Серебряный ручей

Под шагами Наоки-сана похрустывал мокрый песок, налипший на подошвы асагуцу. Тёплые капли звонко стучали о чёрный зонт и шуршали листьями вокруг. Наоки-сан вдохнул полной грудью загустевший к вечеру воздух и одёрнул ткань хакама, чтобы не задеть низко склонившуюся к тропинке мокрую ветвь. После долгой и, стоит признаться, утомительной консультации, о которой его бесконечно просили давно уже лишившиеся священника жители, он с облегчением и радостью возвращался домой. Впереди из темноты проступили храмовые тории, и он, поправив сползающие по повлажневшей коже очки, свернул на боковую тропинку, ведущую к жилому крылу. Ему приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не потерять почти незаметную дорожку и не поскользнуться на мокрой траве. Но по мере приближения к дому по ней и земле задрожали влажные отблески огней, и становилось светлее. Наоки-сан поднял голову и наморщил лоб, увидев полностью освещённый дом. Зачем бы это? Чем таким занимаются его мальчики, что понадобилось включать свет повсюду? Закрыв зонт перед входом, Наоки-сан стряхнул с него капли и вошёл внутрь, сразу же окликнув: — Канамэ, Такаши-кун, я дома! Что у вас тут... Он не успел закончить вопрос, услышав громкий топот. Канамэ, всё ещё в школьной форме и с растрепавшимися волосами, почти влетел в него, беспокойно заглядывая в лицо. — Пап, ты не видел Такаши по дороге сюда? — на одном дыхании спросил юноша, выпрямившись. Не дожидаясь ответа, он повинился, — Я задержался из-за отработки за тест, а когда пришёл, не смог его найти. По-моему, его нет в доме, я каждый уголок осмотрел. — Успокойся, Канамэ, не части, — Наоки-сан положил свободную руку на плечо сына, с тревогой отмечая лихорадочный блеск его глаз и слабый румянец на бледных щеках. От таких волнений и беготни болезнь, только-только разжавшая когти, могла вновь впиться ими в ослабевшего юношу. Наоки-сан прикрыл глаза, успокаивая заметавшиеся мысли. Куда мог уйти мальчик, совершенно не знакомый с местностью? Пытался ли он пойти в город по той же дороге, которой они шли в день приезда? Или, возможно, ушёл играть в лес и заблудился там? — Всё будет хорошо, — мягко заверил он сына, открывая глаза, — Я пойду искать его. Канамэ, останься здесь, пожалуйста. Возможно, он сумеет вернуться сам. Канамэ прерывисто вздохнул, беря себя в руки, и заглянул Наоки-сану в глаза, словно надеясь перенять часть его спокойствия и уверенности в благополучном исходе. Наконец, он кивнул и развернулся, выключая свет в боковой комнате. Наоки-сан кивнул ему вслед и шагнул обратно на улицу, с хлопком раскрывая зонт. Он взял стоящий на крыльце фонарь для ночных обходов святилища и быстро пошёл по дороге. Искать мальчика одному, не имея ни малейшего представления, куда он мог пойти, было бесполезно; стоило обратиться к жителям Яцухары. Может, даже в полицию... Но в этот момент шум дождя прорезал отдалённый треск ветвей, и Наоки-сан с ошеломляющим облегчением увидел крохотную фигурку, бегущую от леса к нему навстречу. Мужчина и сам почти перешёл на бег, встречая потеряшку на полпути. — Танума-сан! — выкрикнул Такаши-кун, задыхаясь и кашляя, и Наоки-сан обеспокоенно обнял мальчика за плечи, привлекая к себе под зонт. Малыш дрожал всем телом и казался ледяным на ощупь. И хотя у мужчины было много вопросов, первым делом Такаши нужно было согреть. — Пойдём скорее в дом, — потянул он рёбенка, прикрывая его от ночного холода широким рукавом одеяний, насколько это было возможно, — Канамэ места себе не находит от беспокойства. Такаши-кун в его объятиях вздрогнул и прошептал тише дождя: — Простите... Наоки-сан промолчал, встревоженно хмурясь. Он не хотел сердиться и пугать малыша, но ему действительно нужны объяснения. На стук открывшейся двери Канамэ стрелой вылетел из гостиной, чуть не осев на пол от облегчения, когда увидел