Серебряный ручей

Такаши проснулся в просторной комнате, залитой призрачным утренним светом, и не сразу смог вспомнить, где находится. Взгляд его припухших со сна глаз блуждал по потолку, нежно-зелёным решетчатым перегородкам, скромной, но даже на вид надёжной мебели. Все в этом доме отличалось от прежних; возможно, потому что никогда раньше мальчику не приходилось жить подле святилища. Здесь, в доме Танумы-сана в Яцухаре, было действительно красиво. Не только лес вокруг, так восхитивший мальчика по пути со станции, но и сам дом — просторный, старый, в чарующем традиционном стиле — и атмосфера вокруг, и даже солнце, кажется, здесь светило как-то иначе. Дух старины и потустороннего прозрачно, едва уловимо пронизывал всё вокруг. Может, это просто из-за переезда и непривычки, рассеянно подумал Нацумэ, поднимаясь с непривычно жёсткого футона. Аккуратно сложив постель, он подобрался к окну и сощурился на разбудившее его затуманенное солнце, едва поднявшееся над унизанными росой деревьями. Прерывисто вздохнув, ребенок зябко поёжился — от окна ещё тянуло неизбытой ночной прохладой — и вернулся вглубь комнаты, опускаясь на колени возле сумки с вещами. Вчера они приехали довольно поздно, поэтому он не стал разбирать рюкзак и сумку сразу же, по настоянию Наоки-сана оставив небыстрое дело на утро. Наоки-сан… Он казался действительно добрым человеком, искренним и прямодушным. И, раз он служит в храме, то может (должен?) поверить в истории — нет, в само существование духов. Не то, чтобы Нацумэ собирался рассказывать мужчине о том, что видит… Он нервно скомкал в пальцах вытащенную из сумки чистую, заношенную рубашку. При одной только мысли о том, чтобы самому поведать о происходящих с ним странностях, руки начинали трястись, и сердце билось так быстро, что Нацумэ казалось, будто дрожит все вокруг. Страшно… Очень страшно. Настолько, что поднять склоненную голову трудно даже наедине с самим собой. Как можно преодолеть такой сильный страх? Как люди вообще доверяют другим свои тайны? Это невозможно, слишком страшно! А вдруг не поймут? Начнут сторониться, ругать, шептать за спиной, осуждать… Доверить тайну — все равно что поставить отношения на острие иголки: упадут-не упадут… А если упадут, то разобьются или просто треснут? Нацумэ позволил себе еще раз тихонечко вздохнуть, прежде чем начать переодеваться. Он слишком много думает о том, чего в любом случае нельзя избежать. Рано или поздно его видения все равно заставят Наоки-сана понять, что привести такого странного ребенка в свой дом было плохой идеей… — Такаши-кун? — его неожиданно окликнули, и мальчик вздрогнул всем телом, резко разворачиваясь к вошедшему в комнату сыну Наоки-сана. В бледном утреннем свете тот был сам похож на ёкая, или призрака из фильмов, которые крутят по телевизору ближе к вечеру: тёмные волосы и глаза казались просто совершенно чёрными на болезненно белой коже, а чёрная водолазка с высоким горлом только подчеркивала это сочетание. Он замер на пороге, нерешительно глядя на пугливого ребенка. «Канамэ... сан, — вспомнил Такаши его имя, слегка вжимая голову в плечи и быстро отводя взгляд. — Зачем он пришёл? Я был слишком шумным? Нужно извиниться?» — Такаши-кун, завтрак уже готов, — спокойно улыбнулся, прерывая молчание, Канамэ-сан, все-таки проходя в комнату. Он показался Нацумэ таким огромным по сравнению с ним самим, когда встал рядом… И у него были забавно лохматые, спутанные после сна черные волосы; они почему-то напомнили мальчику шерсть бродячего пса — из тех крупных и грозных на вид псов, которые обожают играть с детьми и доверчиво едят с рук. Встретившись с Канамэ-саном взглядом, Такаши вспомнил, что не поздоровался в ответ. Он резко опустил голову и выдавил из себя утреннее приветствие. И тут же засомневался, услышал ли вообще его — дальний брат? — это тихое приветствие: настолько неуверенным оно получилось. Доброжелательно кивнув в ответ, Канамэ осмотрел робеющего мальчика с головы до ног и смешливо наморщил нос: на рубашке была пропущена одна пуговица, из-за чего весь ряд забавно перекосился, оголяя живот мальчика. Медленно, чтобы не напугать внезапным прикосновением (ему всё больше казалось, что он приручает зверька, а не