Семья

      Строгая, знающая себе цену упрямая женщина. Физически Юлия Плисецкая была за Николаем, как за каменной стеной: она — невысокая, но плотно сложенная, с породистыми чертами лица и хроническим бронхитом. Во всех остальных отношениях это Николай был за женой, как за стеной. Железобетонной.       Она не умела выражать свои чувства словами, даже если её сердце было переполнено до краёв любовью к близким. Николай это знал и не злился на жену. Когда он лежал в больнице, то ясно осознал, что молчаливая поддержка важнее доброго слова. Юлия приходила к дверям больницы за несколько минут до того, как назначался приём посетителей, и всё возможное время проводила с ним. Если он спал — тихо и серьёзно вязала у кровати. Не говорила «ты поправишься» и «всё будет хорошо». Просто была рядом, готовая прийти на помощь. Наверное, поэтому он и выбрал её. А Юлия выбрала его, потому что он умел ценить её любовь и её саму.       Она была старше мужа на два года, и тему возраста они поднимали только в шутках, когда Николай, к примеру, после празднования своего пятого десятка, мог сказать во время ссоры с женой:       — Я понимаю, что тебе уже далеко за сорок, но…       Женщину почему-то это всегда веселило. Даже про ссору забывали, потому что у Юлии был очень заразительный смех, и муж им невольно сам заражался.       Шутки не помогали только в тех случаях, когда речь заходила о единственном ребёнке.

***

      Юлия ждала дочь до поздней ночи и не могла унять проклятой дрожи в руках. Николай уже спал — он верил Маше. Мужчины любят иначе. Да, любят, порой очень крепко, почти до боли, но как-то совсем по-другому. Не так, как женщины. Не так, как матери.       Плисецкая вздрагивала от каждого шороха в коридоре, надеясь, что это вернулась Мария. Ну почему она такая? Легкомысленная, взбалмошная? Юлия кусала губы изнутри и прокусывала нижнюю до крови. Мать — слишком требовательная и суровая, отец — слишком мягкий и добрый. Вот и весь ответ на вопрос, почему дочь такая, какая есть. То, что запрещала Юлия, порождало семена бунтарства и обиды в душе Маши, а потом Николай тайно что-нибудь разрешал, поливал почву, в которой должны были пустить корни дурного характера. Когда Мария выросла, многие вещи она стала делать назло матери, и долгие прогулки до трёх ночи были одной из этих вещей.       В замочной скважине повернулся ключ, Юлия вскочила с места, готовая падать в ноги Богу за то, что дочь вернулась.       — Где ты была? — за стальным тоном не услышать волнения. — Где ты была, я спрашиваю?       — Гуляла, — пожала плечами Мария, снимая сапоги. — С Галькой.       — До трёх ночи? Где вы были?       Девушка лишь закатила глаза и небрежно сняла обувь. Юлия едва сдерживалась, чтобы не дать ей пощёчины.       — Я же всегда возвращаюсь, что ты вот начинаешь? — не то сморщившись, не то нахмурившись, сказала девушка.       Мать молчала.       — Ещё вспомнишь свои слова, когда будешь ребёнка своего ждать пол ночи, — процедила она, когда Мария открыла дверь своей комнаты. Немного задержавшись у порога, словно обдумывая сказанное, она тихо фыркнула и скрылась в темноте помещения.

