Семья

      Виталий Браулов ненавидел, когда хлопали дверьми в его квартире.       Это часто делала Мария во времена их совместной жизни, и делала это всегда в самый неподходящий момент. Сперва она кричала о чём-то, что Виталий пропускал мимо ушей. Порой резали слух оскорбительные слова, и в таких случаях он тоже мог повысить голос, бросить в лицо пару ласковых слов в адрес женщины. Даром, что успокаивался быстро. И тогда, когда гнев, как мутный осадок, медленно опускался ко дну, именно тогда Плисецкая хлопала дверью. Виталий сам не замечал, как вскакивал на ноги и бросался вслед за Марией, чтобы вдогонку крикнуть грубое слово. Чаще всего заканчивали выяснять отношения на лестничной площадке, а женщина, кажется, именно этого и добивалась: называть её последними словами и уж тем более поднимать руку, когда свидетелями становились все жители подъезда, не решался даже Виталий.       Но хуже всего было, когда дверьми хлопал Юра.       Виталию хотелось сделать из него мужчину. Воспитать человека, который не будет похож на своих родителей. Браулов прекрасно знал все свои недостатки, вернее, узнал о них после того, как стал отцом. И больше всего на свете ему хотелось, чтобы Юра не превратился в такого же человека, как он сам. Желание исполнилось: мальчик пошёл не по его стопам, выбрал фигурное катание, длинные волосы и леопардовые принты в одежде. Виталий видел только это. Видел то, что бесило его в других пацанах с подворотами, идеально гладкими щеками и, скорее всего, толерантных до тошноты.       Виталий видел в Юре сына только после хлопков входной двери или в моменты, когда алкоголь расслаблял тело, а дома никого не было. Видел в нём человека со своими страхами, интересами и талантами. Видел мальчишку, которого бросила никудышная мать.       Видел своего ребёнка.       В такие моменты Виталий думал, что это из-за Марии Юра стал таким. Думал, что все подростки так делают и это скоро пройдёт. Сам, вон, в его годы панком ходил, и ничего — побаловался, перерос, продал косуху и состриг ирокез. У Юры тоже пройдёт.       Должно пройти.       Виталий каждый раз себе обещал поговорить с сыном, не ругать, наоборот, наверное, похвалить его и сказать то, чему оба были несказанно рады: Юра, ты не похож на своего отца.       Мужчина хватал старый обшарпанный телефон, отчего-то мучаясь от тягучего чувства в груди, и мечтал услышал голос сына, сказать ему, что он молодец. Юра, конечно же, не отвечал. Виталий тоже бы не отвечал на его месте.

***

      В первый раз он хлопнул дверью лет в десять, когда Виталий напился и вновь начал корить за переход на домашнее обучение и фигурное катание. Стоило услышать громкий хлопок и звук задребезжавших стёкол в окне, мужчина почувствовал, как гнев опалил грудь. Резко встал с места, сделал пару шагов и завалился на стену, когда ноги перестали держать и зрение расфокусировалось.       Сидя на полу и проклиная никудышного сына, вдруг осознал, что тому десять лет, и только что он хлопнул входной дверью. Зимним вечером, когда темно и мороз кусает кожу. В чём Юра вообще убежал? Куда убежал? Будет ли смотреть по сторонам, если решит переходить дорогу?       Страх постепенно отрезвлял. Виталий отдавал себе отчёт в том, что по его вине Юра ушёл, и если с ним что-то случится — это будет целиком и полностью на совести его отца. Потому что из хороших и счастливых семей дети не сбегают на холодную тёмную улицу.       Во второй раз он хлопнул дверью через полгода, когда ему уже было одиннадцать. Это был какой-то бытовой пустяк, разросшийся до крупной ссоры. Виталий, успев хлебнуть радости совместной и семейной жизни, понял одну простую вещь — все обиды и скандалы возникают из-за быта. Мария лаяла на него чаще из-за беспорядка в квартире, грязных футболок или сальных волос, чем из-за лишней бутылки пива или ревности к молоденькой девице, которой он подозрительно часто улыбался.       Когда Юра хлопнул дверью во второй раз, Виталий был трезв, и ноги сами понесли его вслед за сыном, который не на шутку перепугался, когда отец догнал его и крепко сжал локоть. Тогда Виталий впервые понял, что все брошенные Марией в порыве гнева слова были сущей ложью. Он был хуже, чем она могла представить.       Ярость из-за хлопка двери мигом отступила, стоило увидеть в больших зелёных глазах ужас. Губы мальчика искривились от страха, тело исходило дрожью. Что-то в груди щёлкнуло, разум прояснился. Виталий ослабил хватку и мягко потянул Юру за собой в квартиру. Тот сопротивлялся, царапал руку отца. Мужчина что-то тихо, почти успокаивающе говорил, и Юра неохотно, словно понимая, что у него нет выхода, следовал за ним.       Виталий проводил сына в его комнату и осторожно закрыл за ним дверь, а сам — спрятался от самого себя на дне недопитой бутылки.       Кем нужно быть, чтобы собственный ребёнок смотрел на отца с таким ужасом? Родители должны защищать своих детей, а не пугать их настолько, чтобы те убегали из дома в шортах и носках, несмотря на промозглые осенние вечера.

