Семья

      Юра тихо выходит из комнаты — уже одетый и собранный, кладёт рюкзак в коридоре и проскальзывает тенью в ванную. Умывается. Выходит и закрывает дверь. Оставляет на кухне записку, в которой сказано, что он гулять пошёл и вернётся нескоро. В прихожей надевает ботинки, достаёт из шкафа куртку и шарф, открывает входную дверь и покидает квартиру.       Чёрт его дёрнул остаться в Питере на свой День рождения. В Москве бы просто с дедушкой отметил, выключив телефон и не заходя в социальные сети. Здесь же была угроза получить поздравления лично сразу от нескольких людей.       Нет-нет, он неправ, сегодня не его День рождения. Сегодня самый-обычный-день. А вышел из дома так рано потому, что Яков с Лилией надоели. И погулять просто хочется.       Да, в самый час пик, да, под серым угрюмым небом, да, когда под ногами — каша из грязного снега.       Он идёт до остановки, закуривает. Старый, как мир, фокус срабатывает: стоит сделать пару затяжек, как из-за поворота выплывает автобус с нужным номером на лобовом стекле. Бросать только начатую сигарету — большое расточительство, поэтому Юра гасит её о перила остановки и кладёт обратно в пачку. Автобус с тяжёлым вздохом останавливается, открывает двери. К самой первой гуськом подбегают люди, набиваясь внутрь. Юре удаётся занять неплохое стоячее место у окна.       Он хочет уехать как можно дальше, в какой-нибудь неизвестный район, чтобы его никто не смог найти. Чтобы сам себя не смог. Даже на названия улиц не будет смотреть и номера домов, даже запоминать не станет каких-то видных строений и магазинов. Вон тот сквер — не запомнит, поворот направо и двухэтажный супермаркет — забудет сразу же, о квартале с новыми, огороженными домами — и через минуту уже не вспомнит. Если он вдруг потеряется без шансов выбраться из западни, которую сам себе подстроил, — вызовет такси. Не беда, деньги есть, он специально взял побольше, ибо мало ли что? Сегодня, в конце концов, его день.       Нет-нет, он неправ, сегодня самый-обычный-день. Юра пытается убедить себя в этом, да только с раздражением ловит себя на мысли, что в обычные дни он дома сидит, а не на другой конец города едет непонятно зачем, ставя телефон на авиарежим, чтобы никто дозвониться не смог.       Он выходит из автобуса на конечной, у метро. Открывает на телефоне карту подземного транспорта и наугад тычет пальцем, чтобы поехать туда, куда его судьба сама приведёт. На станции, на которую ткнул не глядя, он ни разу не был, и этот факт очень по душе приходится — самое время побывать в месте, где никогда не ступала его нога.       Час пик Юре совсем не нравится, и он ловит себя на мысли, что начинать каждый свой самый-обычный-день с подобного — ему точно не хотелось бы. Если каждое утро так ехать, вероятно, он бы привык. Но он и привыкать к такому не хочет, поэтому рад, что его судьба — лёд, а не работа на другом конце города, до которой, пока доберёшься, все руки и ноги сломаешь.       Примерно на половине пути Юра понимает, что слишком спать хочется. А у него впереди — целый день. Долгий, одинокий и самый обычный. Нужно бы где-то поспать, и он ухмыляется собственным мыслям, когда вспоминает одно местечко.

***

      Плисецкий бросает рюкзак на узенький диванчик в антикафе. Это даже не диванчик, лавка скорее, накрытая неким подобием пледа и с длинными подушками вместо спинки. Юра закрывает плотную занавеску и оказывается один в маленькой комнатушке, в которой ничего, кроме лавок-дивана и низкого столика нет. Снимает с себя толстовку, ложится на диванчик и укрывается ею.       «Как бомжара», — фыркает Плисецкий и тут же себя одергивает: разве в аэропортах и после тренировок он как-то иначе спит?       Бабичева в этом антикафе день рождения справляла, правда, в тот раз здесь было шумно, а в более просторной комнатушке сидели друзья Милы: две девушки, парень и четыре бутылки белого полусладкого. Уснули они там же, где и сидели, поэтому Юра, вспоминая об этом и вздыхая, максимально удобно устраивается на диванчике и забывается крепким сном.

