Семья

      — Нет, Юри, плохо, — говорит Виктор и театрально машет кистью. — Был бы здесь Юрио, он бы назвал тебя… я не хочу это говорить, но он так часто тебя называет.       — Кацудоном, — пыхтя от усердия, говорит Кацуки, не прерывая тренировки номера. Прыжок. — Свининой, — поворот, — дураком.       — Ну… да, первое.       — Растяпой, — на выдохе произносит юноша. — Котлетой, — поворот, — придурком.       — Я понял, Юри…       — Тупым неумехой, — продолжает Кацуки, — жирным недотёпой, — ускорение, — кривоногим.       — А вот этого он точно не говорил…       — Бурятом!       Виктор прыскает.       — Заканчивай номер и давай на перекур. Злость тебе не к лицу, — улыбается он.       — Это отчаяние, — бурчит Юри под нос.       Никифоров часто забывает о том, что Юри, пускай такой же мягкий и ранимый, как его тёзка, совершенно не переносит излишней твёрдости. Кацуки — словно глина, ваза из которой получится только благодаря ласке и добрым словам. В отличие от Плисецкого. Он — мрамор, фигуру из которого нужно выточить стамеской и злобой.       Виктор хмурится. Всё, безусловно, идёт из семьи. Он знаком с семьями обоих.       — Я схожу в магазин? — спрашивает раскрасневшийся и взлохмаченный Юри, уже переобутый в кроссовки. Виктор с удивлением смотрит на него и в какой-то момент в толк взять не может: это он так крепко задумался, или Кацуки закончил тренировку раньше положенного? Скорее первое. На второе только Плисецкий с Милой способны. Юри и Гоша слишком ответственные. Значит, задумался.       — Зачем?       — Я бы хотел прогуляться, а утром ты говорил, что у Маккачина корм закончился, — говорит Кацуки, натягивая толстовку. — Нужно купить.       — Точно. Да, конечно, сходи, — немного рассеянно говорит Виктор, и понимает, что Юри замечает его затуманенный мыслями взгляд. Никифоров слабо улыбается, как бы говоря: всё хорошо.       — А где Юрио? — спрашивает Кацуки, не отрывая от мужчины внимательного взгляда. — Давно его нет.       — Ах, Юрио, — словно пробудившись ото сна, вздыхает Виктор и хмурится. — Засранец, сказал же: перекур десять минут. А ему опять тридцать послышалось. Сейчас на лёд притащу.       Кацуки пожимает плечами, когда Никифоров переходит на русскую речь и стремительно идёт к душевым, в которых обычно прячется Плисецкий.

***

      Юри стоит у дверей Ледового Дворца и проверяет карманы, с ужасом понимая, что оставил телефон в магазине. Да нет, не может такого быть. Украли? Да нет, нет…       — Извините?..       Юри резко поворачивается, услышав знакомое русское слово, и видит перед собой невысокую женщину. В юные годы она явно была хрупкой и лёгкой, но возраст и роды оставили свои следы, которые, впрочем, она умело скрывает свободным платьем и длинным кардиганом. Тёмно-каштановые крашеные волосы собраны в хвост, чёлка на бок слегка вьётся — даже лак не спасает. Приятные, но самые обычные черты лица кого-то смутно напоминают Юри, он вглядывается в них, но замечает только осыпавшуюся на скулах тушь и плохо размазанный тональник рядом с левым ухом.       — I'm so sorry, I don’t speak Russian, — медленно и чётко произносит Кацуки и виновато улыбается.       Женщина с каплей испуга смотрит на него. Юри уже привык, что в этой стране люди боятся английского. Потому что его почти никто не знает.       — Ох… как же… хм-м, — женщина нервно поправляет чёлку и перемещает сумку с одного согнутого локтя на другой. — Мне… блин… I n-need, кажется… I need Юрий Плисецкий.       Оба облегчённо вздыхают: женщина смогла мало-мальски объяснить свою просьбу, а Юри понял её.       — Там, — говорит он по-русски, и язык неохотно ворочается, непривыкший к чужой речи. — Тре-ни-ро-ва-ся.       — Спасибо! — выпаливает она и покрасневшей кометой пролетает внутрь, оставив Кацуки одного.       Он морщится и бежит следом за женщиной, вспомнив о том, что не смог в магазине позвонить Виктору. Потому что оставил телефон в раздевалке.

