Обмен властью

      Это случилось неожиданно.       Как я ни стремился свыкнуться с мыслью, что над нами нависла беда, как ни старался подготовиться — в итоге всё было тщетно. Наверное, потому, что этот день представлялся мне совсем по-другому.       Я думал, однажды Лер просто не придёт. Будет траур и закрытие клуба на какой-то срок, будет сложный разговор с Тимуром, будет отстранённая холодность Артемия Олеговича. Трусливо хотелось верить, что это случится, не затронув меня напрямую, — и не только потому, что за последние пару месяцев Лер из близкого знакомца стал другом. Дело в том, что я всегда панически боялся смерти…       Но всё же и страх сыграл свою роль.       Смена подходила к концу. Я был рассеян и с трудом собирал своё ползуче-текучее тело в деятельную массу. Артемий Олегович предусмотрительно предлагал полноценный отгул, и я успел сто раз пожалеть, что взял всего один день. Та бессмысленная драка серьёзно потрепала мне нервы.       Впрочем дальнейшие события перебили все недавние яркие впечатления.       Сперва я услышал грохот. Нет, всевозможные громкие звуки в клубе не редкость, но этот шум был странный и бестолковый, не похожий на гул в манче или в комнатах Домов. Я прислушался, привстал, и в тот же момент с лестницы слетел Совушка. Он был в наскоро накинутой на плечи куртке ядовито-белого цвета. И сам почти не отличался от неё, бескровный до синевы. С перекошенным болью лицом. Я ещё не понимал, что происходит нечто ужасное, доходило медленно, через блок, через нежелание верить собственным глазам.       — Лер, — я рванул навстречу скорее от неожиданности, чем с каким-то намерением. — Что?..       Он хохотнул. Так, будто собирался в очередной раз ворваться в мою жизнь с глупой шуткой, но с первой попытки не смог ничего сказать. Только положил руку на грудь и попробовал сделать вдох.       — Вы-тащи ме-ня, — наконец, со второго раза, сквозь сжатые зубы попросил Валера.       Я подцепил его под руку и поволок на улицу, на ходу вытаскивая из кармана телефон и благодаря всех богов, что по рассеянности сунул его в джинсы, а не бросил на стол, как обычно.       Мы выбрались на крыльцо. Валера не мог стоять, поэтому тут же припал к стене, сползая вниз, а я вцепился в его куртку, бормоча диспетчеру, что нужна помощь, срочно, незамедлительно. И только когда сбросил, снова почувствовал себя — тяжесть в руках, дрожь от холода и ужас. Нестерпимый страх.       Сев напротив Валеры, я зачем-то начал растирать его холодные пальцы. Какое-то время он наблюдал за жалкими попытками быть полезным, но ничего не говорил. А потом сжал мои руки и развернул ладонями к небу.       — Снег.       Я поднял голову. И правда. Шёл снег. Мелкий, быстрый, какой-то ненастоящий, игрушечный. Вместо сугробов от него была слякоть и грязь. Но всё-таки снег…       — Как там… пелось-то? — тяжело зашептал Совушка. — «Последний первый снег кружит…» Хе-хе…       — Не умирай, — трусливо попросил я, цепляясь за рукава белоснежной куртки. Больше в голове не было ничего, только несколько слов. Просьба, за несколько долгих минут превратившаяся в заклинание. — Не умирай. Пожалуйста.       — Знаешь, — вздохнул Лер, — я не… не умею прощаться…       Обессиленные этим коротким диалогом, мы затихли. Почему-то я не мог даже заплакать.       Рассеянно-печальные голубые глаза на меловом лице казались невозможно, ненормально яркими. И в них иногда вспыхивал такой же чистый, искренний страх, какой испытывал я, но Валера ни на секунду не расставался с улыбкой. А я не отводил взгляда, с мистической глупостью надеясь на то, что это может как-то удержать Совушку здесь, рядом.       Приехала скорая. Я помог врачам поднять Лера, но быстро оказался отстранён и мог только наблюдать. Звук спасения — звонкий, навязчивый писк — гудел у меня в ушах, не затихая. И едва скорая отъехала на пару метров, из клуба выбежал Артемий Олегович.       