this night belongs to us

      На небе вспыхнули первые звезды, когда мы вернулись к воротам виллы. Вдоль дороги загадочно мерцали светоотражатели, словно еще полыхающие кометы. В особняк нас не пустили, поэтому пришлось долгое время ждать у дороги напротив ворот. В темноте весь мир меняется: разум беспомощен, а логика эфемерна. Богатое воображение искажает мир, деревья приобретают причудливые формы страшных чудовищ, оголивших острые когти, а еще днем казавшийся безобидным особняк оборачивается призрачным замком, ужасающим своей темной безликостью. Если человек не может увидеть что-то, он это додумывает. Мы не способны представить бесконечность микромира и Вселенной, ведь элементарная ограниченность сознания утверждает, будто у всего есть свое начало и конец. «Нет ничего абсолютного. Всему настанет исход» — самообман, который будет преследовать людей всегда.       Так же как вера в то, что звезды не просто гигантские раскаленные шары, состоящие из водорода и гелия, а их хаотичная разбросанность по галактике может что-то знаменовать. Но сейчас все будто зловеще шептало: «Беги, пока не поздно. Задыхайся, падай, разбивая колени в кровь, но вставай, ни в коем случае не останавливайся. Чем дальше ты забредешь, тем хуже будет». В темноте вспыхнула сигарета, ветер принес сладковатый запах табачного дыма. Я прислонился спиной к воротам, безэмоционально глядя в объектив камеры. Детские игры окончены.       Майки и ребята вышли угрюмыми, взволнованными. Брат не произнес ни слова, пока мы, минуя пробки, объезжали их подземной дорогой (Равик великодушно одолжил нам старенькую машину с условием оставить ее на определенной стоянке) и снимали номер в недорогом, но чистеньком двухзвездочном отеле. Лишь оказавшись за порогом комнаты, подозрительно оглядываясь и нервно теребя лямку дорожной сумки, он наконец поведал нам о том, что рассказал ему француз:       — Трибунал криминального мира, в председатели которого входят самые авторитетные и богатые преступники, принял решение пощадить Равика. Но взамен они требуют Голубую Лагуну — самый большой в мире сапфир, ранее принадлежавший нам, но после ареста одного из председателей оказавшийся в руках правительства. Стало известно, что бизнесмен, чье казино мы собираемся грабить и нынешний владелец сапфира — один человек. Равик просит нас о помощи, — брат стянул очки и каким-то рефлекторным движением начал протирать стекла. Раньше он делал подобное, зачастую пребывая в крайне взволнованном состоянии и пытаясь скрыть это, поэтому линзы запотевали. Теперь он по старой привычке механически протирает обычные солнцезащитные очки. Годы идут, рефлексы не меняются.       — Почему ты помогаешь Равику? Кто он для тебя? Ты делаешь это всего лишь ради своего авторитета?       — Благодаря Равику нам удалось выбраться из тюрьмы. Именно он заплатил за нас залог, а ты даже не знал об этом, Джи, потому что отдалился от своей семьи. Огромную сумму, между прочим, — брат помрачнел, а Рэй тихо кашлянул, присев на диван, тем самым сгладив неловкое молчание, повисшее в комнате. — Ладно, мы немного отвлеклись от главной темы. Так вот, думаю, вы слышали о такой личности как Мэтт Пелиссьер, ну Фрэнк, наверное, точно. Он из элитных преступников, тех, кто поколениями занимаются грабежами, убийствами и контрабандой с незапамятных времен. И сегодня Равик поведал нам, что Мэтт тоже начал охоту за ним, точнее, за его единственным спасением — Голубой Лагуной. Несколько лет назад Равик умудрился ограбить его, воры воруют у таких же воров, забавно звучит, не так ли? В кодексе чести не прописан запрет на это, если подумать, то у преступников очень мало табу, однако с тех пор Мэтт точит зуб на Золотого Равика. На трибунале он открыто заявил, что лично воспрепятствует Равику в краже драгоценного камня. Пелиссьера многие поддержали, у Равика предостаточно врагов.       — Один вопрос: если нам не удастся похитить сапфир, нас тоже убьют? — на этот раз брата перебил голос Айеро, источавший едкий, словно кислота сарказм. Все это время он, расположившись напротив дивана и облокотившись на стену, внимал каждому слову брата. Я все не могу понять, почему он настолько жаден, горд и так треплется за свою жизнь?       — Зачем это спрашиваешь, если прекрасно понимаешь, что при первой же угрозе твоей драгоценной жизни сбежишь от нас, отрицая любые связи. Ты трус, Фрэнк Айеро. И знай, ты всегда можешь отказаться. А вечно убегая, берегись потерять самое важное, — брат отвернулся и молча ушел в свою комнату, захлопнув дверь. Фрэнк закатил глаза и направился к выходу.       — Ты куда?       — Подальше отсюда. До завтра, — в комнате остались только я, Рэй и Боб — трое самых адекватных людей в команде. И куда это смылся Фрэнк на ночь глядя? Наверное, ушел цеплять парней в клубах. Почему-то от подобных мыслей становится так мерзко на душе, до блевотины.