***

      — Плохо! — говорит Никифоров, сложив на груди руки.       — Всё прекрасно, — отвечает Юра, довольный прыжком. — Ты просто бесишься, что опять залип на Котлетину и забыл про меня.       — Я про тебя слишком часто помню, чтобы забывать.       Сказав это, он замечает вошедшего Кацуки. И думает: сейчас начнётся. С минуты на минуту ещё и Мила подъедет. И Виктор снова отдаст всех этих детей под протекцию Якова, потому что такими темпами он не доживёт и до следующего своего дня рождения. Они как пираньи — всё хорошо, когда они по одиночке, но стоит им объединиться… Нет, больше он никогда не согласится замещать Якова. Как их столько лет терпел Фельцман и как терпит по сей день — настоящая тайна для Виктора.       Плисецкий стоит у бортика и роется в телефоне в тот момент, когда к Никифорову подходит Юри и говорит ему о женщине, искавшей Юру.       — Женщина? — хмурится Виктор, чувствуя что-то неладное. Поклонницы Юры — девушки до восемнадцати, к тому же ходят обычно стайками и с плакатами. И навряд ли они знают расписание тренировок. — Как она выглядит? Что она хотела?       Виктор вздрагивает, когда по катку разносятся биты из колонки Плисецкого.       — Когда ты успел притащить колонку? — спрашивает Никифоров, поражаясь своему подопечному. Поражаясь его наглости.       Юра лишь загадочно улыбается, качает головой в ритм музыки и одними губами произносит слова песни, при этом выполняя те движения, на которые просил обратить внимания Виктор.       — Пойду посмотрю, что за женщина, — тихо говорит он Кацуки. — Иди переобувайся, и на каток. И не говори ничего Юре.

***

      — Добрый день. Могу чем-то помочь? — улыбается он женщине, которая опасливо оглядывает холл Ледового Дворца.       — Да. Где я могу найти Юрия Плисецкого? — спрашивает она с облегчением — перед ней русский.       — А зачем он вам? — участливо улыбнувшись, спрашивает Виктор.       Женщина внимательно рассматривает его. Никифоров по её взгляду понимает, что она узнала его, но узнала не так, как обычно другие узнают в нём звезду фигурного катания. Её взгляд — смесь подозрения и неприятных воспоминаний, медленно всплывающих в памяти. Виктор с любопытством разглядывает женщину, стараясь припомнить, когда он успел ей насолить.       А потом она слегка сужает глаза и хмурится, и мужчину словно током бьёт.       Взгляд Плисецкого.       — Мы… знакомы? — осторожно спрашивает он.       — К сожалению, да, — хмуро отвечает она.       Виктор внимательнее смотрит в зелёные, слегка сощуренные глаза и вспоминает малоприятную встречу два года назад.