***

      Темнеет. Юра шагает прочь от метро, куда-то вглубь спального района.       Это, пожалуй, будет его последней остановкой на сегодня.       Проспав в крохотной комнатке антикафе почти до часу дня, он пробыл в заведении ещё около двух часов, периодически сонно заваривая себе какао и играя в Xbox. Народу становилось всё больше, поэтому он поспешил расплатиться с кассиром и ретироваться. А затем — сеанс в кино, наглое перебегание в соседний зал (как его тихоня Попович однажды учил) на менее дурацкий фильм. Перекус фастфудом и снова метро. Теперь он твердо решил достичь своей цели — добраться до той самой таинственной станции, в которую ещё рано утром ткнул пальцем.       И вот он здесь. Наверное, очень опрометчиво бродить по неизвестному району в вечерних сумерках, но Юру было не остановить. Он привык достигать намеченных целей, уж в привычку это вошло, и какие-то дурацкие сумерки не помеха ему.       Песня в наушниках резко обрывается, а Плисецкий со стоном разочарования смотрит на экран телефона. Разрядился.       — Урод, — говорит ему Юра и убирает наушники в карман.       И зарядки с собой не взял. И денег осталось совсем немного, навряд ли хватит на такси. И фильмы дурацкие были, только настроение испортили.       Юра отгоняет череду мрачных мыслей, как назойливых мух, и ускоряет шаг. В конце концов, ведь главное, что сегодня день — самый обычный, ведь так? Поэтому ему можно выдасться плохим, ничего страшного. Главное, выбраться отсюда и провести остаток вечера дома, с навязчивыми Лилией и Яковым, с Мэри и дурацкими диетическими смузи Барановской, от которых они с Фельцманом едва ли не вешаются. Только если Юра не стесняется при женщине лицо корчить, то тренер его мужественно залпом всё проглатывает и даже находит в себе силы похвалить старания бывшей жены. Юра всегда мысленно улыбается, смотря на мужчину в эти моменты и на Лилию, которая каждый раз просит его обходиться без подхалимства, но просит не так строго, как обычно, и кажется, что она ценит его слова. А он, кажется, знает, что она ценит, и потому добавки просит.       «Забавные они, — качает головой Юра, вспоминая обычный их завтрак. И вдруг почему-то домой захотелось. Плисецкий представляет себе, какой скандал там начнётся, когда он заявится почти под ночь, и желание медленно, неохотно уползает куда-то, растворяется. С раздражением думает: — Отсюда бы выбраться, для начала».       Всё это время ноги сами несли его вперёд, и только теперь Плисецкий останавливается, оглядывается. Улица, на которой он стоит, подозрительна пуста и тиха. По спине Юры пробегает холодок, который тут же злость вызывает. Плисецкий сглатывает и идёт дальше, непроизвольно ускоряя шаг.       Слышится писк домофона, и Юра моментально поворачивает голову в сторону противного звука. Из подъезда выходит девушка в черном пальто и сером шарфе, стремительно она направляется куда-то вдоль по улице. Юра решает, что окликнуть её — себе дороже. Только испугается и ещё быстрее побежит. Поэтому он просто шагает за ней, стараясь как можно быстрее сократить расстояние между ними, чтобы спросить у неё дорогу.       Она заворачивает за угол дома и Юра, чертыхнувшись, бежит за ней. Улица по-прежнему пуста. Подозрительно, пугающе пуста. Плисецкий не обращает на это внимание, он бежит до угла дома, надеясь не потерять девушку из вида, и с губ его срывается отчаянное «блядь», когда он понимает, что незнакомки нигде нет. Когда приступ злобы и безысходности проходит, он думает, куда же она могла деться. Впереди — ряд подъездов, ни одного магазина, площадка — пуста. Разве что в гости она к кому-то спешила, вот и нырнула в одну из дверей. Только, думает Юра, как странно: писка домофона он не услышал. Может, правда, так бежал, что не обратил внимания, или просто домофон подъезда, в который она зашла, сломан.       