Семья

      У неё всегда были тёплые руки и липкие от блеска губы. Юре не нравился этот блеск. Он пах слишком сладко, а на щеке от редких поцелуев матери оставался слой этого средства для губ. И убрать его не так просто — начнёшь тереть ладонью, так блеск этот будет по всему лицу. Прямо не косметика, а какое-то чудовище из фильмов ужасов. В «Геркулесе» такое было — отрубят голову монстру, а на её месте ещё одна вырастет. Так и блеск — всё начиналось с одного маленького пятнышка, а если попробовать его уничтожить, то липкая, сияющая консистенция с резким сладким запахом захватывала всю кожу на лице.       Юра молча обрадовался, когда услышал сокрушённый голос матери, которая сетовала подруге по телефону о закончившемся блеске. А потом она купила ещё два той же марки, только разных цветов.       Осенью и весной она надевала чёрные дорогие перчатки, которые пахли кожей и сладкими цветочными духами. У Юры были шерстяные варежки, и ему не нравилось брать мамину руку в такие моменты, потому что он совершенно не чувствовал прикосновений и тепла.       Весь образ матери в памяти Юры состоял из запахов: блеска, духов, кожаных перчаток, кремов, шампуня и ужасного лака для волос.       Когда она ушла, ничего не сказав, то случайно оставила перчатки. Юра иногда думал, что и его тоже случайно оставила, совсем как в фильме «Один дома».       Мальчик нашёл перчатки в коридоре после её ухода и спрятал у себя в комнате, чтобы не забывать о тёплых руках матери. О том, как она перед детским садом что-то смахивала с его щёки, не обнажая ладони, и Юра дёргался от холода перчаток. Зато чувствовал их запах, который надолго оставался в носу.       Когда он понял, что мать не вернётся и что родственники не хотят говорить о её смерти, он молча смирился, незаметно ото всех утирая с глаз слёзы и надевая на руки её забытый предмет гардероба. И, рассматривая трещинки на чёрной поверхности, почему-то не верил, что она умерла. Вернее, чувствовал это. А факт того, что его не пускали на могилу и ничего не рассказывали о похоронах (даже честная во всём бабушка ничего не говорила, а мягкосердечный дедушка не ходил с заплаканными глазами), подогревали это чувство.       Или же он просто всем сердцем отказывался верить в её гибель.       Мила, когда у неё уже не было никаких сил молчать, могла пожаловаться на свою мать. Женщина она была строгой и требовательной, судя по рассказам Бабичевой, и казалось, что даже Лилия своей суровостью не могла сравниться с её родительницей. Слушая жалобы Милы, Юра думал: как бы сложилась его судьба, если бы он рос в полной семье? Что бы говорила его мать? Он даже предположить не мог — слишком мало знал её. Поддерживала бы она его? Или была бы заодно с отцом? Занимался бы он фигурным катанием или связался бы с местной шпаной? Если бы мать не ушла, мечтал бы он, чтоб она оставила его в покое? Что лучше: жить в несчастливой, скандальной семье, в которой все ненавидят друг друга с такой же силой, как и любят, или жить, как сейчас?..       Хорошо или плохо то, что он никогда не найдёт ответов на эти вопросы?       Порой Юра воображал, что его найдёт мать и они поговорят. В его голове было множество вариантов их встреч, в которых они мирились, ссорились, начинали жить вместе, расставались навсегда. С каждым годом этих мыслей становилось всё меньше.       В четырнадцать лет он забыл, что когда-то мечтал о таких вещах.