живого и невредимого Такаши-куна. Юноша обессиленно прислонился к стене и закрыл глаза рукой, и этот жест немного разбил сердце Наоки-сану. Он хотел подойти и обнять, утешить сына, но в его руках всё ещё трясся промёрзший насквозь и не менее расстроенный Такаши. Прикрыв глаза и попросив у богов терпения и сил, Наоки-сан прочистил горло и попросил: — Канамэ, ты не мог бы набрать ванну? Нам нужно поскорее согреть и высушить Такаши-куна, — это заставило его сына встрепенуться и кивнуть. Смертная бледность понемногу стала сходить с его лица, и Наоки-сан смог слегка расслабиться, — После этого мы поговорим. Такаши сжался под его рукой в ответ на эти слова, но в этот раз Наоки-сан не нашёл в себе сочувствия. Ему хотелось бы знать, что могло заставить едва приехавшего мальчика уйти в одиночестве в незнакомый лес. Он мог заблудиться, встретиться с диким кабаном, упасть в овраг — пораниться, в конце концов! Наоки-сан замер на миг посреди шага, обдумывая эту мысль. Он завёл Такаши-куна в свою комнату и достал из комода большое полотенце, заворачивая мальчика в него целиком, как буррито. И только тогда он, призвав побольше привычного спокойствия в голос, осторожно спросил: — Ты не поранился, Такаши-кун?

***

Канамэ включил горячую и холодную воду, размешивая её в ванне рукой, и тяжело опустился на стул рядом. Ему казалось, что он потерял пару лет жизни, когда вернулся домой этим днём. Утром он не удержался и заглянул в комнату Такаши — мальчик так сладко спал, что эта картинка заряжала Канамэ весь школьный день. Он не ожидал, вернувшись, быть встреченным только тишиной. И честно? Он никому не пожелал бы повторить такой опыт. Небеса, пусть у Такаши будет причина для такого побега. Потому что если нет, то Канамэ не знает, что делать с этим сосущим чувством предательства. Когда вода поднялась до нужного уровня, Канамэ закрутил краны и спустился вниз, чтобы позвать отца. Он услышал успокаивающий голос папы из его комнаты и не думая подошёл к открытой двери. И замер статуей, как только осознал, что видит. Такаши-кун сидел сверху на сложенном футоне отца, ниже пояса укутанный в большое махровое полотенце. Он снял рубашку, и всё его тело выше пояса покрывали змеящиеся багровые и чёрно-синие отметины. От одного их вида у Канамэ сочувственно перехватило дыхание, но затем он взглянул в лицо Такаши и невольно издал сострадательный звук. Мальчик сидел, неглубоко и часто дыша, глядя расфокусированными паникующими глазами куда-то мимо, и казался настолько жалким, что всё недовольство и вся обида Канамэ истаяли дымом. Не только им с отцом пришлось несладко этим вечером, верно? Отец стоял перед Такаши-куном на коленях и мягко уговаривал его не бояться, говорил, что он хороший мальчик и шептал обещания. Канамэ сморгнул на мгновение подступившие к глазам слёзы и развернулся. Ему стоило принести аптечку — эти... ушибы, ссадины или что это вообще такое... непременно нужно обработать. Когда он вернулся, Такаши уже не угрожала гипервентиляция, хотя он оставался всё таким же бледным и безучастным. На этот раз отец заметил появление Канамэ и слабо улыбнулся. В его глазах юноша увидел отражение своих недоумения и страха — страха за этого ребёнка, которого они уже решили считать своим. — Похоже, ванна уже готова, Такаши-кун, — тихо обратился к мальчику отец, слегка сжимая безвольные холодные ладошки в своих руках, — Ты сможешь помыться сам? Нужна помощь? Одну долгую секунду Канамэ боялся, что Такаши не ответит вовсе, но затем мальчик отрицательно качнул головой и поднялся, кутаясь в полотенце. Он всё ещё мелко дрожал, но от холода или отголосков прошедшей паники, Канамэ не знал. В любом случае, Такаши-кун слишком слабо стоял на ногах для спокойствия юноши. — Я провожу тебя, — без вопроса в голосе предложил Канамэ, получив в награду усталую улыбку отца и механический кивок