***

      Как только солнце выглянуло из-за горизонта, сияя на зеркальных стеклах высоток, Майки и Рэй отправились в Национальный банк Чикаго снимать деньги со счета. Мы с Бобом, обнаружив записку, спустились в кафе на первом этаже, не дожидаясь их прихода. Поблескивая серебристыми нитями, почти невесомые, как паутинка, занавески колыхались от легкого весеннего ветерка, а аромат перемолотых зерен и свежей выпечки чувствовался еще в лифте. Людей было совсем немного, они тихо переговаривались, но гул не заглушал знакомый контральто Эдит Пиаф, как ничто другое подходивший к этому солнечному и немного ленивому весеннему утру. «Когда он обнимает меня и шепчет мне на ушко, я вижу жизнь в розовом цвете», — немного криво и до невозможности сентиментально перевел я, жмуря глаза от настырного луча.       В моих воспоминаниях проскальзывала Линдси, ее сияющие, словно черные опалы волосы и мягкие матово-алые губы. Я всегда запоминаю людей по их улыбкам. У Линдси, например, усмешка поначалу казалась мне хитрой и коварной, но со временем я разглядел в ней усталость и понимание. Улыбку, которая бывает у матерей после бессонной ночи. Она ведь совсем не заслужила бремени брака со мной. Возможно, мне следует вновь попробовать влюбиться в нее, когда мы оба вернемся к своей старой и скучной жизни. Ведь все эти годы бессмысленной игры «в семью» должны были дать хотя бы какой-то результат, почему невозможно полюбить человека просто потому что «так надо»? Если бы я был подростком, все получилось намного проще, ведь в таком возрасте люди до невозможности влюбчивые, пусть и непостоянные. Но мне тридцать, за спиной почти половина жизни и потерянная в ненужных заботах молодость.       Иногда безумно хочется найти волшебную резинку и начисто стереть свое прошлое, начав совершенно иную жизнь, избегая повторения прошлых ошибок. На какой почве строилась моя судьба с тех пор, как мне удалось вернуться в родительский дом? Что было моей основной целью? Ведь человек, у которого не хватает смелости к чему-то стремиться, нет упорства достичь чего-то, проживает свои дни напрасно. Неужели каторга что-то сломала внутри меня, и в прожекторе, который должен был освещать мой жизненный путь, срезали провода? Отец рассказывал, что каждый мужчина должен быть занят чем-то определенным, иметь увлечения, или его жизнь теряет краски. Впервые я вспомнил его слова на своей свадьбе, глядя на пьяные и зажравшиеся лица, ощущая, как истлевает и ежится тот самый «новый лист моей жизни». Определенно, я где-то промахнулся.       Теперь теплая волна ветра принесла с собой новую мелодию. Она журчала и переливалась, вплетаясь в лимонные солнечные лучи. Я успел заметить, что свет всегда бывает разным: лимонным, песочным, золотистым, карамельным, голубоватым, серым. Луч отразился от глянцевой поверхности кофейной чашки, скользнув вдоль столиков к дверному проему, где запыхавшейся и злой стоял Фрэнк Айеро, нервно приглаживая растрепанные волосы, под глазом красовался здоровенный фингал. Он казался обычным мальчишкой-хулиганом, который случайно забрел, куда не следует, и теперь пытается скрыть смущение под злобой.       Заметив мой заинтересованный взгляд, он скользнул к нашему столику, резким движением отодвинул стул и, взгромоздившись на него, что есть силы ударил кулаком по лаковой поверхности; чашки жалобно задребезжали, чайная ложка упала на пол. И как его в таком потрепанном виде впустили в отель?       — Кажется, у кого-то ночка выдалась не самой удачной. От тебя разит, как от мексиканских трущоб, — я приблизил к лицу чашку кофе, надеясь, что ее аромат немного приглушит зловоние.       — Майки обещал взять меня с собой в банк. Он говорил, что я стану его правой рукой! А что в итоге? Я остался тупой пешкой! — от возмущения все небритое лицо Фрэнка будто опухло и увеличилось. Значит, он нас пешками обзывает?!       — У нас здесь демократия, — как ни в чем не бывало, заметил Боб, совсем нетронутый оскорбляющими словами. — Все на равных правах. А теперь прошу тебя, отправляйся в номер, умойся и переоденься. Джи прав — от тебя несет так, будто ты несколько недель белье не менял.       — Да пошли вы к черту! — выкрикнул Фрэнк, привлекая к себе внимание немногочисленных посетителей, вскочил из-за стола и злобно осмотревшись, скрылся в дверном проеме. Я недоуменно переглянулся с Бобом и, чтобы немного сгладить неудобство, вызванное появлением Айеро, спросил:       — Фрэнк часто бывает такой?       — Нет, на самом деле он хороший малый. Просто сейчас раннее утро, а у него дикое похмелье. Наверное, снова кого-то подцепил в клубе. Боже, не трясись так, Джерард, ты гомофоб что ли? — Боб испытывающе посмотрел на меня. Я невольно подавился, представляя, как Фрэнк прижимает к стене своего партнера на одну ночь. Такого мускулистого мужлана. А потом трахает его в зад. Фу, аппетит испорчен. Ну как же так можно, в прямую кишку, а? Я, может, действительно немного гомофоб, но ведь даже нормальные геи педиков не переносят. Айеро самый настоящий педик. Он во всеуслышание хвастливо твердит о своей сексуальной ориентации, без конца рассказывает о многочисленных половых актах, и как баба печется о своей внешности, что вызывает самое настоящее отвращение у любого нормального мужчины.       — Нет, просто аппетит пропал, — я резко поднялся, стараясь не смотреть в такие чистые и понимающие голубые глаза Боба — блюстителя чистоты совести и религии. Еще раз, нервно окинув взглядом сияющее умиротворением помещение, я поспешил выйти на улицу.       Как и ожидалось, я начал медленно меняться, а с этим и осознавать, что вся моя жизнь была самообманом. Я пытался создать иллюзию счастья, надеясь найти его в повседневных вещах, но на самом деле меня всегда тянуло к другому образу жизни. С некоторой долей зависти я смотрел приключенческие и фантастические фильмы, читал записи знаменитых путешественников, при этом с горечью осознавая, что запер самого себя в замкнутом круге обыденности. Моя семейка, напротив, славилась своими безумными поступками. Я слышал, мой дед бросил свою большую свиноферму в Индиане и отправился в далекую Италию, где встретил бабушку — прекрасную итальянку, вскоре сбежав с ней от Второй мировой назад в Соединенные Штаты. Мой отец, прославившийся своей безумной, но невыполнимой мечтой найти сокровища затонувшего корабля. Майки, который сейчас выходит из банка с деньгами, полученными, наверное, одним из самых безумных путей в мире. И я, потративший все годы юности на образование, бизнес и брак по выгоде, так жалко смотрелся на их фоне.       Я похож на дешевую шлюху, захлебнувшуюся спермой. Меня окружает бесконечный поток вопросов и сомнений. Каторга стала моим взрослением, оставив неизгладимый шрам на душе. Я наблюдал, как мучились и умирали люди, но не сумел ничего предпринять, даже достигнув совершеннолетия. И вот появился Майки, словно заблудший Спаситель с тяжелым крестом грехов на плечах, а я готов разделить с ним этот крест, только бы не оказаться вновь обремененным повседневностью. Лишь коснувшись этого непривычного мне мира, полностью противоположного прошлому, я был поглощен им целиком. Пожалуй, я никогда не перестану сомневаться в правильности своего выбора, до догматического соглашения мне еще очень далеко. Но одно известно точно: лишь освободив заключенных, мне удастся обрести долгожданный покой.       С такими мыслями я вернулся в гостиницу. Одно сомнение порождало другое, и в итоге сформировалась какая-то своеобразная запутанная дихотомия. С моим прибытием ребята начали собирать сумки. Я с непонятным восторгом, перемешанным со страхом, смотрел на большую черную сумку. Именно в такой перевозят большие пачки «зеленых» в боевиках. Фрэнк молчал, лишь изредка бросая обиженные взгляды на брата, будто побитая дворняга. Не знаю, что произошло в номере во время моего отсутствия, но что-то подсказывает мне: Айеро больше возникать не будет.