налаживает контакт с родственником; впрочем, он не мог быть уверен, что с другими детьми не так), он присел перед Такаши-куном на корточки и протянул руки: — Куда ты так торопишься? Пуговицы надо застегивать внимательно, чтобы потом не пришлось переделывать все заново, — пока Канамэ говорил, его худые пальцы ловко застегивали рубашку на замершем мальчике. Такаши-кун заметно заалел щеками, пряча глаза и всем телом выражая испытываемую неловкость и напряжение. На самом деле, конечно, внешне спокойному и дружелюбному Канамэ тоже было странно так заботиться о ком-то. Он прикладывал все усилия, чтобы в ровном тоне голоса не отдавались эхом его неуверенность и боязливость, а руки не подрагивали взволнованно — это могло бы сильнее напугать и без того не слишком смелого ребенка. Скользнув руками по воротничку рубашки, он аккуратно оправил его… и застыл, увидев краешек уже пожелтевшего, но ещё отчетливого синяка у основания шеи, чувствуя, как отливает от лица кровь. Только столкнувшись с непонимающим взглядом Такаши, он смог вернуть улыбку на подрагивающие губы и выпрямиться. — Ну, пойдём завтракать, — нарочито спокойно позвал Танума-младший, надеясь, что какая-то болезненная жалость, зародившаяся в груди, не была замечена его новым братиком. Боги, что же с ним происходило? Канамэ продолжал давить из себя улыбку, сидя за обеденным столом, и пристально следил за маленьким Такаши. Он замечал то, чего не мог увидеть раньше — и, скорее всего, пропустил бы, если бы не имел цели наблюдать: осторожные, скованные движения левой кисти; взгляды по сторонам украдкой; непрерывный подгляд в сторону самого Канамэ — сколько он съел, как себя ведёт, как разговаривает… «Он у нас что, выживать собрался?» — на мгновение стиснул палочки для еды юноша, встречаясь взглядом с папой и буквально излучая желание поговорить наедине. Отец отвёл взгляд, поинтересовавшись у Такаши его школьными результатами за прошлые контрольные, и неприметно кивнул. Тягостный — первый за всю жизнь Канамэ — совместный завтрак закончился в том же духе, что и начался: как только парень заявил о своём желании выйти из-за стола, Такаши робко поблагодарил за еду и отложил палочки. На его тарелке оставалось больше половины порции, на что Канамэ смог лишь тревожно вздохнуть и проглотить рвущиеся наружу бессвязные слова. Тепло и успокаивающе улыбнувшись взволнованному юноше, чьи переживания не стали секретом для его отца, Наоки-сан с тихим стуком сложил палочки и обратился к нервно ерзающему на своем месте мальчику: — Такаши-кун, — дождавшись прямого взгляда, мужчина мягко улыбнулся и продолжил, — Сегодня я пойду оформлять документы и записывать тебя в школу. Канамэ приглядит за тобой, но и ты пригляди за ним — он приболел, — Наоки-сан заговорщически подмигнул мальчику, и тот растерянно моргнул, сминая в кулаках ткань рубашки, прежде чем неуверенно кивнуть. Продолжая улыбаться, Наоки-сан про себя вздохнул: он надеялся вызвать ответную улыбку у зашуганного малыша, но тот явно не знал, как реагировать на такое обращение. Поднявшись из-за стола, мужчина пошёл было к выходу, но задумчиво замедлил шаг возле двери во внутренний дворик. Осматривая покачивающиеся на ветру сочные стебли, он словно бы невзначай спросил у мальчика: — Скажи, тебе нравится та комната, в которой ты сегодня ночевал? Такаши смущенно и растерянно посмотрел в спину озаренного бледным утренним светом, льющимся из открытой двери, монаха, прежде чем выдавил из себя слабый ответ: — …Нравится. Кивнув своим мыслям, Наоки-сан вышел, наконец, из комнаты. Канаме тут же отправился за ним, мимоходом коснувшись волос неподвижно сидящего мальчика. — Можешь не торопиться и доесть, я потом уберу, — кивнул он на остатки от завтрака, — Скоро вернусь! — и Канаме поспешил за отцом. Нацумэ проводил его долгим взглядом, а затем посмотрел на тарелку. В животе неприятно потянуло, будто напоминая, что вчерашний ужин состоял из теплого молока с медом — по словам Наоки-сана, для лучшего сна. Спалось и правда замечательно: его не потревожили ни ночные кошмары, ни жутковатые любопытные ёкаи, и даже пронзительное «цверк, цверк» сверчков за окном скорее убаюкивало, чем тревожило. Это место действительно прекрасно.