На улице никого нет. Сумерки сгущаются быстро. Юра ёжится от холода и неприятного чувства, похожего на суеверный страх. Куда же он попал? Куда его занесли непослушные ноги?       Ближайший к нему фонарь тихо гудит, где-то вдалеке слышится звук редких проезжающих машин. Плисецкий достаёт телефон и безуспешно пытается его включить. Нет, разрядился. Ноль.       Юра садится на низкий забор около первого подъезда и засовывает руки в карманы. Дальше идти он не хочет — мало ли, куда ещё забредёт? Самое разумное сейчас — оставаться на месте и ждать какого-нибудь прохожего. Но никого нет. Минута проходит, две, пять, по ощущениям — целых десять. В его районе постоянно люди туда-сюда снуют, раздражают вечным движением. Здесь же — безмолвная, напрягающая тишина и холодное одиночество.       Откуда-то слева вдруг раздаётся хлопок, Юра моментально поворачивается, надеясь, что это хлопнула дверь.       Ничего.       С недоумением он оглядывает дверь каждого подъезда и поверить не может, что ему показалось.       — Ну вас всех нахер, — нахмурившись, бурчит Юра и встаёт с забора. В памяти хаотично всплывают эпизоды из фильмов ужасов, из страшных историй, которые он когда-либо читал или слышал, и на душе становится неспокойно.       Хочется убежать отсюда, и это желание только подковывает зарождающийся страх. Последнюю точку ставит одинокий силуэт у окна на девятом этаже, который Юра случайно замечает, окинув взглядом весь дом, и, цыкнув, Плисецкий быстро шагает прочь от дома.       Нет-нет, он не струсил.       Но надо было остаться там, подождать прохожего?       Нет, слишком дурное место, к чёрту его.       — Нахер его, — поддакивает самому себе Юра и идёт той же дорогой, по которой пришёл к этому месту. Через несколько метров он понимает, что не проходил тех строений, которые сейчас видит.       Плисецкий сглатывает. Что за дьявольщина? Ни одной живой души рядом нет, а если бы и была, Юра непременно рванулся прочь от неё. Звуки машин — далёко, и непонятно, с какой стороны большая дорога. Вперёд идти юноша не хочет, замечая, что рабочих фонарей вдоль по улице становится всё меньше и меньше.       Сердце стучит быстро, взволнованно, страх накрывает с головой.       Нет, нет, успокойся.       Ты всего лишь потерялся.       Успокойся, чёрт возьми!       Что, пустых тёмных улиц никогда не видел?       Видел, видел. Но не такие пустые. Не такие тёмные. Не такие незнакомые.       Вдруг слева от него раздаётся тихое, словно бы скромное мяуканье. Юра резко поворачивается и видит перед собой кошку — чёрную, с серым продолговатым пятном вокруг шеи. Внезапно он вспоминает девушку в чёрном пальто и серым шарфом на шее, и голова Плисецкого начинает кружиться. Что же тут происходит?..       Кошка долго и пристально смотрит на него фосфоресцирующими глазами. Затем медленно поворачивается и рысцой бежит в другую сторону. В душе у Юры такой кавардак творится, что он, отметая все разумные доводы и мысли, устремляется за кошкой. Он будет себя проклинать за этот поступок, будет днями и ночами смеяться над собой за это решение, но продолжает бежать. Потому что больше спросить дорогу не у кого.       Каково же было удивление Юры, когда звук машин становился всё громче и чётче, а через несколько минут он увидел череду магазинов, торопящихся куда-то людей и стоянку. Облегчённо вздохнув, он поворачивается к кошке. Которой уже нет рядом.       — Спасибо! — обернувшись, в сердцах кричит он и чувствует, как на душе у него стало спокойнее.       Устало шагая к магазинам, он поверить не может в случившееся. Наверное, воображение разыгралось, успокаивает он себя, но всячески отгоняет свежие воспоминания. Нет, он подумает о случившемся потом, когда не будет так сильно утомлён. Сейчас он лучше зайдёт в продовольственный, купит докторскую колбасу нарезкой, съест один кусочек, а остальное оставит на том месте, где его покинула кошка. Навряд ли она, конечно, поймёт, что это его благодарность, что это вообще именно ей подарок, но его совесть будет чиста. Сегодня слишком странный вечер вышел, таким пустяком его не сделаешь ещё страннее.       