Голдштейн - это особый вид проблем

Холодный ветер бил в лицо, путая отросшие темные волосы. Но она не обращала на это внимание. На улице все еще было зябко, да и иногда падал снег, как сейчас. Большие хлопья снега оставались на ее ресницах, не желая ни падать, ни таять. Только мешать. Но и этому она не придает значения. Карие глаза пристально смотрят на гроб. Большой. Темно-красный. Деревянный. Дуб или клен. Лакированный. И закрытый. Она стояла в пару метрах от него, прожигая своим взглядом насквозь. Противное, скользкое чувство, что это уже было, обвивало ее фигуру, проникая под одежду, добираясь до кожи. Было и не один раз. Два, а может и больше. Вокруг было много людей. Она не видела этого, лишь ощущала. Воздух пропитан их скорбью, болью, разочарованием и страхом. Страхом за свою жизнь. Ведь если такой сильный не смог, то и у них нет шансов. И все это смешивается вокруг, поднимаясь и падая вниз, на самое дно легких, отравляя каждую клеточку, утяжеляя новый вздох и делая невозможным выдох. Она, наконец, моргает и делает несколько шагов вперед, подходя прямо к гробу. На его поверхности лежит снег, который не собирается таять, оставаясь навсегда на холодной и гладкой поверхности. Ее пальцы проходят по ней, обжигаясь морозом смерти. Он показывает, что это конец. Что уже ничего не вернуть. Все. Раз и навсегда. Больше никогда. И это толкает ее вперед. И это дает ей сил начать бить по крышке гроба. Царапать, ломая ногти. Пальцы. Смешивая кровь с белоснежным снегом. Где-то, на грани сознания, она чувствует эту боль, слышит звук ломающихся костей, видит розовое месиво на гладкой и холодной поверхности. Но ее это не останавливает. Она должна, просто обязана разодрать эту идеальную и неприступную преграду, чтобы увидеть его. Чтобы не сделать ошибки, как в прошлый раз. Тогда маленькая девочка испугалась посмотреть что там, за тяжелой крышкой гроба. Побоялась увидеть то, что и так знала. Посмотреть в бледные и мертвые лица родителей и навсегда сказать им: «Прощай». Ее окутал небывалый страх. Приковал на месте, крепко сжимая руку младшей сестренки и не давая ни единого шанса слезам покинуть ее глаз. Тогда она струсила, но сейчас не позволит себе такой роскоши. Ей нужно увидеть его. Нужно извиниться. Нужно получить прощение. Ей это смертельно необходимо. Она отходит назад, переведя дыхание, и тут же падает на колени, не имея больше сил стоять на ногах. Ладони, чья кожа разодрана в нескольких местах, где виднеются сломанные кости, лежат на земле, пачкая девственный снег. Карие глаза с бешеной скоростью смотрят то на гроб, то на серое небо, то на кровавые следы от ее рук, боясь и не желая фокусироваться на чем-то одном. Столько сил, столько ненависти и злобы, а гроб, целый и невредимый, стоял прямо перед ней, победно возвышаясь, показывая свою мощь и силу над никчемными попытками помешать тому, что уже и так свершилось. И пусть она хочет доказать ему обратное, но сил уже нет. Проиграла, в очередной раз. В тишине зимнего воздуха раздается крик, похожий, словно большое дикое животное смертельно ранили. Она кричит еще раз и еще. Кричит так громко, с такой болью, что воздуха в легких не остается. Что он царапает горло, но эти чувства теряются, утопая, умирая только рождаясь. Она не воспринимает физическую боль. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь. По щекам льются холодные, как ветер, слезы, но если тот бодрит, пытается привести в себя, то они одурманивают своей беспомощностью, своей слабостью. Но у нее уже нет сил держаться. Маленькая Тина держалась ради Куинни, создавая иллюзию, что все будет хорошо и что они справятся. Мракоборец Голдштейн держится ради Коннора, давая ему силы идти дальше, поддерживая в нем веру, что они найдут Грейвса. Она все время ради кого-то держалась, ради чего-то счастья, какой-то цели. Но сейчас она обессилено сидит на кровавом снегу, ощущая, как мокрые щеки стягивает пленка мороза и те щиплют. Сейчас ей не для кого быть сильной и вселять надежду, притворяться и лгать. Сейчас она может побыть собой — усталой, разбитой, слабой. Сейчас она может выпустить все те чувства, от которых так долго бежала, которые спрятала в темном ящике где-то внутри себя. Сейчас она может утонуть в своей беспомощности, в жалости к самой себе, в своем одиночестве. Сейчас она может быть настоящей. Поднимая голову и видя серое небо, она делает глубокой вдох и закрывает глаза, давая себе возможность раствориться в этих чувствах. — Тина. Девушка открывает глаза и тут же щурит их от яркого света, что горит где-то рядом. На ее постели сидит Куинни и обеспокоенно смотрит на сестру. — Что случилось? — спрашивает старшая Голдштейн и осматривает свою комнату. — Ты кричала. И плакала. Я испугалась. Тебе приснился кошмар? Проведя ладонью по щекам, она чувствует мокрые дорожки под подушечками пальцев. Липкие, холодные, настоящие. — Да… Кошмар… Но уже все прошло… Давай спать, а то скоро на работу. Куинни на секунду задерживает на ней свой взгляд, словно стараясь узнать, что же такое снилось ее сестре, но та не дает ей и шанса, выдавливая из себя успокаивающую улыбку и ставя защиту в своей голове. — Да, конечно, — отвечает младшая Голдштейн, делая вид, что поверила ей, и перебирается на свою кровать. Свет тухнет, и Тина лежит с открытыми глазами, вглядываясь в ночную темноту. Этот гроб будет преследовать ее всю жизнь, и она это знает, но не в этот раз. Она сделает все, чтобы в этот раз он не стал явью.