Такаши-куна. Всё то время, что мальчик отогревался в горячей ванне, Канамэ просидел на ступеньках лестницы неподалёку, напряжённо вслушиваясь на случай, если Такаши потеряет сознание или поскользнётся. К счастью, обошлось без подобных инцидентов — иначе это была бы просто вишенка на торте ужасного вечера. Только теперь, когда лихорадка тревоги спала, Канамэ мог обратить внимание на собственные проблемы. У него болезненно стучало в висках и отчего-то ныли кисти рук, но по большей части беспокоил явно возвращающийся жар. Канамэ закрыл болезненно сухие глаза и прислонился виском к стене, благодарный даже за едва ощутимую прохладу. Он уже мог представить себе, каким разбитым будет завтра на уроках — а ведь он ещё и не принимался за домашку! Такаши-кун определённо умудрился перевернуть этот день с ног на голову... и Канамэ честно не хотел об этом думать, но у него появились определённые подозрения, почему прежние семьи не желали принимать мальчика. Канамэ зажмурился и вздохнул. Он просто ужасно устал и хотел, чтобы этот день поскорее закончился. — Канамэ-сан, — прошелестел голос у него за спиной, и юноша вздрогнул. Обернувшись, он увидел бледного, почти прозрачного Такаши-куна — только закусанные губы выделялись на мертвенном лице ярким росчерком. Канамэ невольно нахмурился: он ожидал, что мальчик покинет горячую ванну хотя бы слегка порозовевшим и более — оживлённым. Хотя по-настоящему оживлённым он видел Такаши-куна только во время поисков чайника-тануки, и этот образ всё ещё грел сердце юноши тихой радостью. Нет, всё-таки Канамэ решительно не понимал прежних опекунов мальчика. На Такаши совершенно невозможно сердиться. — Идём вниз, — предложил он со слабой улыбкой, — Папа наверняка уже заварил чай и приготовил что-нибудь на скорую руку. Честно, я умираю с голоду. Внизу их действительно ждал простой горячий суп и немного риса, а чайник-тануки приветливо дымил носиком. Канамэ позволил себе глубоко вдохнуть и расслабиться в уютной атмосфере, которую его отец неизменно умудрялся создать. Такаши, к сожалению, атмосфера не казалась такой уютной. С ощущением, будто в его желудке лежит тяжёлый камень, он с трудом заставил себя проглотить пару ложек супа и обхватил ледяными ладошками чашку с чаем, чтобы чем-то занять руки. Мальчик смотрел на крошечные круги на поверхности чая бездумно и пусто; в его голове настала вязкая тишина. Все суматошные мысли, все страхи и оправдания, все варианты исхода этого ужина — всё улеглось неразрешённой грудой на дне его разума, давя своим присутствием. — Такаши-кун, — услышал он как сквозь ватное одеяло, — Посмотри на меня, пожалуйста. Такаши поднял глаза на Тануму-сана, но лишь на несколько секунд, и снова уставился в чашку. Мужчина тихо вздохнул, и краем глаза Такаши увидел, как он положил руки на стол, переплетая пальцы. Это... не был жест нетерпения или раздражения, как привык мальчик. Скорее, наоборот — готовности к долгому разговору и спокойствия. — Такаши-кун, я признаюсь честно, у меня много вопросов, — заговорил Танума-сан своим тихим, добрым голосом, и у Такаши спёрло дыхание, — Но я не хочу требовать от тебя чего-то непосильного. Как ты думаешь, ты достаточно доверяешь нам, чтобы ответить? Потому что, — Танума-сан медленно протянул руку через стол и мягко коснулся волос мальчика, — мы доверяем тебе достаточно, чтобы выслушать. Такаши хотелось плакать, или кричать, или сбежать отсюда — из этой комнаты, из этого дома, из его нелепой, совершенно нелепой жизни. У него в груди бурлило и сдавливалось нечто горячее, кипящее — будто кто-то крепко придавливал крышкой выкипающую из кастрюли кашу. Ему казалось, что он сейчас взорвётся. Почему, ну почему Танума-сан должен быть таким замечательным? Почему оба, отец и сын, должны быть такими добрыми, тёплыми, сочувствующими? Почему он не может остаться с ними? Почему он