Семья

      У него шрамы на теле.       Шрамы — в душе.       Созвездиями, скоплениями побелевших рубцов-звёзд рассеяны они по коже, по тому, что за грудной клеткой таится, невидимо и неосязаемо.       Юра поднимает голову и видит сияющие шрамы на ночном небе. Они с ним так похожи, оказывается, — с этим чернильным полотном, что распласталось над макушками голов и крыш. Для прогулки он выбирает пустые улицы, благо, знает, где в его районе находятся подобные места в это время суток. На углу одного дома он достаёт из рюкзака сигарету и закуривает, бережно охраняя ладонью огонёк зажигалки от слабого ветра. Лёгкие заполняет дым, и вечер становится ещё красивее. Выдох — и серая струйка срывается с губ, чтобы через пару секунд исчезнуть. Запах вишнёвого табака цепляется к волосам и шарфу. Будет долго выветриваться, дольше ментолового. Однако он стоит того, чтобы окоченеть на морозе, блуждая по до тошноты знакомым улицам в надежде выплести холодным ветром из волос и одежды запах, который не переносят дедушка, Яков и Лилия.       Юра делает затяг и вдруг понимает, что сейчас, вот-вот сейчас, в переулке он один. Понимает, что он остался наедине со своими шрамами.       Вот, небо, смотри: этот, на плече, — от неудачного перепрыгивания через забор в детстве.       Этот, на сердце, — от предательства Виктора.       Рубцы от мозолей и стёртой кожи на ногах — от пуантов, коньков, регулярных тренировок.       А эти — от людей, что использовали его, от ровесников, что издевались над ним.       Царапины на руке — от острых коготков кошки.       Другие — от поражений и непонимания.       Любимый его шрам — на икре. Глубокий, белый, похожий на гусеницу. Он — от падения на катке, когда Юра рассёк лезвием конька кожу. Плисецкий помнит: крови много было, его тогда ещё в больницу повезли, зашивали разрез.       Самый болезненный его шрам — в душе. Кровоточащая рана, давно загноившаяся, но которую, кажется, никогда не перестанут теребить пальцем. Она — от семьи. Раздробленной, треснувшей, разбитой на осколки, которые Юра тщетно собирал голыми руками, резал ими кожу, через боль и слёзы пытался их склеить.       Он достаёт вторую сигарету.       А что насчет твоих шрамов, небо?       Смотри, Юра, это — Большая медведица, а где-то там — Маленькая. И можешь больше не показывать ничего, небо, Юра других созвездий не знает. Но надеется, что тебе не так больно от своих сияющих рубцов, как ему.       Юноша вдруг замечает, что не один в переулке. За ним приглядывает ровная, словно циркулем нарисованная луна. Юра отворачивается, пряча от неё сигарету, от которой уже кружится голова. Нет, он не курит, не нужно на него так смотреть, тебе показалось, луна. Взгляд ночного светила напоминает взгляд Барановской — внимательный, цепкий, с молчаливым, выразительным укором. Даром, что спутник воздерживается от замечаний и не заставляет грациозней делать взмах рукой.       Юра идёт мимо высоток и пустых детских площадок, изредка поднимает глаза к небу и с неудовольствием отмечает, что луна продолжает следить за ним. Ему, пожалуй, временами не хватает опеки взрослых, но почему же она появляется так не вовремя, когда не надо? Юра сворачивает за угол и с облегчением осознаёт, что луна спряталась за ближайший дом. Плисецкий шмыгает замёрзшим носом и думает, что пора бы уже и домой, но запах ещё не выветрился, сигарета ещё не до конца выкурена, да и погулять ещё хочется. Ему нравится зима, хотя он и устал от неё. Зима у него везде: каждый уголок жизни заметён снегом и холодом, покрыт тонкой корочкой льда. Но любит он её, эту неприступную красавицу, любит эту Снежную Королеву, что ласково положила точеные руки на плечи своему верному Каю с предательским летом в глазах.       Герда у него одна — зажата сейчас между губами, с тихим треском и алым огоньком на конце тлеет в непривычной тишине столицы. Он любит её за минуты, которые даруют особый покой в душе, и ненавидит за маленькую зависимость и горький запах на коже. Да только льдинку в его сердце она не может растопить.       Юра сворачивает и оказывается лицом к лицу с луной. Только он хочет подумать, что она надоела за ним следить, как вдруг замечает, что она крайне удачно расположилась — в проёме между двумя домами. Юре нравится это, он достаёт из кармана телефон, снимает перчатку и фотографирует свою назойливую спутницу. Затем, чтобы лучше запомнить этот вечер, на фронтальную камеру снимает себя, выпускающего дым. Герда оказывается вредной девчонкой, и едким дымом попадает ему прямо в глаз. Юра ругается, шипит, глаз слезится и режет, а Плисецкий, тем временем, делает последние два затяга и со злостью бросает тлеющую Герду головой в снег.       Стоит боли уйти, как Юра утыкается в телефон. Ставит пару фильтров на фотографии, довольно улыбается и отправляет их Отабеку.       «Здорово. Где ты?»  — получает он ответ от друга. Юре нравится, что Отабек никогда не осуждает его ни за что. Нравится, что по этой причине может всё ему рассказать и не напороться на упрёки, которыми его уже истыкали со всех сторон все, кому было не лень. Потом Алтын обязательно скажет, чтобы он не увлекался с сигаретами и прогулками поздними, холодными вечерами, но это потом, и как бы невзначай. С ним разве что переписываться не совсем комфортно — всё время кажется, что он чересчур серьёзен. C Отабеком лучше созваниваться, тогда он намного разговорчивее. Юра быстро пишет, что гуляет, и подробнее всё расскажет, когда придёт домой, а то руки замёрзли печатать. И с удивлением замечает, что домой-то и правда захотелось.       У Юры много шрамов: на душе и на теле. Он не стыдится их. Он совершал ошибки, его била судьба, он спотыкался и рассекал кожу. Юра благодарен за это. Каждый его шрам — это урок, это память. И он без страха готов получать новые, ведь теперь он знает — их есть, кому залечивать.