***

— Пап, — Канамэ сложил руки на груди и прислонился к стене, наблюдая за сборами отца. Он непривычно хмурился и покусывал губу, — Ты… видел синяки у Такаши-куна? Как с ним обращались в его прежнем доме? И почему они так хотели отдать его нам? Отец молчал, тоже хмурясь. Обувшись и выпрямившись, он обернулся к все еще ждущему ответа Канамэ и коснулся ладонью его плеча. — Позаботься о нем, Канамэ, — он пронизывающе заглянул в удивленно расширившиеся глаза юноши, — Сейчас ему как ничто другое нужны забота и защита. Я полагаюсь на тебя, — убедившись, что Канамэ услышал его, отец поднял руку повыше и легко встрепал ему волосы, улыбаясь, — Только не перетрудись, хорошо? Позаботься и о себе тоже. Я вернусь после обеда. — Удачной дороги, — улыбнулся в ответ Канамэ, чувствуя, как расползается в груди тепло от этой незамысловатой ласки. Когда за отцом закрылась дверь, он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Первым делом, конечно, нужно убрать со стола и помыть посуду, потом помочь мальчику разобрать его вещи и… Он не успел додумать, что будет дальше. Внезапно стало очень душно; ему показалось, что грудная клетка резко сжалась, и легкие не помещаются в ней; воздуха отчаянно не хватало. Перед глазами поплыли черные пятна, стремительно лишая его зрения, и он тяжело шатнулся к стене, задыхаясь. Вокруг заскрипели сухие, полусгнившие ветви, похожие на лапы с когтями-сучьями… — Танума-сан? — сквозь появившийся звон в ушах с опозданием пробился голос Такаши-куна, и внезапно все прекратилось. Канамэ резко и глубоко вдохнул, глядя перед собой широко распахнутыми глазами. Сквозь черноту постепенно проступили очертания светлого коридора и мнущаяся в нескольких шагах фигурка мальчика, который перепуганно смотрел то на Канамэ, то на дверь, за которой всего пару минут назад скрылся отец. — Я… в порядке, — выдохнул юноша, отлепляясь от стены. Спина тут же неприятно заныла, посылая вверх новую волну головокружения, но с таким он легко мог справиться, — Просто немного голова закружилась. Наверное, температура пока не спала, — он постарался улыбнуться чуть онемевшими губами, но Такаши продолжал хмурить брови и глядеть исподлобья, явно не убежденный. Впрочем, Канамэ и сам в свои слова не слишком верил. Что за ерунда ему пригрезилась во время этого странного приступа? Скрип… ветвей? Прижав ладонь к влажному лбу, Канамэ еще раз с силой вдохнул. Нужно поскорее выбросить все это из головы. Мало ли, что в лихорадке привиделось, выпьет лекарство и проспится — и будет как новенький… Но сначала нужно хотя бы посуду убрать! Он прошел мимо неподвижного мальчика и склонился над столом, складывая чаши и блюда друг в друга и собирая палочки в другую руку. Выпрямившись, он рассеянно мазнул взглядом по комнате и замер, зацепившись краем глаза за что-то. На прибитой в углу комнаты многоярусной полке, в окружении декоративных чаш и небольших сухих букетиков, стояла знакомая черная статуэтка. «Когда я успел принести ее сюда?» — слегка удивился Канамэ, но в голову стрельнула жаркая боль, и он, поморщившись, поторопился на кухню — мыть посуду, пока ему не стало хуже. И совсем забыл про Такаши, за которым собирался присматривать. А тот по-прежнему немо стоял в проходе, словно у него враз отнялись ноги и язык; его плечи мелко подрагивали. Светло-зеленые глаза с испуганно сузившимся зрачком, не отрываясь, смотрели на черное дерево.