Наверное, мне уже никогда не забыть этот момент.       Ни лицо — пустое, испуганное, как у ребенка. Ни болезненные глаза, ни короткое движение-рефлекс, бессмысленную попытку погнаться за отъезжающей машиной.       Он знал. Чувствовал. Наверное, тоже сердцем. Но всё равно спросил:       — Кто?       Я с трудом заставил себя говорить:       — Совушка.       Хозяин, человек, которого я привык считать сильнейшим из сильнейших, обречённо закрыл глаза. На лице отпечаталась боль — но лишь отголоски, весь ад произошёл внутри. Под слоем камня.       — Артемий Олегович, давайте вернёмся? Вы замёрзнете…       Вопреки моим ожиданиям, он ничего не сказал, никак не воспротивился. Развернулся и медленным шагом ведомого на казнь двинулся назад. Пошёл к лестнице. Я — следом, недышащей тенью, сам до конца не понимая зачем.       Так я добрёл вплоть до самого кабинета на третьем этаже. Хозяин оставил дверь открытой и не попросил уйти — кажется, даже не заметил, что не один. Он склонился над столом, упёрся ладонями и пару минут стоял, не шевелясь. Меня, уже вознамеривавшегося уйти, остановил едва слышимый звук падающих на бумагу капель. А потом раздался такой грохот, что я, уже не сомневаясь, ринулся в кабинет.       По полу рассыпались бумаги. В дальнем углу, под осколками чашки, расплывалась кофейная лужа. Недолго думая, я сорвался спасать документы от кофе. Складывал собранное на диван, небольшими пачками, пока не осталось ничего, кроме пятна, нескольких ручек и осколков. Затем осторожно поднял глаза, готовый к чему угодно, но Артемий Олегович просто равнодушно наблюдал за моим мельтешением. Слёзы были скупые, взгляд — невыразимо горький.       Он даже не попытался как-то скрыть свою слабость. Ему было наплевать.       — Я готовился к этому полтора года, — произнёс Артемий Олегович. — Каждый день… каждый чёртов день… ведь ничего не поделаешь, раз так получилось…       — Я понимаю, — пробормотал я, пытаясь заполнить долгую паузу. — Что с ним?       Артемий Олегович обвёл рукой грудную клетку.       — Расслаиваются органы. Помочь может только донорство. Валера стоял в очереди. Двадцать шестой.       Меня передёрнуло. Но я до сих пор не мог заплакать. Как чуял — дам слабину, и всё попросту рухнет.       — Вы должны быть там, — неожиданно жёстко отрезал я.       — Сегодня закупы… звонки. Да и какой…       — Я останусь. Если будет нужно, на несколько смен, до вашего возвращения.       Артемий Олегович меня услышал. Стёр влагу с лица, подобрался, снова стал жёстким, сильным. И лишь в коридоре, на ходу натягивая пальто, позволил себе снова смягчиться:       — Спасибо, Вова.       И только когда его торопливые шаги затихли, я дал волю своим чувствам.       Тимур искал меня, так что, когда я вернулся в приёмную, он был уже на нервах и накрученный. Благо, ему хватило одного-единственного взгляда, чтобы понять — случилось чрезвычайное.       — Что такое?       — Валеру увезли на скорой, — ответил я, обессиленно свалившись на свой стул. Голова трещала по швам. — Артемий Олегович уехал к нему.       — С Лером что-то серьёзное?       Пришлось рассказать. С каждым словом лицо Тимура становилось всё мрачнее, но я выложил историю до конца, умолчав только про эпизод со срывом Артемия Олеговича.       Тимур спрятался за стойкой, сел прямо на пол возле моих ног и закурил. Я не стал гнать его в курилку — сам бы с удовольствием приложился, если бы не кашлял до хрипов от одной затяжки.       — Совсем недавно он был здесь. Живой. И ты говоришь…       Теперь я понял, что Валера имел в виду, когда говорил, что Тимур слишком впечатлительный. Его накрыло с такой силой, что боль вместе с дымом сигареты отравила даже мою душу. Стало очень, очень херово — я был готов лезть на стены от безысходности и отчаяния. Как будто мало мне собственных страданий.       — Он же молодой совсем, — продолжал травиться Ларионов. — Дурак не повзрослевший… ему клоуном работать, а не в БДСМ-клубе… Как же так?       Тимур периодически покачивал головой, как будто не хотел даже предполагать, что это не глупый розыгрыш, а кошмарная реальность. Я уже знал — за грубостью и злостью он всегда скрывает худшее, поэтому чем суровее были слова, тем болезненнее откликалось моё сердце.       — Не устроил, да? Он говорил, что Артемий его не устроил. И ржал. Как придурок последний.       Обнадёживало лишь одно — мы тащили эту лямку вместе, на двух спинах вытягивая ужас, непонимание, неверие. Буквально спасая друг друга.       Ближе к двенадцати я начал шмыгать носом, Тимур завернул меня в одеяло и выдал какие-то жаропонижающие таблетки, даже не сделав выговор по поводу того, что я торчал на улице без верхней одежды добрых двадцать минут.       Это была очень странная ночь.       Я курсировал между кабинетом Артемия Олеговича и приёмной, вдруг превратившись в бьющееся сердце проклятого клуба. Всё во мне переворачивалось, перестраивалось, душа тлела на углях, тишина не дарила ни спасения, ни спокойствия. Я и не знал, что так бывает.       Я и не знал, что иногда наше пыльное небо — совсем мёртвое. Что лица сотрудников могут быть похожи на корчи со старых японских фресок. Неестественно улыбчивые. И бледные.       Я метался, а на другом конце города кто-то умирал. Кто-то — цеплялся за жизнь. Кто-то сидел на крыльце больницы и молился несуществующему богу, прося о невозможном.       Мы — натянутые нервы «Алого пути», больные органы, психи, спрятанные в самую дальнюю коробку мира, в которую с короткими приветами набегают лишь тараканы и пауки, — не бессмертны. И начальники, бизнесмены, политики, руководители и директрисы, жаждущие утолить свою тайную жажду, насытить паутину, так старательно прикрытую костюмами и платьями, что не отличить от Нормальных Людей.       Не бессмертны.       А Тимур был не со мной, хотя и всё время рядом. Он отменил свои встречи, окружил ненавязчивым вниманием, помогал, подменял на посту, пока я общался с закупщиками, но был не со мной. Неизменно в себе, закрытый, как мидия. Я не знал, о чём он думает, и не мог найти в себе сил спросить.       Кажется, что за эти часы я повзрослел на несколько лет. Самым «внушающим» оказалось шоу в красном зале с участием Путёнова и Иры, нашей самой редкой звезды.       Я ведь когда-то мечтал побывать на этой сцене. Сыграть в публичную игру, почувствовать себя по-настоящему никчёмным и покорным чужой воле. Один на один это был спуск в глубокую темницу, но тут, на Красной, — аналогично падению в бездну.       Падению, которое может уничтожить.       Выбравшись из красного зала, я призраком бродил по первому этажу до самого закрытия клуба. Тимур тоже остался, и мы засели в кабинете Артемия Олеговича, надеясь только на то, что однажды этот долгий день закончится.       Хозяин вернулся в шесть сорок утра.       Между рёбер жалюзи пробивалось зимнее утро, в щель форточки влетали крупные снежинки, чтобы бессмысленно истаять на подоконнике. Тимур, услышав шаги в коридоре, привстал. Я — перевёл взгляд.       В глазах Артемия Олеговича горела надежда. Жгучая и какая-то свирепая. Она бальзамом пролилась на мою иссушенную душу.       — Ему сделали операцию, — сообщил Хозяин. — Успели. Из-за срочности он стал в очереди первым. Врач сказал, что счёт шёл на минуты. Вова… ты его спас.       Я поднялся. Всё. Нервная система была истощена настолько, что даже вспышка облегчения не принесла радости. Мы помолчали так — поделив чудо на троих, без слов, без поклонов. Без «спасибо» и «до свидания».       По дороге домой Тимур заехал в какой-то расшикозный магазин элитного алкоголя. Купил коньяк, сунул мне. Я сжал хрупкое стекло в руках, слепым взглядом рассматривая припорошенную снегом улицу.       — Сабы или Домы… мы просто люди, — тихо бросил Тимур, снова присасываясь к сигарете. Он выкурил за ночь не меньше пачки. — Просто люди.       Я не ответил.       — О чём думаешь?       — Что случилось бы, если бы я медлил, — нехотя отозвался я. — Если бы меня не было на месте, когда Лер…       — Первый подобный случай в твоей жизни?       Тимур завёл машину и выехал на дорогу, а я крепко задумался.       — Я уже терял близких. Не в таком смысле, но ведь мои родные тоже существуют где-то вне зоны доступа. Короче, всё по-другому, да и не жаль. Разве что сестру.       — У тебя есть сестра?       — Да, младшая. Алиса. Ей было четыре, когда я ушёл.       Я замолчал, удручённо ворочая в голове воспоминания. Алисе сейчас уже почти десять?       — Уверен, когда она подрастёт, то захочет тебя отыскать.       — Если переварит то, что я гей и извращенец, возможно. Я бы и сам попробовал с ней связаться. Когда-нибудь, может, через старых знакомых. Это будет непросто.       — Тебе не стоит опускать руки.       Когда мы остались одни, в замкнутом пространстве, кошмары стали почти осязаемыми. Несмотря на усталость, я не мог уснуть, Тимур тоже — привычно, так что какое-то время мы проторчали перед телевизором, потягивая коньяк.       Но ни покой, ни алкоголь, ни отдых не дарили умиротворения.       — Можешь помочь забыться? — спросил я так мягко, как только мог. — Я знаю, что в угнетённом состоянии играть не безопасно, но…       Тимур пристально вгляделся в мои глаза.       — Уверен, что сейчас тебе это нужно?       — …Да. Уверен.       Всё было совсем не так, как в первый раз. Я не просто изнывал — плавился заживо от нетерпения. И, как оказалось, забыться нам обоим было одинаково необходимо.       — Я буду бить сразу в полную силу, — предупредил Ларионов, подводя меня к краю кровати. — Выдержишь?       — Что угодно.       Стянув футболку, я бросил её на кровать. Тимур достал из шкафа кнут и на пробу рассёк воздух. Затем, надавив ладонью на моё плечо, заставил опуститься на колени и прижаться грудью к матрасу.       — Возьмись руками снизу. И держись так крепко, как сможешь.       — Не свяжешь?       — Нет. Я хочу, чтобы ты справлялся сам.       Я кивнул.       — Сколько ударов?       Тимур задумчиво выдохнул, провернув рукоять кнута в руке. Вытянул плетёный кожаный хвост в пальцах, затем тронул шлепком мою поясницу и медленно протащил вверх, по всей длине позвоночника. Будто смычком по струнам скрипки.       Я сжался, но тут же заставил себя расслабить мышцы. Лишнее напряжение сейчас не к месту. Ведь я сам попросил. Сам начал.       И по-другому просто не мог.       — Тебе будет не до счёта, — тихо сказал Ларионов. — Готов?       — Угу, — я упёрся подбородком в одеяло и закрыл глаза.       Тимур не приукрасил. Сразу, с первых же ударов, он располосовал мои лопатки в липкое саднящее полотно. Я задохнулся и усилием заставил себя держаться за реальность — такое наслаждение слишком настойчиво заявляло права на мой рассудок, и сознание поплыло.       Тимур прекрасно знал все чувствительные зоны, так что бил прицельно, без промаха, без задержек, без ошибок. Ощущение было такое, будто плеть выдёргивает из кожи рецепторы и с какой-то стати засевшие внутри гвозди — хвост кнута оставлял огненную полосу, за ним прилетал шлепок и преподносил совсем другую, острую, всепоглощающую боль. Мои пальцы быстро вспотели и начали скользить по краю деревяшки. Чтобы удержаться, пришлось схватиться за ткань. Она даже треснула от натяжения.       И внезапно наступила пауза.       Мы дышали в один такт, одинаково обрывисто, будто наркоманы, тянущие кокаин с общей дорожки. Всё постепенно исчезло: усталость, алый свет, горечь, постель, страх, комната, весь мир.       