***

      Когда она связалась с подонком, Юлия знала — не ей судить дочь.       Теперь даже странно вспоминать о своём первом муже: о его красивых ухаживаниях, смиренном нраве и отношениях без ссор. О том, как после замужества разбились розовые очки. О побоях за всякий пустяк, о грубых ночах и невольном затворничестве. О том, как сбежала, собрав самое необходимое, с рваной молитвой на губах, пока не споткнулась и не поднялась с помощью Николая.       Наверное, Машка в неё пошла этим легкомыслием. Потому что Браулов — примерно такой же тип, как первый муж Юлии. Только Виталий честный, он не скрывал того, что он — козёл. Женщина пыталась образумить дочь, надеялась, что достучится до неё и та бросит его. Искренне радовалась, даже делилась этой радостью с Машей, когда она ушла от него.       А потом весь мир рухнул, стоило узнать о беременности.       — Загубишь жизнь и себе, и ребёнку, — твёрдо говорила она без всякой жалости. Юлия знала нрав своей дочери: материнство не заставит её стать спокойней и ответственнее. Скорее наоборот. Машка ещё не нагулялась, незачем ей рожать. Тем более от мужчины, которому и подавно ребёнок не нужен. От мужчины, которому категорически нельзя было становиться отцом. Юлия прекрасно понимала, что если дочь родит, то это будет не счастьем, а горем. В первую очередь, для самого ребёнка.       — Найдёшь нормального мужика, выйдешь за него и родишь, — сурово говорила она, чувствуя на себе гневный взгляд Маши. — У Браулова гены прокляты. С ним жить не разрешу, а матерям-одиночкам знаешь, как сложно? И не выйдешь потом ни за кого. Я же знаю, что ты нам с отцом оставишь ребёнка, а сама гулять пойдёшь или работать.       Мария с шумом вскочила на ноги.       — Башкой своей подумай, — понизив голос, процедила Юлия, прямо смотря в глаза дочери. — Сними свои розовые очки наконец и осознай, что ты ребёнку хуже сделаешь! Не надо на меня смотреть, как на врага народа. Ты думаешь, мне легко это всё принимать?       Мария, сплюнув оскорбительное слово, вышла из кухни. Юлия закусила губу, стараясь сдержать слёзы.

***

      — Все великие люди очень несчастны, Юра, — сказала женщина после очередной его победы и поставила на стол перед радостным, возгордившемся внуком тарелку горячего супа.       — Счастливым может стать любой дурак, а великим — нет, — парировал мальчишка, болтая ногами.       Женщина мрачно взглянула на Юру. Он совсем не похож на свою мать. Та в его годы носилась по дворам с ребятнёй и не думала ни о чём, кроме мороженого за пять рублей и кислых яблоках с чужого огорода. Сын её — трудолюбивый, умный, серьёзный. Успел уже горя нахлебаться, вот и вырос быстро. Не то, что Машка. Избаловали её, а потом — не доследили. У одной детство и после двадцати не закончилось, у другого и в шесть как будто не начиналось.       Юлия с горькой досадой понимала, что сама виновата. Неправильно воспитав дочь, потеряла её и испортила жизнь внуку.       — Что-то случилось? — спросил Юра, смотря на хмурую бабушку. Она всегда задумчивая и суровая, но сейчас — особенно. Он умел понимать её настроение.       Он проницательный. Он многое если не понимал, то чувствовал. И сейчас, сам того не осознавая, ощутил смену настроения бабушки. Юра внимательный к близким, пускай и сам этого, кажется, не понимал.       — Просто думаю, что тебе ответить, — с еле заметной улыбкой ответила она. — Чтобы стать великим, нужно много работать и много горя пережить. Но и счастье нужно строить.       — Тем более, — откусив от горбушки, сказал Юра. — Уж лучше тогда прославиться, чем сидеть дураком счастливым. И там, и там работать надо. Может, моё счастье — это быть великим.       — Хочешь сказать, что даже не сомневаешься в своих силах? — ухмыльнулась женщина, садясь рядом с Юрой и помешивая в чашке чай.       — Ну… в спорте нельзя сомневаться, — уже не так уверенно ответил мальчик.       — Не сомневаются только глупцы.       Юлия отпила горячего чая и украдкой взглянула на внука, задумчиво мешающего ложкой суп. Уголки губ слабо поднялись вверх.       — Ешь, Юр. Во второй раз разогревать не буду.       Ей было интересно разговаривать с ним. И она чувствовала, что ему тоже с ней нравится проводить время. Не по годам умный мальчишка, и только с ней он всегда был спокоен. Ни капризничал, ни клянчил, ни устраивал сцен. Наверное, знал, что на бабушку это не подействует. И невольно питал глубокое уважение к её непробиваемой твёрдости. Николай временами сетовал: Юре нравится бабушкина суровость, и кажется, что он только и ждёт момента, когда кому-нибудь так же твёрдо и безапелляционно скажет «Нет», как это делала Юлия.       В глазах вдруг темнеет от собственных слов, сказанных девять лет назад: «Загубишь жизнь и себе, и ребёнку». Она была почти права. Загубила Машка жизнь и себе, и ему.       Но теперь Юлия, смотря в умные глаза внука и на родинку у большого пальца — в том же месте, где и у неё, — молча благодарила дочь, что та назло не послушалась совета матери.