Save my soul

Последние две недели прошли для Бэрбоуна просто паршиво. Он не высыпался – кошмары вконец его доконали, не помогало даже снотворное. Его лицо осунулось, под глазами залегли черные круги. Он стал походить на тень, и это не укрылось от взора мистера Ковальски. - Ты стал совсем плох, Криденс. – Якоб обеспокоенно оглядел его, замечая, что и так непозволительно худой парень, стал совсем тонким, а кожа казалась белой как мел, - думаю, тебе лучше взять выходной, хотя бы на день. А лучше на неделю! Криденс вымученно выдавил из себя улыбку и из последних сил постарался оправдаться: - Я чувствую себя хорошо, мистер Ковальски. – произнес юноша, пряча дрожащие руки в карманы большой черной толстовки. Он уже собирался развернутся и отойти к кассе, как вдруг ноги подкосились, и он привалился к стене, цепляясь длинными пальцами, за полку, пытаясь совладать с внезапной слабостью. Он непременно перевернул бы ее, если бы Якоб шустро не перехватил его поперек живота, подтверждая свои опасения - на вес Криденс, казалось, был легче тех подносов с пирожными, что он же таскал сегодня все утро. Отнекиваться больше не было смысла, и он, нагруженный свежей выпечкой и самыми разными лекарствами, ехал домой в полупустом автобусе, металлически-серый салон которого заливали огненные лучи заходящего солнца. На работу ему запретили ходить аж целую неделю, не забыв при этом хорошенько отчитать за такое халатное отношение к собственному здоровью. Такое внимательное отношение к его персоне было в новинку – лишних денег на лекарства у Мэри Лу не водилось и болеть Криденсу строго настрого было запрещено. Бэрбоун, бездумно рассматривая мелькающие за стеклом городские пейзажи, думал, чем будет заниматься все это время. Приступы самокопания, которые в последнее время стали преследовать его намного чаще, он сразу исключил и тщательно игнорировал – он и так чувствовал себя слишком опустошенным. Добравшись до дома, Криденс закрыл дверь на защелку, и ощущение того, что он попал в западню окутало его с ног до головы. Квартира встретила его темнотой, слишком контрастно отличавшейся от щедро освещаемых солнцем улиц. В глубине души он надеялся на то, что очутившись дома он почувствует безопасность, столь желанное укрытие. Но вместо этого желание убежать из маленькой ловушки усиливалось с каждым шагом – страх того, что Мэри Лу выскочит из-за любого угла его квартиры был необоснованным, глупым, иррациональным и до ужаса детским. Но он был. И Криденс ничего не мог с этим поделать. «Я не собираюсь сбегать из собственной квартиры» - подумал брюнет и упрямо вздернув нос, прошел на кухню. Деревянные доски под ослабшими шагами привычно скрипели, и юноша даже не пытался обходить давно изученные, особо шумные участки. Он давно пытался отделаться от этой привычки. Но страх, что мать услышит, как ночью ты покинул комнату, нарушив ее запрет, назойливо пускал по спине холод, заставляя почти инстинктивно красться, куда бы ты ни шел. Криденс оставил на столе пакеты с едой и лекарствами. От запаха съестного желудок заурчал, и Криденс, немного подумав, забрал один из них с собой в спальню. Он хотел было включить старенький телевизор – первая самостоятельная покупка, которой парень очень гордился и дорожил, но передумал и, переодевшись в легкие домашние штаны и растянутую футболку, плюхнулся на кровать. Матрац почти приветливо отпружинил, тихонечко скрипнув о спинки кровати, даруя парню еще чуточку столь необходимого уюта. После таблеток, которые перепуганный не на шутку Якоб в него буквально впихнул, ему стало намного лучше, и он, апатичным взглядом уткнувшись черный экран телевизора, жевал булку, медленно восстанавливая силы. В месте, где он жил раньше – язык Криденса не поворачивался назвать его домом, не было телевизора. Там вообще не было ничего, что могло принести хоть толику радости и банальный комфорт. Телевизор – ненужный