не может быть нормальным для них?! Никто и никогда прежде не спрашивал так заботливо, а хочет ли он сам говорить о произошедшем. Никто не спрашивал так откровенно, а успели ли они стать ему достаточно близки, чтобы он сумел поделиться своим самым тайным и ужасным. Доверяет ли он им?.. Такаши вспомнил счастливый обед, который они делили, казалось, в прошлой жизни. Вспомнил свою решимость найти ёкая, пьющего силы и здоровье из Канамэ-сана, а затем — узнать способ бороться с ним, несмотря на то, что знал, к чему приведут его очередные "странности". Такаши не был уверен, доверяет ли он семье Танума, но он — знал, хоть и смутно, чего готов был лишиться ради них. Семьи. — Я... я отвечу, — едва слышно произнёс он, почти подавившись воздухом в конце. Ему было настолько страшно, что он почти не ощущал этого. — Спасибо, Такаши-кун, — Танума-сан мягко улыбался, когда Такаши поднял на него взгляд. Но вскоре его лицо посерьёзнело, — Скажи, что произошло сегодня? Такаши втянул воздух, чтобы ответить, но не смог найти слов и со всхлипом выдохнул его. Действительно, что сегодня произошло... Неожиданно на помощь пришёл Канамэ-сан, осторожно спросив: — Кто тебя поранил? Или, или как ты поранился? Если это возможно вообще, — брови Канамэ-сана хмурились, как от головной боли, и честно? Такаши бы не удивился: чёрные отростки корней буграми проросли по его шее в основание черепа. — Я... — Такаши начал говорить, но в этот момент под потолком что-то тихо скрипнуло. Мальчик одеревенел; его прошиб ледяной пот. Он не мог заставить себя посмотреть наверх — но и игнорировать зловещее присутствие не мог. Он обхватил себя руками и медленно, дрожа всем телом, поднял глаза. В этот момент ветви ударили. Закричав от ужаса, Такаши рванулся в сторону, с силой ударившись плечом об пол — все его синяки и ушибы прожгло болью — и ветки вонзились в татами, раскрошив задетый край стола, у которого сидел секунды назад сам Такаши. Ошеломлённо вскрикнул Канамэ-сан, что-то говорил Танума-сан, но Такаши не слышал их: он смотрел на потянувшиеся к ним ветки и переживал кошмар наяву. Если он, видя опасность, едва может её избежать, то что же будет с беспомощными перед злобным ёкаем обычными людьми? Что будет с Танумой-саном и Канамэ-саном? Такаши бросился вперёд, огибая беспорядочно извивающиеся ветки, и вцепился в руку Канамэ-сана. В тот же миг обвившие его отростки шипами впились ему в ладони, но мальчик едва заметил это. — Н-нужно бежать! Бежим! — крикнул он в лицо Канамэ-сана, резко оборачиваясь и ища глазами Тануму-сана. К его невероятной радости, ёкай, казалось, избегал трогать священника, только зловеще извиваясь рядом. — Танума-сан! В этот момент ветки снова ударили — в этот раз хлёстко, словно плети, и отшатнувшийся Такаши задушенно вскрикнул, когда удар одной из них рассёк ему щёку. Его крик и кровь у него на лице, однако, привели в себя Тануму-сана. Он сорвался с места с совершенно непривычной для него скоростью, беспрепятственно проходя сквозь чёрные заросли, и подтолкнул обоих мальчиков к выходу из дома. Мужчина закрыл их собой, оберегая от ударов, и Такаши готов был поклясться, что слышал злобу и разочарование в безумном скрипе позади. Но стоило Тануме-сану захлопнуть дверь, оставляя их наедине с холодным мелким дождём, как всё стихло. Такаши содрогнулся от того, насколько неестественной была эта тишина после неистовства монстра внутри буквально секунды назад. — Что это сейчас было?! — руку Такаши болезненно сжали, и он зашипел, наконец чувствуя жжение от ранок на ладони. Его тут же отпустили, и Канамэ-сан практически упал на колени в мокрую траву перед ним, — Такаши-кун? Но Такаши не мог ответить ему. Язык внезапно стал каким-то неуклюжим и слишком толстым во рту, а перед глазами запрыгали круги. Он был настолько истощён, что темнота бессознательности была почти приятна.