***

      Юра шагал мимо стеллажей, изредка доставая книгу с заинтересовавшим его названием и, смотря на цену, округлял глаза, тихо, невольно шептал «Сколько?!», ставил на место и с ужасом уходил прочь в другой отдел.       У Жоповича был на носу День рождения, и с помощью завуалированных вопросов («Слышь, чо дарить-то тебе?»), выяснил о желании старшего товарища. Тот попросил купить ему кельтские мифы («Да не нужно ничего, мне приятно, что ты помнишь, да и неудобно, что будешь тратиться, но если вдруг увидишь одну книжку…»).       Рядом пробежал мальчик лет трёх с невероятно серьёзным лицом. В руках у него Юра заметил яркий блокнот, и заметил также, что серьёзный малец бежал прямо к выходу магазина. Следом ураганом пробежала мимо, судя по всему, его мать.       — Дима! — рыкнула она и едва успела поймать ребёнка, который был в пару метрах от антикражки.       — Тоже офигел от цен? — улыбнулся Юра, когда женщина взяла на руки сына и отнесла на место почти украденную вещь. Она улыбнулась в ответ и покачала головой, кивая в сторону ценников и одними губами произнеся «Капец».       Плисецкий невольно стал наблюдать за дальнейшими передвижениями этих людей, пока они не расплатились на кассе и не покинули магазин. Порой он замечал, что с любопытством смотрит на матерей с детьми, и в такие моменты что-то слабо сжимало сердце. Юра глубоко вздыхал и надеялся, что у тех, кого он встречал, всё будет хорошо.       — …он сказал, что его, в общем, можно просто Виктором называть, да? — услышал он за соседним стеллажом голос, и внутри всё разом оборвалось.       Он уже слышал этот голос. Очень-очень давно. После детского сада этот голос спрашивал о поведении, за обедом просил доесть суп, перед сном пел колыбельную…       Нет, это какой-то абсурд, ему, наверное, показалось. Засмотрелся на женщину с бунтующим Димой, задумался, вот и бредит теперь наяву. Чтобы самому себе доказать, что он сходит с ума, Юра с быстро бьющимся сердцем обошёл стеллаж на ватных ногах и аккуратно выглянул из-за его угла, вместе с тем пытаясь понять, хочет ли он ошибиться или увидеть знакомое лицо.       — Надо купить тетрадь и какую-то книжку по, хм, грамматике. Но если она будет дорого стоить, то скажем, что не нашли её. Где здесь французское всё? Кира, да не дёргайся ты! Скоро домой поедем. Мариш, иди выбери тетрадь, только там оставайся и никуда не уходи.       У Юры потемнело в глазах и горло сдавила чья-то невидимая рука.       Нет, он не ошибся. К сожалению. К сожалению, не ошибся.       Сотни раз он представлял себе, как встретится с матерью случайно на улице, как она узнает его, а он — её, и они вместе всё обсудят, обо всём поговорят. Сотни раз он фантазировал, как она найдёт адрес Якова, а потом, когда переехал жить к Лилии, что найдёт её адрес, и он откроет дверь, увидит её на пороге, и он выслушает историю о том, почему она ушла. Он был готов её простить за всё. Но теперь, стоя в нескольких метрах от неё и чувствуя болезненное, громкое сердцебиение, он сжал кулаки и выбежал из магазина, совсем не замечая горячих слёз, обжигающих щёки.

***

      Юре казалось, что он вышел из здания и оказался в совершенно чужом городе. Куда ему идти? Что ему делать?.. Голова шла кругом. И чувство, словно его бросили и он остался один на всём свете, с каждой секундой усиливалось.       Мысли роились в голове, лихорадочно анализировали ситуацию, чтобы не сойти с ума. И вдруг паззл собрался: Виктор. Грамматика. Никифоров и его группа французского языка.       — Сука, — выдавил из себя Юра, громко всхлипнув и вытерев рукавом глаза и нос. Почему даже в такой момент ему придётся ехать к Виктору? Почему вся жизнь в последнее время крутилась только вокруг него? Почему Юра знал, что только он может ему подарить ту особенную поддержку, в которой он так нуждался?..

