Семья

      — Можете пока что-нибудь посмотреть, — Виктор кладёт рядом с Плисецким и Кацуки, которые сидят на полу гостиной, планшет. — Я в ванную.       Когда Никифоров выходит из комнаты, Юра фыркает:       — Обращается с нами, как с детьми малыми.       — Это плохо? — спрашивает Юри, поглаживая Маккачина, который лёг ему на колени.       — Не знаю. Да, наверное, — неохотно отвечает Плисецкий и берёт планшет, оставленный Виктором.       Несколько секунд они оба молчат. Юра хмурится и пытается унять слабую дрожь в руках. Он давно хотел поговорить с Юри наедине, давно его терзали мысли. Только не было подходящего момента. И вот он настал. Плисецкий вздыхает и откашливается.       — Знаешь, почему я тогда подошёл к тебе, Кацудон? — спрашивает он, не смотря на юношу и крутя в руках планшет. — Ну, когда ты в туалете спрятался, — услышав любопытное «М-м?», он медленно и тихо продолжает: — Потому что я видел в тебе потенциал. А потом увидел, как ты сдался. Я знаю, что если раз проявишь слабость, если позволишь ей проглотить тебя, если упадёшь в её пучину, то…       Николаю стало плохо внезапно. Бабушки не было дома, и что делать ему — маленькому ребёнку — Юра не знал. Только спросил, всё ли хорошо. Дедушка пытался выдавить улыбку и сказать, что ничего страшного, но нездорово-красные щёки и тяжёлое дыхание говорили об обратном.       Ребята из школы его не понимали. Особенно те, что играли в футбол. Разве это мужское занятие — на льду отплясывать, или что он там делает?       Юра молча сжимал кулаки, но понимал, как бессмысленна будет его попытка наброситься на них — крупных для своего возраста мальчиков, что впятером стояли напротив Плисецкого и смеялись.       Когда до встречи с Яковом было не больше трёх дней, Юра усердно тренировался. Ему говорили, что приедет знаменитый тренер из Питера, что от следующего соревнования будет многое зависеть.       Но ничего не получалось. Ни один прыжок, ни один поворот. Словно он — случайный прохожий, которому зачем-то всучили коньки, а не будущий фигурист.       — …снова встать будет сложно.       Юра не знал, что ему делать. Он лишь кивнул и пошёл к себе в комнату на ватных ногах. Сев в угол рядом с креслом, обхватил колени руками и с ужасом отгонял страшные мысли. Они не покидали. С остервенением впивались в его кожу своими острыми когтями, пускали в кровь страх.       Юра смотрел на свои дрожащие руки и понимал, что ничего не может сделать. Он просто не знал, что ему делать. Он даже встать с места не мог — тело словно парализовало. Только слёзы наполняли глаза и липкий ужас сдавливал душу.       Юра молча слушал издёвки, в какой-то момент начав сомневаться — а действительно, зачем ему эти тренировки? Зачем он не такой, как другие? Пока не поздно, можно в секцию футбола записаться. Он, правда, не видел смысла в пинании мяча по полю, но раз это так ценится, может, это он чего-то не понимает, а не другие?       Юра смотрел на свои синяки и думал: а нужен ли ему лёд? Его ли это призвание? Что будет, если он сломает ногу? Что будет, если он не впечатлит Якова? Не было ли ошибкой, что его лучшим считали в своей возрастной группе? Может, это просто случайность?       — В жизни бывают моменты, когда многое зависит только от тебя. И чаще всего есть два решения: идти дальше или стоять на месте и надеяться на то, что всё как-нибудь уляжется. Оно не уляжется. Понимаешь, в чём смысл? Когда ты чувствуешь, что уже нет сил бороться, ты должен заставить себя встать и идти. Это сложно, но в один момент… открывается второе дыхание.       Но если ничего не делать — поможет ли это? Если сидеть здесь, у кресла, в комнате с выключенным светом и надеяться, что всё обойдётся, это ли поможет? Если спрятаться от реальности, убежать, закрыть глаза — разве проблема исчезнет?       Если он сломается от усмешек — разве можно назвать его сильным? Если позволит каким-то бесталанным мальчишкам заставить его отказаться от своего интереса в угоду общественному мнению — разве он сможет себя уважать?       Сидя на месте сможет ли он что-нибудь сделать? Падая и хныкая, что ничего не получается — добьётся ли он чего-нибудь?       — Ты либо всегда сильный, либо навсегда слабый.       Юра со злостью и решимостью вытер слёзы, встал на ватных ногах и пошёл к дедушке. Серьёзно спросил, чем ему помочь. Принести что-нибудь? Сделать?       Николай, удивившись такой переменой во внуке, попросил принести ему коробку с таблетками и стакан воды.       Это было всего лишь высокое давление из-за погоды.       Плисецкий смотрел на мальчишек — с пустыми, ничего не выражающими глазами, в грязных майках и с глупыми выражениями лиц. Юра не хотел становиться таким. Осознание, что обычным и скучным он сможет стать в любое время, а оставаться собой, быть верным себе — большой труд, пришло неожиданно резко.       И он остался собой, и золотая медаль — тому лучшее подтверждение.       Злость опалила грудь. Нытьё пользы не приносит. Расстроился — и к чёрту. Выбрось всё из головы и сделай как надо, нюни распустить всегда успеешь, а впечатлить лучшего тренера — лишь раз в жизни.       Он правильный путь выбрал, он верно поступил, встав на коньки. Не спотыкается только червяк.       — Когда ты тогда спрятался в толчке, то… я увидел себя. Увидел ту слабость, которую я однажды проявил. Знаешь, когда в моей жизни были моменты, в которых у меня не получалось быть сильным, я мечтал, чтобы кто-нибудь ворвался ко мне и пинками, криками заставил идти дальше. Чтобы этот кто-то выглядел таким устрашающим, что, по сравнению с ним, мои проблемы казались бы ничем. Ну и… я стал этим самым для тебя, когда ты убежал. Жаль только, что я поздно понял — к каждому нужен свой подход. И если я хотел увидеть чудище на своём пороге, то это не значит, что его же хотел увидеть и ты.       Юра сперва самому себе удивляется — так легко и спокойно он сказал обо всём Кацуки. Но оправдание быстро приходит на ум: просто Плисецкий говорит на английском, а правду всегда легче на чужом языке произносить — родных слов не слышишь из своих уст, а раз не слышишь, то как будто и не говоришь их на самом деле. Юра теперь понимает Виктора, который однажды рассказывал про свои два «L». Никифоров и жизни, и любви боялся до поры до времени, и потому называл их иностранными словами, чтобы ненароком не нагрянули к нему, не разрушили привычный образ жизни.       — Когда тебе захочется опустить руки в следующий раз, то просто реши для себя, кто ты: раб собственных страхов или боец, — Юра на мгновенье замолкает, сражаясь с воспоминаниями, которые нахлынули так внезапно. Потом качает головой и весело, непринуждённо говорит, уткнувшись в планшет: — А теперь давай видосики на Ютубе смотреть.       Юри с интересом наблюдает за выражением Плисецкого, на лице которого отпечатались переживания из прошлого. Улыбнувшись, он говорит:       — Спасибо, Юрио.       Плисецкий машет рукой, мол, пустяк. А сам мысленно надеется, что Кацуки его понял.