И целого мира мало...

Утром следующего дня Рената проснулась в холодной пустой постели. Одна. В квартире было тихо, страшно тихо. И от этой жуткой рыхлой тишины в душе Литвиновой что-то рухнуло, разбилось на тысячи осколков-лепестков, что защекотали легкие изнутри. Женщина закашлялась, выгоняя на свет яркие лепестки. Пионы. Нежные, мягкие, похожие на легкие чешуйки-перышки. В голове сразу всплыл образ Гордой птицы. Маленького воина, что покинул ее квартиру сегодня ночью. Стало вдруг грустно, тяжело. Железным тонким обручем сдавило грудь. Ханахаки… Болезнь все же добралась до нее. Ворвалась в ее жизнь, сверкая зелеными глазами, выдыхая лепестки жасмина и брызгая силой во все стороны… Женщина тяжело вздохнула, выбираясь из-под одеяла. Нужно идти на работу. Литвинову ждет трудный день в больнице. Придется скрывать от коллег лепестки, кашель. От пациентов можно не прятать ничего. Они все поймут… Еще один тяжелый вздох. Кружка горячего кофе. Холод весеннего утра. Пора. А где-то по городу гуляет девушка, губы которой пахнут жасмином, а из горла вырываются белые мотыльки лепестков. У нее черные волосы, что торчат в разные стороны контролируемым хаосом и так сладко пахнут. Девушка, любви которой хватило бы на целый мир. Любви, от которой она никогда не откажется… Рената поглубже вдохнула, отгоняя ненужные мысли, и покинула квартиру. Вырываясь из плена запахов и любви. Земфира сидела на полу в четырех холодных стенах своей маленькой квартиры. Голые белые стены были исписаны одним единственным словом — ЛЮБОВЬ. Яркие в этой звенящей светлой тишине черные буквы травили душу, резали раскаленным ножом по сердцу. Перед глазами стоял образ великолепной женщины. Светлые волосы, идеальная кожа. Бархатная, такая гладкая и манящая. Девушка вспоминала вкус этой женщины, ее губ, тела. Земфира помнила, как тяжело было уходить, глядя на сладко спящую Ренату. Такую беззащитную и одновременно безмерно сильную, бесстрашную. Помнила, как не сдержала порыва чувств и поцеловала легко в обнаженное плечо, укрывая одеялом свою любовь. А потом она просто ушла. Закрыла за собой входную дверь, обрывая все нити-связи с Литвиновой. Слишком больно и страшно было осознавать, что эта потрясающая женщина может заразиться этой глупой болезнью. Она не могла допустить этого. Поэтому ушла. Навсегда. Больше ничего не будет. Ярких лепестков было немного. Не больше, чем пара-тройка сильных приступов кашля в день. Уже почти целый месяц. Целых тридцать дней прошло с момента их первой-последней встречи. На работе лишних вопросов никто не задавал, но коллеги косились с недовольством, настороженно обходили стороной. А лепестки пионов все сыпались из горла, заполняли легкие. Иногда проскакивала мысль об операции, кто-то из друзей говорил, что это лучший выход. Но. Рената тут же отметала все предложения, резко затыкая рты «добрым советчикам», раздраженно затягивалась новой сигаретой, закрываясь дымными облаками от назойливых бесчувственных людишек. Она не осуждала их, нет. Просто не понимала, почему и она должна быть такой? Женщина быстро тушила сигарету, чувствуя, как лепестки подбираются ближе. Цокала языком, мысленно ругая волшебную девушку, и шла работать. Песни роились в голове стайкой шумных, надоедливых птах. Строки вырывались из-под пера, как в лихорадке. Быстрее, быстрее, еще быстрее. Нужно успеть. Написать все. Все, что посвящено ЕЙ. Земфиру трясло каждый раз, когда она садилась за инструмент или лишь только кончиками пальцев касалась гитарных струн. Но девушка сопротивлялась, тянулась к тому, что могло спасти. Уберечь от губительных мыслей о любви. Давилась лепестками жасмина, но продолжала отчаянно громко петь, слушая, как звуки собственного голоса стеклянными бусинами отлетают от стен, разбиваясь о холодный грязный пол. И сражают своей искренностью, остротой чувств. Наповал… Лепестков с каждым днем становилось все больше, все труднее дышать. Страх только куда-то ушел. Осталась лишь апатия. И отчаяние. И вечная любовь, в которую Зе верила до сих пор. Умирала. Но продолжала верить. Тиски сжимали легкие. Грубо. Жестко. Выдавливали жизнь по капле, заменяя ее жасминовым дурманом, что клубился обманчиво-ласковыми облаками внутри. И убивал. Убивал. Убивал… В начале мая стало невыносимо, жестоко, ужасно тоскливо. Казалось, что расцветающий мир потерял краски, завял, осыпался серым сигаретным пеплом в раскрытые ладони. Образ Литвиновой стал не просто воспоминанием, а наваждением. Навязчивой галлюцинацией. Личным ночным кошмаром. Каждый раз Земфира просыпалась и с тоской, давящей на бедное израненное сердце, понимала — сон. Просто очередной сон. Но почему вкус губ так остро чувствуется? Почему пальцы так помнят точеные изгибы идеального тела? Почему так хочется, чтобы это повторялось снова и снова? Хочется истязать, насиловать себя, раз за разом чувствуя ее губы на своих губах, руки на своем теле, вдыхать аромат ее кожи. Хочется, чтобы она была рядом. Только с ней. Только для нее. Каждую ночь эти чертовы голубые глаза звали за собой, манили в бездну. И сопротивляться уже просто нет сил. Это невозможно. Нереально. Немыслимо… И Земфира хватает куртку, срываясь из дома. Наконец покидая эти чертовы стены. Уходит. Навсегда. К ней.