Семья

      Лилия чувствует, что не нравится Плисецкому. Где-то в глубине души её это задевает, но женщина часто напоминает себе: она здесь не ради того, чтобы нравиться какому-то мальчишке. Но знает, что их объединяет одно — глубокое взаимоуважение, которое они всячески скрывают друг от друга. Пускай Барановская постоянно напоминает наглецу, что он в отвратительной форме, про себя она всегда восхищается его пластикой и упорством, и, в свою очередь, видит, как мальчишка доверяет ей, верит, что женщина поможет ему стать сильнее и лучше.       — Я заебался, — устало говорит Юра Миле, когда они, с сумками наперевес, выходят с катка.       — Юрий Плисецкий, меня возмущает твоя манера общения, — строго и холодно произносит всё слышавшая Лилия.       — Пардоньте, — отвечает Плисецкий и резво покидает помещение.       — Юрий! — грозно восклицает женщина и слышит звук захлопнувшейся двери, а затем — приглушённый смех. Она качает головой. — Засранец.       Он кажется ей невыносимым вне занятий, но не может отрицать факта — на тренировках он выкладывается на полную. На занятиях он не позволяет себе расслабляться, ругаться и вести себя неподобающим образом. Лилия теряется в догадках, отчего у такого талантливого мальчика такой скверный характер, и, пускай не раз с подобным сталкивалась, всё же устраивает допрос бывшему мужу, надеясь узнать о Плисецком побольше. Внутри что-то болезненно ёкает, когда узнаёт про ситуацию в семье. И понимает, откуда в зелёных глазах столько боли, понимает, почему с губ — столько яда и брани, понимает, отчего тонкие бескровные губы нервно искусаны. Ей больше не хочется Плисецкого ругать — ведь дома никто не пожалеет.       Невольно она становится к нему мягче, неосознанно представляет себя его родительницей. С неохотой отгоняет мысли, что они чем-то похожи: цветом глаз, взглядами, телосложением. Материнская нежность, которую Лилия давным-давно закопала в душе из-за неимения детей, медленно распустилась, хлынула в вены, заразила каким-то окрыляющим чувством всё естество. И вот она понимает, что не такой уж этот подросток и невыносимый, и убирает волосы с его лица, останавливает у самого выхода и укутывает в шарф, который Юра небрежно накинул на себя. И ей уже не в тягость жить под одной крышей с Фельцманом и Плисецким, не в тягость заботиться о них.       — Да блядь, — цедит сквозь зубы Юра, когда слышит треск ткани на одной из тренировок.       — Юрий, мы не сквернословим, — холодно и назидательно говорит Лилия.       — Простите, — виновато произносит он, и Барановская с удивлением смотрит на него. Меняется. Меняется не только физически, и этот факт заставляет женщину улыбнуться. Она демонстративно вздыхает и говорит: — Покажи, где порвал.       Юра, недовольно надувшись, показывает дырку на чёрной майке, и Лилия машет рукой: «Ерунда, зашить две минуты». Он ждёт язвительно-холодного вопроса, умеет ли он пользоваться иглой, но вместо этого ему говорят, что завтра майка будет целой. И на следующий день он правда её получает — зашитую, свежую, глаженную. И слышит заговорщицкий шёпот с лукавым подмигиванием: «Никому ни слова».       Они постепенно привыкают друг к другу, ближе становятся, но оба по какой-то странной привычке держат друг друга на расстоянии, словно боятся: раскроешься, душу отдашь, вывернешь её наизнанку, а тебя — за шиворот, вон из жизни. И оба понимают, что ни у него, ни у неё нет резона так поступать.       Он тянется к ней, — Лилия чувствует это — ищет в ней мать, теплоту, заботу, терпеливо сносит её сложный характер, потому что знает: её жеманство и холод — стена защиты. Защиты от боли, одиночества, пустоты.       Она тянется к нему, — Юра чувствует это — ищет в нём сына, доверия, доброты, терпеливо сносит его сложный характер, потому что знает: его упрямство и грубость — стена защиты. Защиты от боли, одиночества, злобы.       Лилия часто приходит на тренировки Юрия, и в груди что-то сладко, но ревниво щемит. Она видит, как на катке Георгий чрезвычайно серьёзен, выполняет все указания Фельцмана; как Мила легка, словно бабочка, и старается изо всех сил, но делает вид, словно всё случайно выходит; как Юра, с вечным недовольством на лице, плавен и грациозен. Видит, как во время перерывов они вместе сидят и о чём-то переговариваются, Лилия даже слушать не хочет — понимает, что о ерунде какой-то, о повседневном и бытовом. Ей только наблюдать издалека нравится. Для них беседа во время перерыва — что-то до абсурдного обычное, но Лилия для себя подмечает, что разговаривают они как люди, давно друг друга знающие, люди не чужие, пережившие тысячу и одну беду.       