Семья

      — Ты куда? — сипло спрашивает отец, заметив суетящегося в коридоре сына.       — В магазин, — отвечает Юра, застёгивая олимпийку, — жрать дома нечего.       — Ток хуйню всякую не покупай, — говорит мужчина и вяло шагает в комнату.       — Да без б, — бросает юноша и выбегает из квартиры, закрывая на ключ только общую дверь в коридоре.       Они живут на третьем этаже, на лифте ехать бессмысленно, легче добежать по заплёванным ступенькам, и, спускаясь по лестнице, Юра привычно задерживает дыхание: в подъезде пахнет неприятно — мусором, кошками, чем-то резким и кислым. Юра догадывается, что означает последний, наиболее мерзкий запах, но разбирать эту чудовищную симфонию московской девятиэтажки на окраине города не собирается.       По дороге вниз Юра бегло осматривает стены. Гаденько ухмыляется, заметив собственные нецензурные надписи спиртовым красным маркером и голову тигра у лифта на площадке второго этажа. Это — тоже его творение, которое он нарисовал замерзшими руками в порыве вдохновения после тренировки, когда забыл ключи от дома. Отец тогда был на работе, и пришлось звонить дедушке, чтобы тот спас нерадивого внука. На улице было холодно, а пойти — некуда, вот и пришлось сидеть в подъезде да от скуки малевать стены. Юре теперь стыдно за этот рисунок, который в прошлом гордо называл граффити, — он большой и кривой, и невооружённым взглядом видно, что рисовал неумелый ребёнок.       На первом этаже, у почтовых ящиков, — изображения половых органов, средних пальцев и строчки из песен. Юра мысленно смеётся. Знали бы его поклонницы, что он делал пару лет назад, да и чем сейчас порой грешит, сразу бы перестали заваливать его цветами и мягкими игрушками котов! Зато для него весь этот вандализм — память. К примеру, строчка на немецком языке под головой красиво нарисованного, а оттого и жуткого, Бафомета — это он прогуливал уроки вместе с парнем с четвертого этажа, когда тот ещё жил здесь и иногда, за маленькое вознаграждение от дедушки, водил Юру на каток. Парень был старше его на шесть лет, но почему-то обоих не смущала разница в возрасте, они сумели найти общий язык. Маленький Юра втайне восхищался им — подростком в зауженных штанах, в кожаной косухе, с серьгой в ухе и тяжёлой музыкой в наушниках; гордился, что у него есть такой знакомый, мечтал стать таким же. Юноша посещал художественную школу, и разрисовывать с ним стены своего и чужих подъездов было вдвойне веселее. Сейчас Юра не знает, что с этим парнем и где он, — их общение закончилось с тех самых пор, как Плисецкий переехал в Питер, а сосед с четвёртого этажа поступил в колледж.       И страшно подумать в один момент, что изрисованные стены грязного подъезда вызывают столько воспоминаний.       Металлическая железная дверь противно пищит, Юра толкает её и с радостью заполняет лёгкие свежим осенним воздухом. Уверенно поворачивает направо, ловко перепрыгивает через низкий заборчик, привычной тропой шагает в сторону универмага. Юра осматривается: район старый, с невысокими, длинными и мрачными домами, и кажется нелепым, почти абсурдным, что закатное солнце освещает это угрюмое место, словно пытаясь его разукрасить. Дома будто стараются быть ярче и веселее, но от этих попыток становится только жалко и грустно; будто немой уродец пытается улыбнуться, но улыбка отнюдь не красит его морщинистое лицо, скорее некое отторжение вызывает. Однако Юра, как ни странно, любит свой район, любит этого уродца, и видит в нём определённую романтику, странную красоту.       Плисецкий забегает в магазин, покупает всё необходимое и возвращается домой. Ему хочется погулять по знакомым, родным улицам, которые не ценил, пока жил здесь, но желание провести время с трезвым отцом сильнее, поэтому Юра решает устроить променад вечером или завтра утром вместе с дедулей.       — Я тебе макарох отварю, — говорит Юра, заглядывая в комнату к отцу, который сидит за столом перед телевизором, — и к дедушке поеду.       — Угу, — отвечает отец, реагируя на проявление заботы как на что-то должное, и переключает канал. Юру это раздражает, злит, и уже не хочется ничего ради него делать, но оставить отца без еды не может. Даже с учётом того, что прекрасно знает — собутыльники принесут что-нибудь закусить.       Юра идёт на кухню по липкому полу, от отвращения его передергивает. Даже думать не хочет, что здесь могли разлить. Тяжело вздохнув, он ставит на плиту кастрюлю с водой, а сам идет на балкон за ведром. За то время, пока нагревается вода, он успевает быстро помыть пол в коридоре и крохотной кухне, затем быстро бросает в кастрюлю макароны — специально немного, чтобы хватило максимум на три порции. Чтобы хватило только ему и отцу. И идёт в комнату, которую они именуют гостиной.       — Неужели сложно иногда убираться? — ворчит Юра, собирая небольшой пылесос и с ужасом глядя на грязный ковёр и пыль на мебели.       — Я же знаю, что ты приедешь и уберешься, — с весёлым смешком говорит мужчина.       — Нихуя вот не смешно, — обиженно бурчит Юра и невольно улыбается от смеха отца. — Иди лучше хавать.       Мужчина послушно встаёт с места, вперевалочку шагает к двери и по дороге треплет сына по лохматой голове. И Юра в очередной раз ловит себя на мысли, что отец-то у него неплохой. Наверное. По крайней мере, пока он трезвый и пока они с ним наедине, пока их никто не видит и не слышит. И пока Юра одет в спортивную одежду без леопардовых принтов.       Закончив с уборкой, сложив пылесос и вымыв руки, юноша заходит на кухню. Стоит ему увидеть отца за столом, так возмущению Юры нет предела.       — Ты нахера из кастрюли ешь? — едва не кричит он, глядя, как мужчина уминает макароны прямо так, без тарелки. И Юра мысленно благодарит его хотя бы за то, что ест вилкой, а не руками. — Я не только тебе готовил!       — Да ты успоко-ойся, — в странно знакомой манере говорит отец. — Я ж тебе тоже вилку прихватил. Ток что с плиты их снял, если чо. Не кипишуй.       Юра сначала не понимает его, но когда мужчина ставит кастрюлю посередине стола и кладёт вилку напротив пустого стула, Плисецкий усмехается. Достаёт из пакета карбонад и хлеб, из холодильника — остатки кетчупа, и садится рядом с отцом, поджав одну ногу под себя.       Юра смотрит на него и видит привлекательного мужчину с правильными чертами лица, в очередной раз понимая, почему мать влюбилась в него. Единственное, что портит его, это пугающе пустой взгляд заплывших глаз и опухшее лицо, и Юра в очередной раз понимает, почему мать сбежала от него. С каплей отвращения и боли юноша снова замечает, что у него нос и подбородок — отца, и форма бровей такая же. И Юра понять не может: его это злит или трогает. Сегодня, наверное, трогает. Сегодняшний день — редкое исключение. Эти минуты — исключение. Минуты, когда мужчина, смотря на то, как аккуратно Юра поливает кетчупом переваренные макароны со своей стороны, отбирает у него упаковку, и со словами «да чо ты мелочишься» заливает полкастрюли красным соусом. Минуты, когда оба руками едят карбонад и квашеную капусту, которую откуда-то вытащил отец, и соревнуются в том, кто громче чавкает. Юра про себя думает, как же это отвратительно, но всё же заливается смехом.       Заливается смехом и внезапно понимает, что не хочет уходить. Но знает, что будет ночью: придут собутыльники отца, надерутся до зелёных чертей и начнут издеваться над мальчишкой, демонстративно сочувствовать его отцу, что пацан позорит семью. Их не переубедить, что он занимается искусством, что он представляет страну и его уважают, что он спортсмен — такой же, как футболисты, только, в отличие от них, он выигрывает. Отец, едва шевеля языком, на эти высказывания неизменно, ядовито будет говорить лишь одно: «Был бы мужиком — пошёл бы в хоккей». Юра знает всё это, но отбрасывает подобные мысли в сторону — сейчас ему слишком хорошо, сейчас он вытирает с носа кетчуп, которым его испачкал смеющийся отец, и кладёт голову на стол, сотрясаясь от хохота. И ценит эти минуты, потому что знает — через пару часов он будет ненавидеть этого человека.