***

      В те редкие спокойные дни, когда Виталий проводил время с Юрой, мужчина смотрел на мальчишку, и смешанные чувства рвали его широкую грудь. Вот он, его сын, красивый, почти смазливый, но юношеская нежность лица резко контрастировала с его взрослым, серьёзным взглядом. Виталий иногда смеялся: Юра, ты словно не картошку ешь, глядя на птиц за окном, а сидишь у костра в шкуре древнего зверя да зубами прожевываешь хребет мамонта, которого лично убил десять минут назад. Юра переводил взгляд — всё такой же суровый — на отца, рассеянно переспрашивал фразу. Мужчина махал рукой и включал телевизор, украдкой поглядывая на сына.       Подумать только: подбородок и нос у ребёнка такие же, как у него, и форма бровей такая же. Волосы, правда, светлее и не такие густые, но это ничего, девчонкам нравятся блондины с подобной внешностью. Отбоя не будет от них, как стукнет Юрке шестнадцать.       И вместе с тем что-то неприятно скреблось в душе, пробуждая старую злобу: что-то в нём было неуловимо похожее на мать; что-то его побуждало выбирать дурацкую одежду, которую пацаны не носят; что-то заставляло его чересчур кропотливо ухаживать за собой; что-то его вдохновило не только пойти на фигурное катание, но и серьёзно заняться им. Даже на домашнее обучение перешёл, и у Виталия по этому поводу состоялся долгий и неприятный разговор с Николаем.       И почему иногда так сложно любить собственных детей?..

***

      В тринадцать Юра захлопнул дверь своей комнаты, и Виталия всего затрясло от злобы и отвращения к себе.       Если обсуждение перехода на домашнее обучение проходило в напряжённой обстановке, то вопрос переезда сына в Питер заставлял окна квартиры дрожать от повышенных тонов.       Юра утверждал, что не хочет жить в клоповнике на окраине Москвы с человеком, который только и делает, что пьёт целыми днями. Юра кричал, что никто, кроме него самого, не в праве решать, как ему жить. Юра отлетел в сторону и ударился о шкаф, когда тяжёлая рука отца с силой приложилась к его лицу.       Виталий поверить не мог, что этот щенок возомнил себя чёрт знает кем, если в свои жалкие тринадцать лет хочет переехать к какому-то тренеру в Питер. Поверить не мог, что судьбу его ребёнка решает человек, чья дочь бросила собственного сына. Виталий не уходил никуда, кормил этого засранца, давал ему деньги, даже смирился с его увлечениями. А он…       Боль в руке от пощёчины отрезвила Виталия. Юра замолк, но в его заслезившихся от бессильной ярости глазах мужчина увидел такую острую злобу и ненависть, что сознание вновь прояснилось.       Дальнейший разговор с Николаем прошёл всё так же громко, но уже не так уверенно. Теперь, после удара, любой аргумент Виталия казался безобразно глупым и несерьёзным. Как можно оставлять с тобой ребёнка, если ты поднимаешь на него руку? Это было впервые. Да кто тебе поверит? Мне не нужна вера, мне нужен сын, который будет рядом со мной, пока ему не исполнится восемнадцать. В таких условиях он не доживёт до совершеннолетия.       Т ы е г о у б и в а е ш ь.       И почему же так сложно любить собственных детей?