***

      Никифорову нужны были деньги. Брать в долг он не любил, разве что в самых экстренных случаях приходилось. Вместо долга он интересовался у знакомых: нет ли на примете непыльной работы или с очень гибким графиком. Один из приятелей предложил стать репетитором или в его детском клубе собрать — хотя бы временно, как эксперимент — группу французского языка. Виктор сперва открещивался, потому как не умел преподавать, но затем, просмотрев материалы и методики, решился. Детей ведь учить, а не взрослых. Алфавит, фонетика, азы грамматики, простейшие фразы… Попробовать можно.       Виктор сейчас и не вспомнит, как познакомился с родителями и как узнал их имена, когда удалось собрать группу из шести человек. Не вспомнит, как после третьего занятия уговорил женщину со светлыми волосами, испорченными краской, пройти в маленький кабинет для короткого разговора.       — Что-то с Маришей? — с каплей волнения спросила она, как только закрыла за собой дверь и присела на предложенный стул. Виктор смотрел на неё — на обычную, самую обычную женщину, самую обычную мать, беспокоящуюся о своём ребёнке. И последний факт посеял в груди семя злобы.       — Нет, с ней всё хорошо. Делает успехи в обучении, хорошая девочка, — с лёгкой улыбкой доложил Никифоров. И не солгал. Было видно, что Маришу родители любили, воспитывали. Немного избаловали. — Просто хотел кое-что уточнить. Вы живёте в Питере?       — Временно. Мужа, в общем, перевели на работе, мы поехали за ним. Но я, хм, думаю, что вернёмся в Москву.       — Понятно. Может, как раз успеете до конца курса пробыть здесь. У нас ведь экспериментальная группа — посмотрим, приживётся ли такая практика или нет. А почему именно французский?       — Вы всех так опрашиваете? — с подозрением, но не без улыбки, спросила она.       — Да, — спокойно ответил Виктор и пожал плечами. — Чтобы лучше понять детей, нужно пообщаться с их родителями. Но я вижу, что задерживаю вас. Тогда позволю задать вам последний вопрос: вы знаете Юрия Плисецкого?       Женщина резко дёрнулась. Побледнела. Глаза широко распахнулись. Взяла себя в руки, острым взглядом полоснула по Виктору.       — Что вы от меня хотите?       — Просто задал вопрос…       Но Виктор уже получил на него ответ.       Женщина, поджав губы, вскочила с места.       — Почему вы его бросили? — серьёзно спросил Никифоров, смотря в её зелёные, полные слезами и яростью глаза. — Вы хотя бы догадываетесь, какую боль ему причинили?       — А вы хотя бы догадываетесь, какую боль причинил мне его отец?       Каждое слово — с трудом. Из груди, из самого потайного. Как ящик Пандоры — ней дай бог раскрыть. Раскрылся. Каждое слово — гвоздь.       — Неужели вы его так ненавидели, что бросили своего ребёнка? Почему вы воспитываете и любите дочь, но даже не сказали Юре, что переезжаете, уходите? Хотя бы раз в месяц можно было ему звонить.       — Да кто вы вообще такой?! — прошипела она, стирая с щёк слёзы ярости, смешанные с тушью. — Что вы вообще знаете? Какое вам дело? Я на вас в суд подам!       — Я знаю, что Юра вас любит. Что он вас простил и никогда не был зол. Я просто хотел сказать вам это. И посмотреть в глаза женщине, которая бросила его. И не вам мне угрожать судом.       Она хотела уйти, но Виктор ловко схватил её за запястье. Женщина с ненавистью посмотрела на него. Он видел: она хочет, мечтает всё выплеснуть, высказаться наконец. Сказать правду, раскаяться. Но гордость-гордость-гордость. Свойственная только Плисецким.       Гордость и злость. Виктор сам понимал, что перегнул палку. Но не перегибал бы, не будь ему дорог Юра. За которого, кажется, сердце болело сильнее, чем у родной матери.       — Я не обязана вам ничего говорить, — чётко и твёрдо сказала она.       Виктор аккуратно разжал пальцы. Женщина резким движением вырвала руку из ослабевшей хватки и на прощанье одарила его влажным, гневным взглядом.       Взглядом раненного животного, смотрящего на клыки хищника.       — Мария?.. — когда женщина подбежала к двери, окликнул Виктор. Мария остановилась, видимо, сама не понимая, зачем. — Я тот, кто сделает из Юрия Плисецкого чемпиона.       Дверь с яростью захлопнулась.

***

      — Я своё обещание сдержал, — холодно напоминает Виктор, смотря на Марию, в уголках глаз которой залегли тени. — И я искренне не понимаю, почему вы пришли.       — Не вашего ума дело, — выплёвывает она. — Мне нужно увидеть сына. Я знаю, что он здесь.       — Вам сказал об этом юноша азиатской наружности? — вскинув брови, спрашивает он и достаёт телефон из кармана. С невозмутимым видом строчит смс Юри. — Так он по-русски не говорит. Либо вас не понял, либо вы его. Юры здесь нет.       Мария поджимает губы.

***

      — «Уводи Юрио», — читает Плисецкий сообщение на дисплее телефона Кацуки, который тот оставил на бортике катка. — Это что ещё за хреновина.       У Юри мобильник с паролем — не получится ответить. Плисецкий цыкает. Молча ставит его на блокировку и переворачивает экраном вниз.       — Я в туалет, — говорит он юноше и подъезжает к выходу с катка. Юрий Плисецкий ненавидит секреты и сюрпризы. Особенно от Никифорова.

