Семья

      Никогда он не слышал от бабушки слов «ты ещё мал», «вырастешь — поймёшь». Она говорила с ним так, как будто не существовало разницы в возрасте между ними. Юра теперь понимал, что это во многом помогло ему стать увереннее в себе, и вместе с тем с горькой усмешкой думал: разве было у него полноценное детство? Разве был смысл с ним разговаривать, как с ребёнком, если приходилось с ранних лет смиряться с дурными привычками взрослых?       Бабушка признавалась, что с миром спорта почти не знакома, но была уверена в двух вещах: в нём не терпят лени и нерешительности. Остальное, с натяжкой, можно простить. Юра не спорил. Потому что понимал — бабушка права. И потому что с ней спорить — себе дороже. Она могла признать свои ошибки и свою неправоту, но только в том случае, если собеседник приводил весомые аргументы и говорил спокойно, рассудительно. Юра часто злился, когда понимал, что его мысли неверны, часто гордился собой и упрямился. Бабушка такого не терпела. И маленький Юра, в душе стыдясь своей несдержанности, мечтал стать таким же уверенным и обладать той толикой хладнокровия, что была у Юлии Плисецкой.       Мальчик всегда поражался бабушке: расскажи ей про домового, про карты, на которых гадала соседка, или про призраков в заброшенном доме в ближайшем районе, так Юлия лишь рукой махнёт, нахмурится и скажет «чушь». Но стоило увидеть чёрную кошку или рассказать про приснившуюся грязную воду, и женщина начинала что-то одними губами шептать. Юра не слышал её беззвучных слов, но смутно догадывался, что, скорее всего, это была молитва.       Дома у них стоял красный угол. На нём никогда Юра не видел пылинки — бабушка всегда держала его в строгом порядке. Даже если ей нужно было уехать, даже если опаздывала — всегда находила время для уборки, чтобы святое место находилось в чистоте. Юра, как бы скептически не относился к вере, старался держать язык за зубами и не говорить ничего компрометирующего, а если что-то и вырывалось, дедушка с бабушкой в один голос — твёрдый и суровый — говорили:       — Не богохульствуй.       И Юра старался не богохульствовать. Даже не потому, что не хотел обижать родственников, а потому, что они не навязывали ему веру.       Бабушка, если внук болел, что-то тихо шептала, стоя перед иконами, но не забывала поить горячим молоком с мёдом, давать каждые несколько часов таблетки от кашля и укутывать в одеяла после малинового варенья. Перед его соревнованиями она напоминала, что лениться и пропускать тренировки нельзя. Просила быть аккуратнее, и стоило Юре выйти на лёд в день выступления, то прикладывала ладонь к нагрудному крестику.       Бог был для неё опорой, как трость для тех, кому трудно ходить. Но если отнять у неё Бога-опору, Бога-трость, она сможет идти дальше сама, пусть и с болью, превозмогая себя. Но никогда она не упадёт, не будет беспомощной. Бог был поддержкой, надеждой и силой. И не был тем, кто будет творить чудеса для Юлии.       Так, по крайней мере, думал сам Юра.       Иногда по вечерам они играли в карты. А бабушка… демонстрировала ловкость рук и своё мастерство жульничества.       — Понял теперь, откуда у бабки с дедом дом загородный? — довольная собой, говорила Юлия после очередной выигранной партии.       — Не слушай её, — обращался к восхищённому внуку Николай. — Дом мы купили на честные деньги, а этому, — он кивнул на карты, которые перемешивала жена, — её научил дядь Сёма из деревни.       — Зато первое время после женитьбы мы с твоим дедушкой прекрасно ладили благодаря дядь Сёме, — лукаво улыбалась бабушка. — Он не знал, чему меня научили, и я этим пользовалась. Накопится ли у нас грязная посуда, пыльно ли станет дома — я предлагала дедушке сыграть в карты. Играли несколько партий. Всё зависело от того, сколько дел нужно было переделать. К примеру, была у нас мятая одежда. Если выигрывала я, то гладил её дедушка. Чтобы он ничего не заподозрил, я иногда проигрывала. Обычно это были партии со стиркой и грязной посудой.       — Не будь дурным примером, Юль, — качал головой Николай.       — Однажды я его так от долгов спасла, — наклонившись к внуку, шептала ему на ухо бабушка. Юра заговорщицки смеялся, в то время как дедушка тяжело и как-то обречённо вздыхал. Чуть громче Юлия добавляла: — Но ему не нравится эта история.       — Тогда давай историю про короля и дочек! — просил мальчик. Бабушка была сильна не только в азартных играх, но и в карточных фокусах. Когда Юра был совсем маленьким и мог расплакаться просто для того, чтобы на него обратили внимание, Юлия успокаивала его одним фокусом. И сколько бы лет не прошло, внук не уставал от него.       — Но только один раз, — отвечала на просьбу женщина и отбирала из колоды необходимые карты. Положив посередине червонного короля, она начинала: — Жил-был король в своём государстве, и было у него четыре дочери, — под картой расположились четыре дамы, — и в один день к ним решили заехать принцы из других королевств. Но замок был на ремонте, пришлось принцессам потесниться, — рука положила червонную даму на крестовую, пиковую — на бубновую. — И принцам тоже, — в две стопки легли валеты. — Когда наступила ночь, король обошёл каждую комнату, и на каждую дверь повесил замок, — на каждую стопку легли шестёрки. — И к каждой комнате приставил охранника, — поверх шестёрок легли тузы. Юра заворожённо смотрел на происходящее, слишком ярко представляя себе стены холодного замка, что стоял на холме, и как девушки теснились в своих комнатах, как принцы клали шпаги и жаловались друг другу на утомительную дорогу. Как, наконец, тяжёлые двери охраняли суровые стражники. — Так королю было спокойнее. Ближе к полуночи все уснули.       Все карты Юлия перевернула рубашкой верх, собрала их все, кроме спящего короля, и стала перемешивать.       — Этому меня научила одна цыганка, — говорила она. — И гадать тоже. Но гадать, Юра, это очень опасно. Когда гадаешь, то чертей привлекаешь к себе. Можно только на святки.       — У чертей просто тоже Новый год, — пояснял Николай. — Они выпьют, наедятся и спать лягут. У них тоже выходные должны быть. «Голубой огонёк» только раз в году бывает таким интересным.       Юлия рассмеялась, зажмурившись и не раскрывая губ.       — Выдаст вот что-то дед, а? — качала головой она и принималась вновь раскладывать карты рубашкой вверх на четыре стопки. — Когда наступило утро, король решил обойти все комнаты, — бабушка перевернула карту спящего короля. Взяла одну стопку, перевернула и показала Юре и мужу. Мальчик с восторгом обнаружил там двух дам и двух валетов. — В одной комнате он обнаружил дочерей в обнимку с принцами. В другой комнате… то же самое. В третьей — только спящих охранников, — в следующей стопке оказались все тузы. Показав последнюю, все увидели только шестёрки. — И в четвертой — сложенные на полу замки.       Юра смотрел на карты и понять не мог, как так вышло. Как выходило каждый божий раз. Но картинка перед внутренним взором — с каждым разом становящаяся всё ярче — нравилась ему гораздо больше, чем мысль о том, что он сможет узнать секрет фокуса.       — А ты научишь меня так делать? — спрашивал он, испытывающее глядя на бабушку.       — Может быть, — пожимала плечами та и слабо улыбалась. Ей не хотелось разрушать сказку, сказав ему правду об одном единственном секрете этого фокуса.

***

      Юра перемешивал в руках карты, вспоминая бабушкин рассказ, сопровождавшийся представлением. Юлия не успела научить его делать так же, а он, впрочем, и не жалел. До сих пор он видел эти картинки перед собой: сонного короля, слабые лучи утреннего солнца, которые освещали спокойные лица девушек и юношей, лежащих в обнимку на кроватях, стражников почему-то в мятых латах и с глупыми лицами, и огромные сломанные замки, которые лежали посреди одной из комнат.       И вместе с тем каждый раз вспоминал дрожащий голос Николая, который сообщил, что жену увезли в больницу. Вспоминал чёрную одежду, траур и звуки земли, падающие на деревянную поверхность.       Слёзы опалили щёки. В груди — воронка.       Нужно досчитать до пяти и сделать глубокий вздох.       Юра всегда с тёплой улыбкой вспоминал её. И с тяжёлым, кровоточащим сердцем слишком часто понимал, что ему не хватало Юлии Плисецкой рядом.