***

      Если бы его не было дома, Плисецкий достал бы его из-под земли. Юра нажал на дверной звонок и не отпускал. Стоял по меньшей мере минуту, слыша через стенку глухую трель, и отпустил кнопку лишь когда услышал раздражённый щелчок замка.       — Господи, Юра… — нахмурив светлые брови, сказал взлохмаченный Виктор с заспанными глазами. — Ты бы хоть предупредил.       Стоило взглянуть на юношу, сон его как рукой сняло.       — Что-то случилось?       — Я пройду? — угрюмо спросил Плисецкий, и Виктор, кивнув, отошёл в сторону. Закрыл дверь на замок. На Юру набежал радостный Макаччин, и он неохотно погладил пса, стоя спиной к Никифорову.       — Юр?       — Ты же преподаешь французский сейчас, да? — выдавил из себя Плисецкий, чувствуя, как на него вновь накатывает волна эмоций.       — Об этом знал только Яков, — хмыкнул Виктор. От этих детей ничего нельзя было скрыть. — Да, я только начал.       — И ты знал, что одна женщина, которая туда записала… записала свою дочь… моя мама?       Губы Плисецкого искривились от сдерживаемого всхлипа, и он поднёс тыльную сторону ладони, на которую был натянут рукав толстовки, ко рту.       Виктор почувствовал, как внутри всё рухнуло в бездну. Откуда он узнал? И что стоит говорить? Виктор же никому не рассказывал об этом, как эта информация могла дойти до Плисецкого?       Юра, сгорбившись, словно ему на плечи кто-то положил тяжёлые ладони, стоял к нему спиной, судорожно вздыхая. Виктор смотрел на его дрожащие плечи и на руку, которой он вяло поглаживал радостного Макаччина, и что-то с болью, с размаху впилось в грудь. Он видел Юру, когда тот был расстроен, когда был зол и разочарован. Но никогда не видел его плачущим. Раздробленным. И многое бы отдал, чтобы никогда не видеть.       Никифоров понимал свою беспомощность, от которой становилось тошно. Что он может сделать, чтобы ослабить его боль? Он не сможет вернуть ему мать, не сможет залечить душевные раны. Их никто не в силах залечить. Они всегда будут кровоточить.       — Давай… давай ты разденешься и мы поговорим, — ласково сказал мужчина, подходя к мальчику.       — Так ты знал, да? — подняв на него красные, заплаканные глаза, забывшие о гордости и подростковой злобе, спросил Юра.       Взгляд Виктора полон сочувствия и горечи. Плисецкий ненавидел, когда на него так смотрели. Словно он сирота или нищий.       — Ты мне всё расскажешь, Виктор, — процедил он, которого всего трясло от непонятных ему эмоций, сквозь зубы. — И не смотри на меня так! Никогда на меня так не смотри! Мне не нужна твоя грёбанная жалость, понял?!       — Хорошо, извини, — измученно улыбнулся Виктор и провёл кончиками пальцев по лбу, словно собираясь с мыслями. Тяжело вздохнул. — Давай присядем. И я обещаю всё рассказать.       Мужчина протянул руку в сторону, указывая на гостиную, и Юра, немного успокоившись и сбросив ботинки вместе с пуховиком, прошёл в комнату, сел на диван перед книжным шкафом. Какое счастье, что телевизор есть только в спальне Виктора. Вида тёмного, безмолвного экрана он бы сейчас не выдержал. Не хватало ещё вспомнить отца.       — Держи, — сказал Никифоров, поднося к лицу Юры стакан с тонкой полоской янтарной жидкости. — Виски.       Плисецкий, нахмурившись, посмотрел на старшего товарища, и заметил в его руке такой же стакан, только с большим количеством алкоголя.       — Станет легче.       Юра неуверенно взял предложенный алкоголь. Взглянул на виски, зачем-то слегка взболтал стакан и затем разом осушил его. Обжигающая горло влага заставила закашляться и скривиться. Юноша поднёс рукав к носу, вдохнул запах ткани, пропитанной улицей, и первые неприятные ощущения наконец прошли. Неестественная теплота пробежала волной между рёбер. Юра прежде не пил виски. Не пил настолько крепких напитков. И в этот момент подумал, что больше никогда и не станет этого делать.       — Молодец, — слабо улыбаясь, сказал Виктор и сел рядом с шумно дышащим Юрой. Нахмурившись, произнёс: — В общем, я сейчас подрабатываю преподавателем французского, ты знаешь это. Судя по всему, Мила рассказала. Опять подслушала разговор. Чёрт, всё-то вы знаете… — хмыкнул Виктор и сделал небольшой глоток из стакана. — Шесть человек в группе. Родители, записывающие детей, оставляли свой контакты. Среди них я увидел женщину с твоей фамилией, — Виктор сглотнул, Юра мелко дрожал. — Фамилия не сильно распространённая, к тому же у её дочери была другая, и что-то мне подсказало… Но это ничего тогда не значило. Я позвал её лично поговорить и просто спросил, знает ли она Юрия Плисецкого. По реакции было видно, что знает. Она рассердилась. Любая другая женщина, которой бы ничего это имя не сказало, повела бы себя совершенно по-другому.       Юра молча крутил в руках пустой стакан.       — У её мужа фамилия Румянцев. Дочь зовут Мариной.       Виктор залпом осушил остатки алкоголя.       — Видно, что родители занимаются с ней. А её мать винит во всём твоего отца.       Юра ничего не говорил. Виктор хотел разбить стакан о стену.       — Когда я заговорил о тебе, она едва сдерживала слёзы и грозила мне судом. Извини, но после нашего разговора она явно стала меня ненавидеть. Но мне показалось, что она сожалеет о своём выборе.       Он взглянул на Юру: понурого, лохматого, в толстовке, неряшливо съехавшей набок. Хрупкий, ещё не возмужавший, он выглядел как тряпичная кукла, которую уронили с полки. И Виктор неосознанно радовался тому, что вызвал ненависть его матери. Смотря сейчас на её сына, он жалел, что не наговорил ей побольше милостей.       Невольно Никифоров вспомнил собственную семью, своё детство. Вспомнил, как стыдно было плакать из-за ссор, и только потом, повзрослев, осознал — ничто не сравнится с той болью, которую причиняют родные. Вспомнил, как с усмешкой отмахивался от оскорблений сверстников и как не мог остановить слёзы от унизительного словечка, брошенного матерью. Вспомнил, как с оскалом разбил нос однокурснику, позволившему грубо толкнуть и нахамить «зазвездившемуся» Никифорову, и как несколько дней не мог утихомирить бурю внутри себя после отцовского пинка.       Виктор знал, что такое семья. Знал, какую боль могут приносить самые близкие люди и как тяжело от неё оправиться. И понимал, что его отрочество и юность прошли весьма счастливо, в отличие от…       Никифоров поставил на кофейный столик стакан и аккуратно обнял Юру. Плисецкий не привык к объятиям, и всякий раз стоял столбом, словно не знал, что ему следует делать. Точно так же, как и сейчас. Лишь неловко уткнулся лбом Никифорову в плечо. Виктор ничего не говорил, потому что не знал, какие слова могут быть подходящими для подобной ситуации. Он и сам не привык таким способом успокаивать людей, особенно Юру. И Плисецкий не привык, чтобы его так поддерживали. Шаблонные фразы, по типу «всё хорошо», или пространные, длинные тирады в этот момент излишни. Любые слова сейчас крайне излишни.       — Две, — вдруг пробурчал в свитер мужчины Юра.       — Что?       — У неё две дочери. Я видел её сегодня в магазине.       Виктор заметил, как сжались кулаки Юры. Объятия Никифорова стали крепче. Какую злую шутку сыграла с Юрой судьба, устроив ему встречу с матерью, которая временно переехала в Питер. Нужно было не Марию выводить на эмоции правдой, нужно было судьбе плюнуть в лицо и избить проклятую до полусмерти. Нужно было со всей силы ударить этот тесный мир, чтобы он разошёлся по швам и раздробился на мелкие осколки.       — Налей мне ещё, — тихо сказал Юра. Виктор вздохнул и похлопал его по плечу.       — Хорошо. Но только последний раз. И останешься у меня. Я позвоню Якову.       Юра вяло покивал головой. Виктор освободил его от своих объятий и медленно встал, взял в руки стаканы.       — Вить? — сипло и тихо позвал Плисецкий. Никифоров, крайне редко слышавший от него сокращённую форму своего имени, остановился на месте. Обернулся. — Спасибо.       Виктор кивнул и слабо улыбнулся. Юра прикрыл воспалённые глаза, мечтая уснуть на диване Никифорова и проснуться в двушке на окраине Москвы, почувствовать сладкий запах духов и липкий блеск на своей щеке, услышать глубокий мужской голос, ласково зовущий жену и сына, ощутить тёплую ладонь бабушки на плече и щекотку дедушки у самых рёбер. Юра мечтал, чтобы вся его нынешняя жизнь была нездоровым, бредовым сном из-за высокой температуры.       Когда Виктор принёс новую порцию алкоголя и тарелку с едой, Юра мечтал за завтраком рассказать всей своей полной семье о том абсурдном кошмаре, который ему приснился.