***

      Майки и Боб о чем-то тихо переговаривались, я откинул голову на подушечку, не вслушиваясь в бессмысленный гул. Фрэнк, сидящий позади, уже давно спал, Рэй был на подходе. Всего пятнадцать минут назад в салоне стоял невыносимый шум, вызванный капризным визгом маленького поросен… простите, ребенка. Все пассажиры сидели, заткнув уши, пока мамаша успокаивала своего жирного уродца. Я упомянул, что ненавижу эконом-классы? Майкл умудрился незаметно протащить сумку через проверку багажа и принес в салон, спрятав между наших ног, я не мог смотреть спокойно, как грязные подошвы Рэя громоздятся на десяти миллионах долларах — суммы, которой еще в жизни не видал. Еще раз взглянув на проход, я заметил симпатичную стюардессу небольшого роста, хрупкого телосложения, с изящными чертами лица и раскосыми глазами, наверное, кореянка. Диспетчер объявил о приземлении. Я уже мог разглядеть взлетную полосу.       Я, готовый вновь погрузится в послеобеденную дрему, сквозь полуприкрытые веки наблюдал, как к нам подъезжает столик, салон уже начал расплываться и терять очертания… Но вдруг произошло нечто неожиданное, я осознал случившееся лишь спустя несколько минут. С невероятной скоростью девушка выхватила из-за пазухи пистолет, взвела курок и направила дуло на меня. Я некоторое время непонимающе таращился на нее, шевеля губами, будто задыхающаяся рыба. По лбу медленно стекла холодная капля пота, теряясь в пряди, упавшей на лицо. Я отчетливо представил, как одним неуловимым движением палец жмет на спусковой крючок, грохот, потрясший весь салон, оглушающая боль в виске и промелькнувшая мгновением досада, переполняющая душу от такой, в сущности, глупой смерти. Багровая пелена, застилающая глаза. И темнота, в которой меня утопило, словно ненужного котенка.       — Если вы отдадите мне деньги, то есть вероятность, что этот парень выживет, — прошипела девушка на ломаном английском. Теперь на нас ошарашенно таращились все пассажиры. Снова заплакал ребенок. Какая-то женщина завизжала «террористы», люди начали переговариваться и роптать, но Майкл успокоил всех взмахом руки.       — Тогда, думаю, мне ничего не остается, кроме отдать их тебе. Рэй, убери ноги, — я в шоке уставился на брата, потом перевел взгляд на кореянку и вновь обернулся к совершенно невозмутимому Майки.       — Ты что творишь! Неужели ты и правда собираешься отдать ей всю эту огромную сумму? — испуганно протараторил я, глядя, как пистолет подрагивает в руках девушки.       — Джи, твоя жизнь для нас намного важнее всех этих денег, — вздохнул Майки. Рэй передал сумку через ряд, в руки кореянки. Девушка, не опуская оружия, поспешно расстегнула молнию и хищно улыбнулась, радуясь добыче. Дуло исчезло, она быстро выхватила из-под столика портфель, отбросила оружие и побежала к люку. По звуку удара пистолета об пол, легко было догадаться, что пистолет пластмассовый, игрушечный. В то время кореянка спрыгнула на лету, я, превозмогая сильный напор ветра, пробрался к иллюминатору и успел увидеть, как она развернула парашют. Люди в кабине кричали, так как открытый люк высасывал из кабины вещи, однако напор не был настолько силен, так как мы уже приземлялись. Закрепив трос на талии, нескольким мужчинам все же удалось закрыть люк. Вот дерьмо. Как ей удалось так легко обмануть нас? И что мы будем делать в Вегасе без гроша в кармане?       Переведя взгляд на ребят, я был шокирован тем, что они, как ни в чем не бывало, довольно улыбаются. Неужели никто из них не осознает всего ужаса нашего положения? Мы только что потеряли десять миллионов долларов! Это точно не причина для смеха!       — Чего вы ржете как идиоты! — я расстроенно присел на свое место. Теперь, чтобы вернуться домой, мне придется весь этот месяц горбатиться уборщиком в каком-нибудь захолустном казино. — Вы нормальные?       — Ой, как мы взволнованны, — Майкл вытер слезы, подступившие от смеха. Фрэнк проснулся и недоумевающе смотрел на нашу перепалку. Даже старина Боб довольно ухмылялся.       — Как тут не волноваться! Твоя невнимательность привела нас в другой конец Соединенных Штатов, и миссия протерпела провал из-за глупой ошибки! Ты умудрился прозевать десять миллионов!       — Не волнуйся, твои драгоценные деньги лежат в багажном отсеке. Сумка была набита буклетами и рекламой, а сверху мы приукрасили все это сувенирными деньгами. По-твоему, мы настолько глупы, чтобы позволить так легко одурачить себя? — Майки одарил меня снисходительной улыбкой, устало прикрыв веки. Я некоторое время удивленно таращился на него, а потом вновь на игрушечный пистолет, пока до меня доходил смысл сказанного. Брат и его дружки разыграли очередной концерт, только на этот раз в главной роли оказалась злополучная воровка, которая, наверное, сейчас открывает сумку, обнаруживает в ней фальшивые деньги и от души проклинает нас от имени всех корейских богов. Вновь осознав, что мое беспокойство выглядело глупо, я невольно покраснел, отвернувшись от брата.       — Твое смущенное лицо кажется очень милым, — прокомментировал Фрэнк, отчего я еще более смутился. Даже он знал о возможной попытке ограбления, а я, как обычно, остался стоять в сторонке.       — Отвали, — я пихнул его, отчего он повалился назад. Оказалось, Фрэнк наблюдал за моей реакцией, расположив подбородок на спинке сидения, всего в нескольких сантиметрах от затылка, и дышал мне в шею. Кажется, в аэропорту появится новая тема для шуточек.       — Да брось, ты настолько искренен в проявлении чувств, что это нам придется на руку. Вы только посмотрите на него, все эмоции на лицо, — Фрэнк умиленно улыбался, будто заметил щеночка. Я закатил глаза и отвернулся.       Иногда кажется, будто жизнь вора — театр, а он сам — актер вне закона. Они разыгрывают спектакли перед каждым: полицией, гражданскими, бизнесменами, даже сообщниками. Это похоже на тонкую психологическую игру, несравнимую с теми грубыми и неуклюжими ограблениями касс в супермаркетах, которые обычно высмеивают по новостям. Складывается впечатление, будто действительно продуманные и четко выполненные ограбления скрывают от обычных людей, или же слишком много умных ребят подадутся в криминал в надежде получить простой заработок.       Когда мы направлялись к стоянке такси, брат продолжил свой рассказ:       — Эта чудачка пытается ограбить нас уже несколько лет, но неудачно, мы ее всегда проводим. Для нас это привычное явление. Подобное частенько случается у профессиональных воров. Новенькие пытаются привлечь к себе внимание, ограбив более влиятельную персону в преступных кругах, выглядит легко, да и перед законом «чисто». Однажды Равик совершил подобную ошибку, почистив «казну» Мэтта Пелиссьера, чтобы прыгнуть на планку выше его. И теперь дорого за это платит; Пелиссьер оказался на редкость мстительным ублюдком.       — Как ты догадался, что нас попытаются ограбить?       — Это, пожалуй, было самым простым. Когда мы возвращались из банка, я заметил, как она следит за нами, весьма неудачно, кстати. И у меня возникла потрясающая идея, а заодно две резервные, на всякий случай. Девушка оказалась настолько взбудоражена своей удачей, что даже не заметила явную подделку. Вот поэтому нам никогда не следует терять хладнокровия. Ты тоже был так искренне взволнован и шокирован, что твое поведение пришлось нам на руку, окончательно убедив эту чудачку, — брат опустил тонированные очки на переносицу и ухмыльнулся своей самой гаденькой улыбочкой, от вида которой меня едва не выворотило. — Ну что ж, Вегас, встречай своих блудных сыновей!       Я, ослепленный полуденным солнцем, отвернулся, прикрыв глаза ладонью, и заметил среди суетливого потока людей подозрительную фигуру: немолодой мужчина в черных очках и твидовом костюме, который смотрел на нас, импозантно закинув ногу на ногу, перенеся вес на трость. Когда я обернулся вновь, силуэт растворился в толпе.