Семья

      Мария Плисецкая знала, что другого выхода у неё не было.       Что её связало с Виталием Брауловым, отцом её первенца, она не могла понять. Он безответственный, некультурный, любящий выпить хам. Единственное, что притягивало к нему — чувство юмора, храбрость и красота. С ним было интересно проводить время, он готов был, не задумываясь, пойти разбираться с теми, кто обидел Марию. За ним - как каменной стеной. За стеной, исписанной матерными словами и готовой рухнуть в любой момент.       Мария знала — жить с таким человеком нельзя. Знала, даже когда, к ужасу своему, влюбилась. В глубине души наивно надеялась, что изменит его, что ни у кого никогда не получалось, но у неё обязательно получится, потому что она приложит к этому все свои силы, а Виталик — он исправится, да, потому что есть в нём что-то, отличающего его от многих других.       Но менялся не он. Менялась она. В худшую сторону.       После очередной ссоры она сказала себе — хватит. С таким человеком пытаться наладить отношения — себя не уважать. Она не изменит его. Может, потому что плохо старалась. Может, потому что не хотела на самом деле стараться. Может, потому что он всё-таки ничем не отличался от многих других.       Мария, собрав немногочисленные пожитки и хлопнув дверью, уехала к родителям.       Когда Плисецкая узнала о беременности, внутри всё рухнуло. Она не хотела ребёнка. Тем более — от Виталия Браулова.       Делать аборт отговаривали подруги, врачи и отец. Мать лишь качала головой.       — Загубишь жизнь и себе, и ребёнку, — холодно говорила она, когда Мария просила совета.       «Не загублю», — с яростью и слезами думала молодая женщина, испепеляя взглядом спину выходящей из комнаты матери.

***

      Она смотрела на ребёнка и видела в чертах его лица — Виталия. Нос, подбородок, брови и взгляд — добрый, немного суровый. Тот взгляд, который был у Браулова до тех пор, пока не спился. Видела в движениях сына повадки его отца, слышала в голосе нотки, присущие манере разговора Виталия.       Мария не знала, что чувствовала.       Юра хотел обнять её, и сердце её разрывалось от отвращения и любви.       Юра ластился к ней, и она стояла столбом, не в состоянии найти в себе сил ответить на его нежность.       Юра плакал, и она едва себя сдерживала, чтобы не накричать и не ударить его.       Мария знала — так продолжаться больше не может. Так нельзя.       И со злостью, с отвращением вспоминала холодные слова матери, её острый, тяжёлый взгляд.       Неужели, чтобы не мучить ребёнка и самой не страдать, нужно было его убить ещё в утробе?..

***

      Мария, когда совсем невмоготу было жить, предупреждала родителей, что её не будет дома пару дней, выключала мобильник, оставляла Николаю небольшие деньги — на пюрешки и соки для Юры — и уезжала к подруге, у которой квартира в центре Москвы. Чтобы гулять допоздна и пить дорогие вина за чужой счёт. Чтобы забыть о своей загубленной жизни.

***

      Утром — учёба, днём — библиотека, потому что больше всего на свете не хотелось возвращаться домой, вечером — скудная уборка, переварившиеся макароны на ужин, испачканный в чем-то и плачущий Юра, изрядно выпивший Виталий, ночью — тугая боль на уровне сердца, горечь, обида и слёзы в подушку.       — Господи, отведи его уже на какой-нибудь кружок! — вталкивая сына в дом к родителям, кричала Мария. — А лучше на два.       «Или на три. Или на все. Лишь бы дома не появлялся», — мысленно закончила женщина.       — Что случилось? — спрашивал удивленный Николай, помогая раздеться чуть не плачущему внуку.       — Браулов пьёт как не в себя, а этот, — кивала на Юру, — дома торчит. Всё видит. И весь день страдает хернёй.       — Маша, — строго говорил Николай.       Из комнаты показалась мать. Мария невольно взглянула на неё, и в её взгляде — грустном, серьёзном — снова увидела те проклятые слова, которые та произнесла шесть лет назад.       «Загубишь жизнь и себе, и ребёнку».       Только теперь мысль об аборте не казалась такой чудовищной.

***

      Мария смотрела на Юру. Принёс ли он ей счастья? Счастлив ли он сам?       Она любила его на уровне инстинктов; одевала, кормила из чувства долга. Не готова была тратить время на его развитие, образование, культуру. Для этого были, она думала, школа и дедушка с бабушкой.       Мария не любила эту жизнь. И слова матери, выжженные на сердце яростью, опаляли её каждый день, каждый час, каждую минуту. Нужно было решить одну вещь раз и навсегда, ответить самой себе на вопрос: готова ли она уйти, бросить семью?       Родителям она нужна? Да не очень. Оба души не чаяли в Юре. А на «легкомысленную Машку», как отец иногда говорил, больших надежд никогда не возлагали.       Мужу она нужна? Не очень. Тёплая еда, квартира в чистоте, податливое тело ночью — это ему нужно. Но не Мария Плисецкая.       Ребёнку она нужна? Наверное, да. Но обогреть, накормить и одеть его могут бабушка с дедушкой. Юре, по сути, она нужна не больше, чем Виталию.       Нужна ли ей связь с родителями? Не особо. Мать — строгая, требовательная, старой закалки женщина. Отец — заботливый, мягкий, интеллигентный. С ним, пожалуй, да, будет грустно расставаться. Но связь поддерживать можно.       Нужен ли ей муж? Нет.       Нужен ли ей сын?       Мария взглянула на белокурого, розовощёкого мальчика, обнимающего Николая и что-то тихо лопочущего.       Если она останется с ним и с его отцом, то погубит себя окончательно. О Юре позаботятся её родители. Она поступит по-свински, но… пусть он заменит им блудную дочь.

***

      Трёхкомнатная квартира в уютном районе Москвы. Аккуратный, практичный муж. Две тихие дочери. Работа бухгалтера в ближайшей школе. Жизнь, наполненная заботами и лишённая ужасов, которые Мария испытывала в двушке на окраине города вместе с Брауловым. Единственное, что осталось у неё от прошлой жизни — девичья фамилия, которую оставила ради любящего отца. Брауловой не стала, и Румянцевой не станет. Потому что она Плисецкая.       — Мам, у этого мальчика такая же фамилия, как у тебя, — говорит в один день Мариша, тыкая пальчиком в экран телевизора, где с золотой медалью и флагом России на плечах стоит серьёзный не по годам Юрий Витальевич Плисецкий.       Мария смотрит на взрослого, красивого сына, побившего мировой рекорд и ставшим в пятнадцать лет победителем Гран-при. Внутри трескается всё, расходится по швам. Сказать дочери, что это однофамилец — не поворачивается язык. Признаться, что это её сводный брат — не хватает духу.       — Он классный, — с покрасневшими щёчками говорит Мариша и смотрит лучистыми глазами на мать. — А ты запишешь меня на фигурное катание?       — У тебя музыкальная школа, солнышко, — сдавленным голосом говорит Мария и гладит дочь по голове.       Губы Плисецкой дрожат. Голова идёт кругом.       Закрыв за собой тихо дверь ванной, Мария оседает на пол.       Стал бы Юра таким, останься она с ним? Позволила ли бы она ему пойти на катание? Поддерживала бы его?       Острое, болезненное, как от колотой раны, осознание того, что она всё сделала правильно, пронзает её насквозь. О Марии никогда не расскажут, о ней никогда не узнают, но ей хватает и того неосязаемого факта, что она — мать чемпиона.       Она не загубила себе жизнь. Не загубила жизнь сына. Мария Плисецкая всё сделала правильно.