Семья

      Юра лежит на диване, лениво перелистывая новостную ленту в Инстаграме и периодически нажимая на сердечко под тем или иным фото.       — Юрий Витальевич, не соизволите помочь на кухне? — доносится до его слуха елейный голос Виктора.       — Не-а, — отвечает Плисецкий, не меняя своего положения.       — Мы разве не вместе планировали приготовить обед? — на этот раз серьёзно спрашивает Виктор, заходя в комнату.       — Ну, ты меня пригласил, — произносит Юра, переваливаясь на спину, — а про обед сказал уже после того, как я пришёл. Значит, ты меня заманил к себе. Значит, я не обязан помогать.       — Мы договаривались ещё неделю назад, — напоминает Никифоров.       — О, значит, я забыл. У меня был хороший учитель и пример по части плохой памяти, — говорит Юра демонстративно обыденным тоном, не отрываясь от телефона.       — Ты до конца жизни это будешь вспоминать? — тихо вздохнув, устало говорит Виктор, чувствуя в каждом слове мальчишки яд, и выходит из комнаты.       — Да, — самому себе отвечает Юра. — Буду.       Он хмурится, вспоминая весёлые глаза Виктора, которые тот по привычке прикрывал или отводил в сторону, когда сетовал на свою память. Пускай все, кто знал Никифорова, понимали, что «забыл» — просто отговорка. Но Юра, как он считал — в силу характера, всегда помнил обиды. Всегда он помнил и каждое «забыл» Виктора. Особенно последнее, перед отлётом в Хасецу.       — Маккачи-и-ин, — ласково тянет Юра, когда к нему подбегает пёс, словно чувствуя, что мальчику нужно отвлечься от мыслей. Плисецкий ставит телефон на блокировку и кидает к ногам, чтобы руки освободить и погладить животное. — Ну вот скажи — какой ты Маккачин? — питомец бодро виляет хвостом, услышав своё имя. Юра треплет макушку верного пса, иногда почёсывая его за длинным ухом. — Какой ты Маккачин, если ты — Боря?       Плисецкий ухмыляется, замечая, что пёс всё так же виляет хвостом.       — Не, ну ты же вылитый Борис. Борька! Б-о-о… — он замолкает, сосредоточенно хмурясь и пытаясь придумать другую вариацию имени. — Короче, Борян ты. А то он придумал кличку, блин. Маккачин, капучин, хреначин.       — Ты по телефону разговариваешь? — слышится приглушённый голос Виктора и звон посуды.       — Нет, с твоим псом, — отвечает Юра, продолжая гладить питомца.       — И что он говорит?       — Говорит, что погода сегодня чудная и что он хотел бы погулять. А ещё говорит, что кличка у него отстой.       — Да? И как же он хочет называться?       — Борисом.       — А, может, лучше Пума Леопард Паук?       — Чо?       — Ну твоего же кота зовут Пума Тигр Скорпион, так бы и…       — Да пошёл ты! — вспыхивает Юра и думает, что Никифорову повезло — будь он в этой комнате, в него бы уже что-нибудь полетело.       Виктор смеётся.       — А если погулять хочет, то иди вместе с ним.       — Да с радостью, — Юра лениво встаёт с кровати. — Он меня хотя бы не будет просить помочь с готовкой. Борька же хороший мальчик, а?

