа отдать странного сироту другим родственникам. И всегда так. Только он сам виноват в своих злоключениях. То же самое было и в семье Юки-сана, который вместе со своей женой жил почти в центре Токио… Там мальчик столько раз терялся, убегая от многочисленных привидений, что в итоге его забрали от людей, «не способных обеспечить безопасность ребенка». Он отплатил им за доброту и теплый прием испорченной репутацией и неприглядными слухами. Затем Нацумэ передали одному мужчине, чье имя мальчик уже забыл. Но не сумел забыть многочисленные походы к психологу и собственные отчаянные просьбы не отправлять его туда, из-за которых мужчину бросила невеста, обвинив в издевательствах над ребенком… Он ведь мог не выражать свое нежелание идти к психологу на людях, не реветь так отчаянно и громко… Забота о нем обернулась для мужчины одиночеством и поданным соседкой по площадке заявлением. И даже Мари-сан, так яростно ненавидящая Такаши в момент расставания… Мальчонка часто задышал и с силой потёр защипавший нос. Он очень ярко вспомнил, как в первую ночь на новом месте ему не спалось. Тени в углах медленно и тягуче шевелились, но от слишком пристального рассматривания в глазах Нацумэ запрыгали цветные пятна. Любые шорохи спящего дома казались ему шагами и скрежетом зубов… В воображении мальчика, как наяву, гнусный потусторонний голос прошипел: «Вкусссно паххнеет…» Горло Такаши тогда сдавило ужасом, и, перевернувшись на бок, десятилетний мальчишка тихонько заплакал. С негромким вжиком отъехала перегородка, закрывавшая вход в отведенную мальчику комнату. На цыпочках, чтобы не потревожить сон мужа, к спрятавшемуся под одеялом Нацумэ подошла сонная Мари-сан.  "Что случилось, Такаши-кун? — ее голос был хриплым и немного недовольным, — Тебе приснился кошмар?" Такаши еще помнит, какой теплой была ее холеная ладонь, опустившаяся на дрожащую спину, и какой красивой была едва слышная колыбельная… Мари-сан станет хорошей матерью. Но разве можно с материнской любовью относится к приносящему столько проблем чужому ребенку? Так много ли времени пройдёт, прежде чем и Танума-сан возненавидит его? При одной только мысли об этом в глазах Такаши все стало расплываться. Стараясь не всхлипывать, мальчик шел позади мужчины, то и дело спотыкаясь о незамеченные из-за слез ямки и холмики. Он привык идти позади, не мозоля глаза людям, которым его навязали. И тем неожиданнее для него было, когда Танума-сан с улыбкой оглянулся на него. Но, едва завидев слезы ребенка, он застыл посреди шага и порывисто присел на корточки. — Такаши-кун? Малыш, что стряслось? — серые глаза за стеклами очков были добрыми и теплыми-теплыми. От участия и волнения, которые словно излучал мужчина, слезы потекли сильнее, чем прежде… а у Такаши не было сил даже просто стереть их. — Не любишь переезжать, да? — предположил Танума-сан слегка беспомощно. Такаши давно уже заметил, что взрослые любят предполагать. Иногда, если он не знает, что соврать, чтобы не показаться ещё более странным, он просто молчит — а взрослые сами находят для него оправдания и объяснения. Но Танума-сан смотрел с такой обезоруживающей искренностью и тревогой, что слова захлёбывались в горле. Наморщив лоб, мужчина медленно протянул руки, словно ожидая, что Такаши бросится бежать — и привлек его к себе, ткнув носом в шелестящую ткань куртки. И без какой-либо паузы, без предупреждения подхватил Такаши под коленками, поднимая на руки! Мальчик не думая вцепился в куртку Танумы-сана с такой силой, будто от этого зависела его жизнь, и напряжённо замер. Крякнув от натуги, мужчина тем временем выпрямился и перехватил его поудобнее. Дипломат и сумка с вещами Такаши оказались на запястье одной руки и мягко хлопали об ноги Такаши при каждом шаге. Осознав, что его несут на руках, как маленького, а лицо Танумы-сана оказалось совсем рядом с его собственным, мальчик залился краской и спрятал лицо в плече мужчины, неосознанно прижимаясь ближе. Он даже не заметил, как остановились его слёзы. — Я-я сам могу идти, — промямлил он в плечо Танумы-сана, шмыгая носом. Лишь усмехнувшись, Танума-сан зашагал дальше по лесной дороге, ведущей, наверное, к его дому. Он немного пыхтел от напряжения, но почему-то казался Такаши ужасно довольным... и это смущало ещё больше! Но отвлёкшись от своих переживаний, Такаши наконец сумел заметить мир вокруг. Как всегда нежный, ветер приласкал длинноватые пряди светлых волос, скользнул за воротник и лизнул прохладой ранней осени оголенную шею, послав стайку мурашек по спине мальчика. Напоенный запахами поздних цветов и лесной сырости, он приласкал лицо растерянно вздохнувшего Такаши. Ветки деревьев зашумели веселее от этого порыва, отпуская по ветру свои редкие покрасневшие и позолоченные листья и задевая стройные стволы соседей, а впереди послышалось нарастающее и звонкое журчание ручья. Спокойно проходящий между ветвей солнечный свет рисовал узоры на полотне из травы и свежеопавших листьев. Такаши восхищенно приоткрыл рот, глубоко вдыхая вкусный воздух. Его переполненные восторгом и радостью глаза под сенью этих деревьев и сами казались двумя маленькими солнышками, чьи лучики позеленели, пройдя сквозь листья. И Танума-сан, переводя дыхание, постарался спрятать рвущуюся на губы улыбку, потому что боялся отвлечь ребенка от дивного зрелища и снова вогнать его в краску.