***

      Через пару месяцев Юра захлопнул дверь квартиры. Или аккуратно закрыл. Виталий не знал — он в это время был на работе. Юра, наверное, специально улучил момент, когда смог спокойно покинуть квартиру.       В которой стало ещё тише, чем обычно.       И Виталий почему-то не мог себе честно ответить, рад он этому или огорчён.

***

      — Опять срач? — послышался голос Юры в коридоре, и мужчина подскочил на месте. Он совсем забыл, что сегодня уже понедельник.       Вышел из комнаты и увидел сына, вытянувшегося в росте, с короткими, чуть потемневшими волосами, красными от зимнего холода щеками. С каждым годом он навещал его всё реже и реже, и Виталий мысленно готовился к тому, что когда-нибудь он приедет в Москву и не заглянет в этот дом. Забудет, где он стоит. Виталий, оставшись один и похоронив нескольких собутыльников, вспоминал все скандалы с Юрой и жалел, что нельзя повернуть время вспять. Юра, наверное, тоже запомнил только плохое, а теперь и поздно что-то менять.       И если раньше, пытаясь забыть свою боль и боль за сына, Виталий утопал во хмелю, то теперь…       — Всё ещё антибиотики пьёшь? — спросил Юра, снимая длинный вязанный шарф. Мужчина кивнул. Юноша ухмыльнулся. — Ну и слава богам. Хоть один Новый год посидим без алкашки.       — Зато чифирь никто не отменял, умник, — фыркнул Виталий и посмотрел на повеселевшего Юру. — Я там салатов настрогал, можешь хавать. Сломаем систему и сожрём всё до Нового года, я разрешаю.       Юра забежал в ванную, Виталий вернулся в комнату. Через несколько минут рядом на диван упал сын, держа в руках тазик с салатом и две столовые ложки. Мужчина довольно хмыкнул, а Юра взял в руки пульт и стал щёлкать каналы, надеясь не наткнуться на "Спорт" и какое-нибудь фигурное катание. Не потому что боялся реакции отца, а потому, что хотя бы сейчас хотелось отдохнуть ото льда и коньков.       — Где Киркоров, — нахмурил светлые брови Юра. — Хочу «Ибицу» или «Цвет настроения синий», э!       — Никогда не думал, что ты такое слушаешь, — не скрывая удивления, сказал Виталий и положил в рот ложку салата. Мужчина готов поклясться, что знал музыкальные вкусы сына, который всегда слушал тяжёлую музыку, выкручивая колонки на полную. И Виталий не запрещал ему этого — такие песни не стыдно громко включать.       — Да я и не слушаю. Зависли просто, собаки.       Не найдя желаемого, Юра цыкнул и остановил свой выбор на Первом канале.       — Сейчас подкрепимся, возьмём всё, что ты сделал, и пойдем к дедушке, — сказал юноша. Не дожидаясь вопроса отца, добавил: — У тебя никого дома нет, кроме тараканов, а у деды три собакена и котяра. Не оставлять же их одних в Новогоднюю ночь?       Виталий не ответил. Надо же, и про зверушек подумал. И про отца не забыл, хоть и не заслужил того, чтобы вспоминали. Повернулся к Юре и вновь стал рассматривать его. С каждым годом его черты теряли сходство с внешностью матери и всё больше напоминали молодого Браулова. Сил нет сказать, что он горд сыном — он не стал таким же, как отец, выбрал свою судьбу и добился больших успехов в столь юном возрасте. Не находил в себе сил произнести, что гордится с в о и м с ы н о м.       — Юр, — позвал мужчина, пытаясь вымолвить хотя бы то, что его беспокоило больше всего. — Ты это… реже стал приезжать. Мы, конечно, много дров наломали, но… Ты же знаешь, эти двери для тебя всегда открыты, — неловко произнёс Виталий и похлопал сына ложкой по плечу. Юра слабо улыбнулся ему, и внутри почему-то тепло стало от его едва растянутых губ.       Виталий надеялся, что сын больше никогда не будет захлопывать за собой дверь. И простит отцу те годы, когда он не знал, как любить своего ребёнка.