Остались только мы.       Донор и пожиратель.       Какое-то время по моей спине гулял взгляд, полный мечущихся монстров. Я чувствовал его кожей и ранами, мышцами и даже, наверное, внутренностями. Тимур смотрел, давая мне шанс прийти в себя и сказать стоп-фразу. Остановить — пока он ещё мог проявить какую-то заботу.       Я молчал.       Ни о какой безопасности и разумности мы уже не думали — меня тащило в крайнее отчаяние, Тимура уносило следом. Именно поэтому нельзя играть в подавленном настроении, но что нам, наркоманам, какие-то запреты?..       Во втором заходе боль, усиливающаяся с каждым касанием кнута, уже не вспыхивала, а проливалась лавой на тело, вскипая в одном темпе с загнанным пульсом. Наверное, Тимур расколотил меня до крови — плеть налипала, и почему-то хотелось взглянуть на это со стороны, но сквозь красную пелену в глазах я не смог бы увидеть, даже если бы поднял взгляд на зеркало.       Когда всё прекратилось, первые пару минут я не мог понять кто, где и зачем. Жив или мёртв — тоже. Очухался, почувствовав пылающей раной движение воздуха. Тимур присел, плавно провёл по солёной коже губами и прижался к нетронутому кнутом островку на моём плече.       Очень интимно. Я вспомнил — он впитывает боль. Балансирует. Не хочет срываться, не хочет уничтожать. Он мог забить и до потери сознания. Даже того, кого любит, — ему не впервой.       И всё же… остановился.       Тело я уже не контролировал. Оно просто подстраивалось, сгибалось под собственной тяжестью. Тимур заметил, перехватил в районе шеи, надавил на предплечье, вынуждая разжать, наконец, руки. И повернул меня к себе.       — Выдержишь ещё кое-что?       Я с трудом отклеил язык от нёба. Сам не понял — так сильно сжимал зубы?       — Да.       Тимур медленно подтащил меня к себе. Завёл руку за спину, а потом дал увидеть в раскрытой ладони острый, маленький керамбит.       Он наблюдал за реакцией с жадностью голодного волка. Выждал с минуту, пока я, наконец, не поднял полные решимости глаза.       — Что?       — Клеймо.       — Хорошо, — я даже усмехнулся уголками губ.       Одним рывком, коротким и резким, Тимур поддел лезвием маленькое крест-клеймо на плече и снял его. Вместе с кожей. Острая боль прибила к его предплечью и изогнула тело дугой. Свежая кровь быстрыми каплями потекла по спине и ключицам.       Тимур прижал меня к себе, баюкая и целуя в висок.       Так мы просидели, пока я не перестал трястись и рыдать. Наконец-то. Наконец-то я мог, имел право — в полную силу.       Едва я успокоился, утихло и беспокойное море эмоций, оставив нам лишь сладкое опустошение. Даже когда агония прекратилась, Тимур не выпустил из объятий. Вытащил откуда-то повязку, накрыл подсыхающую рану. Он это запланировал.       И всё продумал, как обычно.       — Будто заново родился, — влажными от слёз губами прошептал я.       Ларионов усмехнулся. Подрагивающими пальцами я коснулся его лба и сдвинул в сторону пряди, слипшиеся в чёрные стрелки.       — Почему ты убрал… клеймо?       — Это знак принадлежности, — Тимур окунул кончики пальцев в подсохший кровавый развод и что-то задумчиво нарисовал на груди. — Ты принадлежишь мне.       — Хороший повод.       Я закрыл глаза и осторожно пошевелился. Спина и плечо онемели.       — Сексуально? — я опустил взгляд на тонкую кровавую дорожку.       Тимур погладил мой бок и подтянул поближе к себе, с усилием сминая мышцы под влажной кожей.       — Не провоцируй.       Он сказал — не провоцируй.       Я раскрыл губы и приглашающе высунул язык.       Так, сцепившись на полу в кровавых разводах, мы узнали, что не умеем останавливаться вовремя.       «Я не садист».       «Я не хочу тебе навредить».       «Я не хочу тебя сломать».       Ложь во спасение всегда самая красивая. Но…       Желания — всё, что на самом деле имеет значение.