***

Скрипнула, открываясь, рассохшаяся дверь из темного дерева, за которой был сокрыт сумрачный чердак. Канамэ с любопытством и легким трепетом перед незнакомой территорией осмотрел небольшое, пропахшее деревом и вощеной бумагой пространство, едва освещенное выходящим на север оконцем. Стараясь не сильно шуметь — хотя причину, по которой следовало таиться, парень не знал — Танума-младший вошел вовнутрь. Здесь было, к вящему разочарованию юноши, не так уж много вещей. Несколько составленных друг на друга коробок в углу, старая вешалка в западном стиле (и как только здесь оказалась?), небольшая софа и разложенная по стопкам старая одежда на ней. Все это принадлежало прошлым настоятелям святилища, недавно отправившимся в паломничество. Изо всех сил стараясь не чихнуть, Канамэ прошел мимо не интересной для него одежды и потянулся к верхней коробке. Она оказалась тяжелее, чем рассчитывал парень, и съезжала со своего места неохотно, попутно поливая потревожившего ее человечка целым водопадом пыли. От громогласного чиха, казалось, задребезжало стекло в единственном окне… или это зазвенело в ушах у Канамэ, когда он потерял равновесие и вместе с коробкой упал на пол? А вполне возможно, что это звенели столовые приборы и металлические статуэтки, высыпавшиеся из грохнувшегося на деревянное покрытие ящика. В воздух поднялись колонны пыли, плывущей в потоках прохладного света, и Танума сухо закашлялся. Шмыгнув носом и подуспокоившись, школьник сел на колени перед грудой металлических предметов. Руки сами потянулись к грязным фигуркам из потусневшего серебра и мутной бронзы, а может, из каких-то других металлов. Вскоре все статуэтки выстроились в ряд перед развеселившимся Канамэ. Самой увесистой из них оказалась мутно-желтая вставшая на дыбы лошадь размером с футбольный мяч. Видимо, ее списали в расход из-за внушительной вмятины на правом боку… А рядом с ней встали комаину, маленькие копии изображений священного сосуда, старые тушечницы и даже несколько испорченных сукунд. Все они были с какими-либо изъянами, покрыты толстым и липким слоем пыли, но все равно очень красивы и интересны. Но только одну статуэтку увлеченный находкой парень не смог поставить в один ряд с остальными. Сделанная из черного металла — или покрашенная в черный цвет? — она выглядела совершенно новой, лишь слегка запылившейся. Ее тонкие изгибы были проработаны с удивительной тщательностью, каждая линия казалась образцом обработки металла. Матовая от пыли поверхность притягивала взгляд и неприятно холодила кожу, впиваясь в нее острыми краями. В руках у Канамэ лежало искусно выплавленное мертвое дерево с острыми голыми веточками и обнаженными корнями, образующими своим сплетением устойчивую подставку. — И что это за фигурка такая? — недоуменно спросил в пустоту Канамэ, припоминая привычную с детства храмовую символику и не находя ничего похожего. Хмыкнув, он хотел было отложить ее в сторону, но его внимание привлекло смазанное движение на периферии зрения. Резко обернувшись, парень настороженно осмотрел комнату. Но она была абсолютно пуста и безмолвна. Только за окном стучали друг о друга ветки растущих у стены деревьев, нарушая зловещую тишину пустого дома. Медленно выдохнув, Танума начал подниматься с колен, когда перед глазами все резко прыгнуло куда-то в сторону. С возгласом он рухнул обратно на пол, вцепившись свободной рукой в лоб и крепко зажмурившись. К горлу подскочил твердый комок, отдающий желчью, а по спине пополз липкий холод, сменившийся жгучим жаром. — Тц… — сквозь зубы цокнул Канамэ, напряженно и глубоко дыша, чтобы прогнать тошноту. Он чувствовал, что такими темпами в школу попадёт еще не скоро… Но в этот момент единственное, чего ему хотелось — это выйти с душного чердака и оказаться в своей комнате. С трудом, чуть не упав, парень поднялся на ноги и вцепился рукой в дверной косяк. На мгновение привалившись к нему лбом, Танума вышел