Юра исполняет задуманное, шепчет «спасибо» и вновь идёт навстречу магазинам, не оборачиваясь назад. Недавно Виктор ему рассказывал об Орфее и Эвридике, и Плисецкий, подкованный ошибкой музыканта из мифа, шёл вперёд быстро, даже по сторонам боясь смотреть. Ну уж нет, он не совершит такой глупой ошибки, он ни за что не обернётся назад, он не останется в царстве Аида!       «Ты что, совсем шизанулся?» — спрашивает самого себя Юра и слабо качает головой. Чтобы отвлечься, он проверяет карманы. Всё на месте. Славно.       Ехать обратно будет крайне скучно: телефон разрядился, а книги он с собой не взял. От скуки он либо с ума сойдёт, либо уснёт в вагоне и уедет чёрт знает куда, было уже такое. Юра внимательно читает вывески магазинов, с удивлением про себя отмечая, что впервые рад находиться среди людей и видеть их недовольные хмурые лица. Лучше уж эти морды, чем одинокий силуэт у окна на девятом этаже. Плисецкого передёргивает от одной этой мысли, и вдруг он замечает скромную вывеску: «Пресса». Юра заходит в магазин с надеждой, что он найдёт там книги. Помещение оказывается совсем крохотным, и книг здесь крайне мало — всего один стеллаж, низкий и узкий. Остальное — газеты, журналы и подобная макулатура.       Юра усталым взглядом изучает скромные полки с книгами. Прогулка по неизвестному и пугающему району вымотала его, в какой-то момент ему даже кажется, что он готов схватить любую книжку, но что-то заставляет его придирчиво рассматривать корешки и читать названия, авторов. Выбор его останавливается на Гофмане. "Житейские воззрения кота Мурра". Юра понятия не имеет, про что и кого произведение, но название привлекло. День кошек сегодня, в конце концов, почему бы не купить книгу про кота. Взяв её в руки, он подходит к кассе, отдаёт последние деньги наличными и тихо хмыкает.       — Извините, — робко спрашивает продавщица, с любопытством рассматривая Юру. — Вы случайно… не Юрий Плисецкий?       — Плисецкий, Плисецкий, — кивает он и убирает в рюкзак кошелёк и книгу. Юра замечает, как брови девушки слегка дрогнули, и понимает, что ответ его прозвучал с оттенком сарказма. Более мягко он добавляет: — Да, это я.       — О, я… я так рада, — побледнев, говорит она с сияющими глазами, которые спешит опустить.       Юра не любит общаться с поклонницами хотя бы потому, что они заваливают его похвалами, которые, пускай и льстили ему, но надоели и вместе с тем жутко смущали. Смущение и усталость он привык скрывать грубостью, но Барановская отучила хамить поклонницам, да и этой девушке, что стоит за прилавком, совсем не хочется.       — Интересная книга? — зачем-то спрашивает он, чтобы как-то разрядить обстановку, и кивает на покупку.       — Ну, мне понравилось, — улыбнулась она и слегка покраснела. — Занимательная…       — Это хорошо, оценим, — кивает Юра и испытывает удачу, пытаясь положить её в широкий карман куртки. К его удивлению, книга помещается в него в ширину, но в длину — лишь наполовину. Девушка тихо смеётся. — Ну вот, хоть какая-то польза от этого дурацкого кармана, а то бесил, блин, своими масштабами.       Почему-то ему хочется говорить с незнакомыми людьми, хочется чувствовать их присутствие и знать, что он не один. Он прощается и хочет уж покинуть магазинчик, как вдруг понимает, что у него нет денег на проезд. Мало того — даже не знает, где он находится.       — Простите… — говорит Юра девушке за кассой и вкратце пересказывает суть своей проблемы, после чего спрашивает, не могла ли бы она одолжить ему телефон на один звонок. Девушка со смущением и лёгким стыдом протягивает ему старый, потрёпанный телефон. Но Юре плевать и на модель, и на его состояние — лишь бы звонил.       — А интернет на нём есть? — спрашивает Плисецкий, хотя заранее знает ответ.       — Нет…       — Не беда.       На самом деле — беда, но выбор не велик. С усердием он вспоминает домашний номер Лилии и искренне надеется, что верно запомнил его в своё время. Несколько гудков. В трубке он слышит голос Якова:       — Да?       И он понимает, что никогда не был так рад его слышать.       — Яков, это я. У меня телефон разрядился, я с чужого звоню.       На самом деле, выбор у него был, и уж кто-кто, а Плисецкий нашёл бы наиболее удачный выход из положения. Но он понимает, что слишком устал, чтобы снова бегать и что-то искать. Понимает, что в глубине души хочет позвонить Лилии и Якову, хочет слышать их голоса и сказать им, что с ним всё хорошо, только он чёрт знает где.       — Юра, ты? Где ты? Куда ты пропал? — обеспокоенно кричит в трубку Фельцман, и Юра удивляется, что не слышит в его голосе привычного раздражения.       — Дай мне просто номер такси, я потом всё объясню, — устало говорит Плисецкий, стараясь скрыть за своей раздражённостью внезапную радость и чувство облегчения.       — Где ты, что случилось?       — Где я? — обращается Юра к девушке за прилавком. Та с лёгким замешательством говорит адрес, который Плисецкий дублирует Якову в трубу.       — Где он? — слышит юноша взволнованный и строгий голос Барановской, а Яков, отстраняясь немного от телефона, отвечает ей, мол, на другом конце города. Лилия требует более точного ответа, Яков раздражённо говорит, что потом ей всё скажет. Женщина снова что-то пытается спросить, и тогда вмешивается Юра:       — Ребята, не хочу вас отвлекать, но я с чужого номера звоню!       Наперебой Лилия с Фельцманом говорят, что вызовут ему такси, и Плисецкий бы с радостью с ними поспорил, но сам себя одергивает: ты звонишь с чужого номера! И понимает, что легче согласиться и доехать домой с комфортом, потому они втроем — настойчивые, упрутся рогом и не сдвинешь с места. Проще сдаться, чем кричать друг на друга до самого утра, это Юра понял давно.

***

      Он видит подъехавшее такси и недоверчиво шагает к нему — вдруг, это не за ним? Все сомнения развеваются, когда дверь пассажирского места открывается и из неё показывается Виктор.       — Какого хрена ты тут забыл? — возмущению Юры нет предела. Мало того, что он убежал с нехорошей улицы, мало того, что взял телефон у поклонницы, чтобы позвонить Якову, мало того, что Фельцман вызвал ему такси, так ещё и Никифоров за ним приехал! Вся авантюра самого-обычного-дня была пущена коту под хвост.       — За тобой приехал, — спокойно отвечает Виктор, и Юра со злостью замечает его взгляд — мягкий, с каплей жалости, словно перед ним не золотой медалист, а маленький бездомный котёнок. — Устал?       — Иди нахер, — сквозь зубы шипит Плисецкий и садится в машину.       По дороге он думает, что не всё так просто. Если за ним приехал Никифоров, значит, он был рядом с Яковом. Это может означать две вещи: либо они помнят, что сегодня не самый-обычный-день и собрались все в квартире Барановской, либо они едва не консилиум собрали по поводу исчезновения Плисецкого. Юра не знает, злит его это или радует. Это, конечно, приятно, что за него беспокоятся, но…       Мысли утопают в чёрной пучине сна, и последнее, о чём он думает, так это о собственной злости на Никифорова. Злости за то, что Виктор слишком хорошо его знает, а потому и не спрашивает больше ничего, через зеркало лишь посматривает. Юра злится, что тот молчит, и нельзя ещё разок его послать. Он что-то ворчит в полудрёме, сам не понимая, что именно, и проваливается в беспокойный сон.       Просыпается он от того, что кто-то слабо трясет его по плечу и зовёт по имени. Лениво открыв глаза, Юра видит перед собой Виктора и недовольно мычит — он не выспался.       — Я бы тебя на руках отнёс, как раньше, да только ты уже вырос, — улыбается Никифоров, и Юра буквально вскакивает с места от его слов. В памяти воскрес один момент, который Плисецкий всегда с особым упорством пытался забыть. Ему тогда было одиннадцать, они уезжали в другой город на выступления. Юра крепко заснул в такси, а Виктор, руководимый какими-то неизвестными Юре чувствами, донёс его до номера в гостинице. Сам Плисецкий мало что помнит об этом, ему Бабичева рассказала о случае, и он бы ей ни за что не поверил, если бы в память не врезался момент, когда он открыл глаза на долю секунды, услышал запах парфюма Виктора и почувствовал, словно его кто-то несёт.       Юра протирает глаза и осматривается. Увидев знакомый до боли дом Лилии, на сердце становится внезапно легко. Он здесь, он в своём районе, до квартиры — не больше пяти минут, не более двух песен. Закинув рюкзак на плечо, он устремляется к подъезду, не обращая внимания на просьбы Виктора идти помедленнее.       В квартире на него набрасывается, как стервятник на жертву, багровый Яков с вопросами, где он был и что случилось, почему не звонил и выключил телефон. На помощь ему, Якову, а не Юре, приходит Лилия, удивляясь, где её протеже умудрился так испачкаться и почему записка на кухне была столь не информативной.       — Тебе дедушка с отцом весь день звонили, мы чего только не придумывали, чтобы их не беспокоить! — не унимается Фельцман.       — Вернулся! — радостно и в то же время с каплей осуждения восклицает заспанная Мила, вдруг выплывшая из комнаты. — Жорич, ты выиграл, он раньше двенадцати объявился.       Из комнаты, с кошкой на руках, показывается Попович, деликатно интересуясь, где же именинник столько времени пропадал.       — Вы-то что здесь делаете? — недоуменно спрашивает Юра, хотя прекрасно знает ответ. Он отворачивается к двери и снимает с себя куртку, ботинки, а у самого сердце сжимает, стоит подумать о нарядных Лилии с Яковом, о Бабичевой, Поповиче и Никифорове, которые в свой выходной приехали к нему, о дедушке, который не смог дозвониться, даже об отце, который не забыл про этот день. И хочется повернуть время вспять, и не вставать в шесть утра, не уезжать на другой конец города. Хочется провести этот день в кругу тех, кто не забыл про него, кому он дорог и важен.       — Сегодня у кого-то был тяжёлый день, — говорит вдруг Никифоров успокаивающим тоном. — Давайте-ка все ляжем спать и завтра отметим, как следует.       Он бросает на Юру взгляд, по которому Плисецкий понимает, что Виктор проследит за тем, чтобы именинник никуда не сбежал от них. И едва преодолевает в себе очередное желание послать его.       — Будете что-нибудь есть? — тяжело вздохнув, спрашивает Барановская, которая, кажется, совсем забыла о времени и о том, что в такой час она чуть ли не холодильник сторожит, чтобы даже Яков ничего не воровал из него на ночь глядя.       — Я, пожалуй, пойду, — улыбается Виктор и махает рукой Миле с Георгием.       — Да уж оставайся, — говорит Лилия и поворачивается к фигуристам, — вы тоже. Поздно уже. Мест на всех хватит.       — Мешаться буду… — начал было Виктор, но Яков его перебивает:       — Оставайся, тебе говорят. Не чужой ведь.       Лилия командует: одних в ту комнату, других — в эту, Яков — живо на балкон за раскладушкой, а Юра, если хочет, может салат пожевать и сока попить. Он отказывается и еле плетётся в свою комнату. Ложится на кровать и вспоминает пережитый самый-обычный-день. Вспоминает метро, два дурацких фильма, жуткий район, кошку-спасительницу, девушку в книжном, которой он оставил напоследок автограф, дорогу домой, Виктора, встречу в квартире. И понимает, что день выдался далеко не таким обычным, каким Юра планировал его сделать. Понимает, что поступил по-свински по отношению к тем, кто хотел искренне его поздравить. Наконец, понимает, что Яков был прав, и нелюбовь к своему Дню рождения пройдёт с возрастом.       Уже прошла.       Перед тем, как заснуть, Юра думает, что завтра обязательно попросит прощения у всех близких и больше никогда не будет таким эгоистом.