***

      Виктор невольно отмечает, что упрямство Юры — от матери. Она не хочет покидать Ледовый Дворец, и мужчина думает о том, чтобы позвать охрану — пускай и проблем потом не оберёшься — как вдруг видит Бабичеву, вбегающую в холл. Девушка, заметив его, широко улыбается и здоровается, но, заметив серьёзный взгляд Виктора и его слабый кивок вбок, моментально отметает легкомысленность и подбегает к нему.       — Мила, — он хватает её за локоть и отводит в сторону. Шепчет на ухо: — Под любым предлогом уводишь не Кацуки с катка. Потом объясню.       Мила внимательно слушает, молча кивает. Вслух говорит с широкой улыбкой:       — Витя, то, что вы опять забыли снять сломанный чайник, который не выключается автоматически, никого уже не удивляет и давно не секрет, — весело говорит она и, посмотрев на женщину, улыбается ей, пожав плечами. И рысцой бежит к катку.       Виктор ей слабо кивает и снисходительно качает головой. Какая же умница. Хитрая, как лисица, и несколько раз обводила даже Никифорова вокруг пальца. Но когда дело касается союзничества, Мила абсолютно незаменима. Как, например, сейчас. Виктор побоялся произносить имя Плисецкого на случай, если у Марии слишком острый слух. Мила поняла с первого раза. И всегда понимала одну важную вещь: никогда нельзя переспрашивать.

***

      — А где Юрио? — спрашивает Мила у Кацуки, бросая вещи у раздевалки.       — Ушёл в уборную.       — Ага, значит, опять отлынивает.       — Да нет… Хотя постой… — Юри задумчиво сдвигает тёмные брови к переносице. — Он же пошёл в сторону выхода. А там та женщина и Виктор…       Мила распахивает глаза. Она понятия не имеет, от чего Виктор хочет избавить или уберечь Юру, но чувствует — всё серьёзно и без шуток.       — Ищи его здесь, — твёрдо говорит она Кацуки и срывается с места, попутно набирая номер Плисецкого.

***

      Юра замечает Милу издалека. Нет, не будет он с ней здороваться, она наверняка его задержит. А ему нужно как можно скорее выяснить, что опять задумал Виктор. Плисецкий быстро разворачивается и прячется в соседнем коридоре, ожидая там момента, когда девушка зайдёт на каток. Она слишком торопится, чтобы заметить его, стоящего поодаль у стены. Как только её силуэт скрывается за поворотом, Юра хмыкает и проскальзывает обратно на тот путь, что ведёт к главному холлу.       — Kiss your fist and touch the sky, — напевает Юра строчку из песни, что постоянно крутится у него на языке. И затем, под мелодию в голове, подстраивает слова: — Витя-ан, какого чёрта ты там творишь?.. Витя-ан, ноги б сломать тебе, сучьему потроху, блин. Молись, чтоб не Хасецу опять какое-то, блядь.       — Юра?..       Плисецкий цепенеет. Он уже слышал этот голос. Очень-очень давно. После детского сада этот голос спрашивал о поведении, за обедом просил доесть суп, перед сном пел колыбельную.       У Юры темнеет в глазах и горло сдавливает чья-то невидимая рука.       Он поворачивает голову и видит рядом со входом невысокую женщину с самыми обычными, но приятными чертами лица, и испуганного, бледного Виктора.       Телефон в кармане вибрирует и издаёт первые ноты той песни, что постоянно крутится на языке. В эту же минуту появляется Мила, прижимающая мобильник к уху, и понимает, что опоздала ровно на несколько секунд.       В спорте всегда решают секунды.       — Юра… это я, — говорит женщина срывающимся голосом, не отрывая взгляда зелёных глаз от серого лица своего сына и медленно подходя к нему.       Плисецкий слабо качает головой. Нет-нет-нет.       Мила быстро подмечает сходство между женщиной и другом, и словно молнией её ударяет.       — Юра?..       Ему кажется, что он сейчас потеряет сознание.