***

      Маккачин обычно гуляет без поводка, но Юра не решается рисковать. Виктора пёс слушается лучше, с Плисецким же позволяет себе вольности. Юре эти вольности не нужны, поэтому он в лифте застегивает на ошейнике поводок и выходит из подъезда.       Ему всегда нравилось, что Виктор разрешает ему выгуливать Маккачина — в этом он видел знак доверия. Но простить до сих пор не мог Хасецу, как бы ни старался. В душе продолжает что-то саднить при мыслях о прошлом. Юре не нравится собственная злопамятность, и лишь надеется, что с возрастом это пройдёт.       Зарядки на телефоне мало. Юноша цыкает и ставит авиарежим — так экономнее. Вдевает наушники в уши, включает музыку и вместе с Маккачином шагает по серой питерской улице.       Сегодня они решили устроить «примирительный обед», как сказал Виктор. Никифоров, Плисецкий, Кацуки, русская кухня. Юри он тоже вроде как простил, да и не за что было, в самом-то деле, на него злиться, но снова — что-то в душе нехорошо кололо при мыслях о нём. Может, и правда после совместного обеда станет получше, какие-то незримые раны затянутся и легче станет дышать.       Если в этом городе вообще можно дышать.       Юра не против Питера, но тоска по Москве сильнее мимолётной влюблённости в культурную столицу. Там всё роднее, привычнее, там нет вечных дождей, — которых ему хватает и в собственной душе, — а тошнотворно-бешеный темп жизни нисколько не утомляет.       Седьмая песня, третий раз вокруг дома и площадки. Пора бы домой уже, скоро Кацуки должен прийти.       Одиннадцатая песня. Прогулка до конца улицы. Маккачин не выражает стремления возвращаться в квартиру. Юра тоже.       Пятнадцатая. Подъезд Виктора. Кацуки, наверное, уже пришёл.       Кацуки пришёл. Юра убеждается в этом, когда открывает запасными ключами дверь и, стягивая с ног ботинки, видит чужие кроссовки и слышит знакомый голос с непривычным слуху акцентом.       — Где вы загуляли? Почему трубку не брал? — спрашивает Виктор, выходя в коридор. Сзади него появляется Юри, который, увидев Плисецкого, приветливо улыбается и машет ему рукой, пытается сказать трудно воспроизводимое для японца «Привет». Юра улыбается ему, кивает и отвечает:       — Мам, телефон разрядился, только не ругайся.       — Не паясничай, — говорит Никифоров и отводит Маккачина в коридор — помыть ему лапы.

***

      — Ну, я вроде как сегодня здесь ночую, — пожимает плечами Юра, когда Кацуки спрашивает, останется он сегодня или уйдёт. — Шмотки привез, значит, останусь.       — Юрио у нас как перелётная птичка — то у Якова поживёт, то у Лилии, то у меня переночует, — добавляет Виктор и размешивает сметану в супе.       — Птичка у нас Мила, — бурчит Плисецкий, вспоминая зал ожидания в аэропорту и едва себя сдерживая, чтобы не напомнить Виктору о его сущности — петухе, дельфине и козле. Последнее Юрой не афишировалось, потому что он считал — и без лишних слов это понятно.       В какой-то момент Юра ловит себя на мысли, что он здесь чужой. Затем, когда все разговорились, — что идея с обедом оказалась не так плоха, как он предполагал. Медленно, постепенно он расслабляется и замечает, что ни Виктор, ни Кацуки не против того, что он здесь, с ними. Даже… наоборот, что ли?..       — Неправильно ты, Кацудон, горчицу ешь, — говорит Юра, когда видит попытку азиата повторить его действия — намазать на хлеб горчицу. Плисецкий выхватывает из рук Юри банку, кусок хлеба и столовый нож. Виктор с интересом наблюдает краем глаза за происходящим, пока моет посуду. — Знаешь, как мой батя говорил? Если слёзы из глаз не идут и нос не пробивает, то это ты ни себя, ни горчицу не уважаешь.       И усердно начинает намазывать приправу на хлеб. Вспомнив, что в Японии аналогом горчицы является васаби, Юра щедрее смазывает бутерброд. Потом, довольный, протягивает его Кацуки. С трудом тот выговаривает «Спасибо» и откусывает.       — Ну, каково? — весело спрашивает Плисецкий, смотря за тем, как у Юри медленно глаза на лоб лезут. — А теперь ещё горячего супчанского наверни, чтоб вообще было!       — Юра! — укоризненно говорит Виктор, даёт Кацуки стакан воды и забирает жуткий бутерброд. — Шпана, блин.       — Да чего опять Юра-то? — Плисецкий откидывается на стуле так, что тот встаёт на две ножки. — Меня батя таким всё детство кормил. А ещё пельмешами с майонезом. И хлебом с солью… знаешь, намазывал так соль на кусочек, и говорил — на, сына, хавай, пока дедушка не пришёл и не приготовил чего-нибудь нормального.       — Картошку лучше доешь, — качает головой Виктор и кивает в сторону его тарелки.       — Хорошо, мам.