из комнаты, не закрыв за собой дверь и так и не заметив отлетевший в самый темный угол желтый от старости бумажный талисман… Лишь чудом не навернувшись с крутой лестницы, Канамэ опустился на пол и прислонился спиной к стене, отчаянно втягивая воздух и успокаивая свой желудок. Он чувствовал, как на пылающем лбу выступает испарина, но не мог даже пошевелиться без угрозы того, что его вырвет прямо на татами. Неосознанно, на автомате старшеклассник дрожащей от напряжения рукой сунул все такую же холодную фигурку себе в карман. Он не знал, как долго просидел так, но спустя какое-то время смог вздохнуть посвободнее. Передвинувшись, он приложил тыльную сторону ладони ко лбу и поморщился от ощущения липкой кожи. Все еще стараясь дышать глубоко и размеренно, он сглотнул скопившуюся во рту горькую слюну и отправился в ванную — успокаиваться и отмываться. К окончанию водных процедур тошнота улеглась окончательно, как и успокоилось головокружение. Закинув измазанную в пыли и еще кто знает чём одежду в корзину, Канамэ в одном полотенце прошел в свою комнату и сел перед низкой тумбочкой, чтобы достать другой комплект. Именно в этот момент он услышал щелчок дверного замка и приглушенное сопение, завершившееся негромким, но отчетливым «Я дома!» папы. Вспыхнув китайским флагом, парень выхватил первую попавшуюся футболку и спортивные штаны, судорожно натягивая их на себя. Замешкавшись из-за перекрутившихся штанин, Канамэ все же успел одеться до того, как отец вошел в комнату в сопровождении маленького и смущенного мальчика. Кашлянув, чтобы скрыть неловкость, юноша с улыбкой попривествовал вошедших: — С возвращением, пап. Здравствуй… эм… — Нацумэ Такаши-кун, — с улыбкой представил ребенка отец, положив ладонь на светлую макушку. От взгляда Канамэ не укрылось то, как дёрнулся от прикосновения мальчонка. Канамэ рассматривал Такаши-куна с любопытством и неловкостью, не решаясь завести разговор — да и не зная, что сказать. Он неверяще отметил худобу и настороженную позу ребенка, его боязливые светлые глаза и испачканную одежду. А Такаши-кун с пугливым интересом зверька рассматривал его из-под неаккуратной чёлки, и Канамэ никак не мог стряхнуть ощущение, будто его разбирают по частям, взвешивают и оценивают. Их игра в гляделки была прервана, когда папа подошел к Канамэ и приложил ладонь к его щеке: — Канамэ, у тебя все лицо красное… Ты плохо себя чувствуешь? — на лбу отца собрались обеспокоенные морщины. — Кажется, у тебя снова поднялась температура… Может, лучше приляжешь? Канамэ неловко рассмеялся и отстранил руку отца, одними глазами показав на внимательно наблюдающего за ними мальчика. За долю секунды, которую он еще смотрел в глаза Нацумэ, Канамэ успел заметить отблеск запрятанной в глубине зрачков тоски и зависти. «Если мы не заберем его завтра, то мальчика отправят в детский дом», — всплыли в памяти грустные слова папы. Не стоит портить отношения еще до их начала. Отец был хоть и наивным в своей доброте, но в отношении людей — довольно проницательным человеком. Едва заметно кивнув, он убрал руку и все же настоял на том, чтобы Канамэ вернулся в постель. Когда юноша остался в комнате наедине с собой, он в задумчивости подошел к окну, открывая его. В помещение тут же пробрался прохладный ветер, остудивший тяжелую голову и немного очистивший ее от лишних мыслей. Глубоко вдохнув запах вечера — остывающей земли, сухих листьев и студеной воды из ручья — Канамэ прикрыл окошко, оставив небольшую щель, и взял со стола книгу в мягком переплете. Уже опускаясь на свою постель, он краем глаза заметил посторонний предмет на своей тумбочке, но не придал этому большого значения. «Наверное, выложил перед тем, как пойти мыться, да не запомнил», — мысленно пожал плечами парень, переключая все свое внимание на посоветованный папой роман. На лакированной светло-коричневой поверхности стояло, словно пустив в нее корни, мертвое черное дерево.