хлам, созданный для развращения умов. Телефон – непозволительная роскошь, которую придумали чтобы выжимать деньги из порядочных католиков. Еда – награда, а не право. Единственным, чем Мэри Лу «баловала» его ежедневно, были побои. Она всегда била по рукам, оставляя на еле зашивших рубцах новые, кровоточащие ссадины. «Первый». Кожа на месте удара краснеет и саднит, но Криденс упрямо сжимая тонкие губы молчит, не позволяя болезненному стону вырваться, оставляя его почти ощутимо гудеть в груди. «Второй». Отпечаток железной бляшки становится четче, будто его выжгли клеймом, но Криденс не издает не звука. «Третий». Мягкая кожа лопается и капли крови, стекая по тыльной стороне ладони, падают на пол. В полнейшей тишине, нарушаемой лишь свистом ремня, Криденсу кажется, что это самый громкий звук в мире. Слезы катятся по его лицу, но он словно не замечает этого. Он полностью сосредоточен на звуке его капающей крови. «Четвертый, пятый, шестой». На секунду начинает казаться, что он больше не чувствует боли, но она быстро возвращается, заставляя побледневшую кожу вновь алеть. На седьмом ударе Криденс не выдерживает. Он всегда сдается на седьмом, позволяя болезненному стону сорваться с губ и шепчет тихое, но отчетливо слышимое в пустой комнате: «Прошу, не надо, пожалуйста». Его ладони, полностью залитые кровью, потряхивает крупная дрожь, он опасливо пытается сжать их в кулаки, но от этого становится только больнее, а губы Мэри Лу растягиваются в тонкую торжествующую улыбку. Криденс смотрит на нее с неподдельным ужасом, и она довольно кивает головой, отдавая ему ремень и раздраженно цокает, когда парень, не удержав в израненных руках столь ненавистную вещь, роняет его. Криденс знает, что на первом этаже этого старого, почти развалившегося здания сидят его сестры, руки которых не изуродованы отвратительными побоями. И он знает, что они ему не помогут, даже если хотели бы. Ему никто не поможет. Мэри Лу видит этот страх перед ней в его глазах. И ей это нравится. Криденс понял, что воспоминания окончательно взяли над ним верх лишь когда блеклое солнце за окном уже село, а он отчаянно всхлипывал и давился собственными слезами уткнувшись в подушку. Юноша медленно поднялся с кровати и вытер слезы уголком футболки. Он внимательно посмотрел на свою ладонь. Красивая, по девичьи узкая, с длинными тонкими пальцами, но нещадно изуродованная уже зашившими шрамами-рубцами, она казалась ему самой омерзительной на свете. Он смотрел на нее еще пару минут прежде чем отвел покрасневшие от слез глаза. Нащупав в темноте перчатки, небрежно кинутые прямо на постель, он спешно натянул их на дрожавшие руки. Оставаться одному, открытым на растерзание собственной памяти, в темной квартире стало просто невыносимым, и Криденс спешно натянул на худые ноги темные джинсы, которые были через чур узкими и короткими – он не озаботился покупкой новых, влез в огромный теплый свитер и схватив старый велосипед, стоявший в коридоре, выскочил из квартиры словно ужаленный. Стоя на улице он жадно вдыхал воздух, словно секунду назад мог умереть от кислородного голодания. Двор встретил его тихим шелестом пожелтевших листьев и скрипом изрисованных детьми качелей. Наконец, сердце перестало бешено колотится, и он, завязав волосы в слабый пучок, сел на велосипед и медленно покрутил педали в сторону центрального парка. Ветер нещадно хлестал его по лицу, будто пытаясь стереть все воспоминания из его головы, но из глубокой ямы раздумий, которую Криденс вырыл себе за этот день, его буквально вытолкнул мощный удар, заставивший его свалиться с велосипеда. Железный конь с противным скрежетом и скрипом кубарем покатился в овраг, когда сам юноша даже не принял попытки встать от шока и такой резкой смены обстоятельств. Найдя в себе силы Криденс поднялся на локтях и взглянув на свое препятствие растерянно, таращась испуганными глазами, воскликнул: - Это вы?!