Да, Лилии нравится эта мысль про беды. Именно это их и связывает. Именно нитями трудностей, которые вместе прошли рука об руку, они связаны. И Барановской даже мерещится, что она эти самые нити чувствует, видит: их источает каждый взгляд, каждое неосознанное движение, каждый выдох и слово. Ребята, конечно, этого не замечают, и в этом-то, думает женщина, самое главное.       Ей хочется к ним. Влиться в их среду, стать им привычкой, завязать узлы этих нитей на запястьях. Но не может отделаться от мысли, что она здесь чужая. Она видит, как все затихают, стоит ей появиться в раздевалке или встать у бортика. Лилии хочется как можно меньше времени проводить на катке, потому что ощущение ненужности и отстранённости уж слишком сильно её задевает и угнетает. Удерживает её только Яков, который неловко и смущённо, словно пятнадцатилетний мальчишка, просит остаться Лилию ещё ненадолго.       И она остаётся — ради него и Юры. Она сидит на высоких скамейках, смотрит издалека на фигуристов, их общение, и не может отделаться от мыслей, что она здесь чужая.       — …а он мне говорит, что не любит торты, — говорит однажды Юра Миле во время одной из тренировок, нарезая круги по катку.       — Торты! — возмущённые и словно до глубины души оскорблённые, синхронно восклицают Лилия и Георгий. Они удивлённо переглядываются, сидя на соседних скамейках, и обмениваются неловкими улыбками.       Юры фырчит и закатывает глаза, и всем своим видом даёт понять, что он бы непременно сказал что-то наподобие «Зануды!», но из глубокого уважения к Барановской стойко молчит. Мила тихо смеётся и называет его недоучкой. Юра пытается защищаться, но Фельцман обрывает его на полуслове и просит не отвлекаться.       — Он постоянно делает ошибки в словах, — неуверенно начинает Попович, явно адресуя свою реплику Барановской. Она резко поворачивается к нему и ей кажется, что он давно искал повода заговорить с ней.       Впрочем, как и она.       — Яков тоже, — подхватывает она. — Всю жизнь его поправляла.       Слово за слово — и они незаметно для себя разговариваются, улыбаются, смеются, и словно стена между ними рушится. И обоим не верится, что общение проходит так легко и свободно.       При следующем посещении Лилии катка, ощущение чуждости становится существенно меньше.       Барановская постоянно чувствует на себе испытующий взгляд Милы, который девушка резко отводит, стоит женщине на неё посмотреть. Ей кажется, что фигуристка что-то хочет у неё спросить, но не решается или боится.       — Лилия! — зовёт однажды женщину Юра, подъезжая к бортику. — У Милки там чот не получается сделать. Поможете ей? А то она стесняется попросить.       Барановская смотрит на девушку через плечо Плисецкого, на щеках у которой загорается румянец, а глаза то ли в ужасе, то ли в недоумении распахиваются. Мила переводит взгляд на Лилию и сконфуженно улыбается.       — Что у тебя не получается? — интересуется женщина и краем глаза видит, как губы отъезжающего от неё Юры трогает лёгкая улыбка. Мила, явно не ожидавшая такой реакции, с короткими смешками, выдающими её неуверенность, рассказывает о своей проблеме, и Лилия подсказывает, что и как стоит делать.       Барановская вскоре замечает, что они теперь здороваются как-то теплее, а стоит ей зайти в раздевалку и подойти к бортику, то ребята больше не замолкают, а продолжают говорить, иногда подключают Лилию к разговору. Они не стесняются что-то спрашивать у неё, не боятся шутить при ней и громко смеяться. Но больше всего их сближает Гран-при и разделённые на всех треволнения друг за друга и трудности.       Она уже не остаётся на катке потому, что Фельцман просит не уходить, и со странной теплотой в груди замечает, что становится фигуристам привычкой, что тонкие нити обвиваются вокруг их запястий.       Стена защиты вокруг неё мелко крошится, опадает к самым ногам — за ней шлейфом больше не тянется скверное ощущение чуждости, и ей уже не так страшны боль, одиночество и пустота, потому что те, с кем она отныне нитями связана, не дадут ей сгинуть в бездне собственных страхов.