Семья

      Юра поднял голову и увидел в окне на третьем этаже свет. Каждый раз взгляд сам тянулся вверх, и ошибиться он не мог: на кухне горела лампа.       Плисецкий вздохнул и открыл магнитным ключом подъездную дверь. Внутрь всегда трудно заходить, потому что воспоминания о детстве, когда он выбегал из квартиры в чём был, слишком яркие и по сей день. Эти лестницы помнят слишком многое, как и он сам.       Воспоминания различных лет накрыли его с головой, стоило увидеть знакомые стены, одна из которых испещрена почтовыми ящиками. И хорошее было, и плохое, но память Юры особенно крепко зацепилась за собственные ощущения, которые он испытывал из года в год, пока не переехал к Якову. Ощущения, когда до дрожи в руках и ступора боялся закрыть дверь в свою комнату. Словно отец за это ему шею свернёт. Забавно, что когда он первый раз хлопнул входной дверью в десять лет, вернувшись домой он так и не осмелился закрыться в своей комнате.       Возвращаться сюда всегда было сложно, но Юру спорт научил не оглядываться назад и не жить прошлым. Ничего уже не вернуть, но изменить в лучшую сторону…       Он до последнего будет надеяться, что сможет исправить отношения с родителем. Потому что Юра помнил то, что, судя по всему, не помнил отец.       Когда Плисецкий приехал год или два назад в Москву на соревнования, его встретил дедушка, а стоило им подъехать к его частному дому, Николай сказал: не заходи к отцу. Из-за увольнения он пил уже несколько дней, нечего делать в той проклятой квартире на третьем этаже. Юра всё равно решил навестить отца, ничего не сказав дедушке.       Идти «домой» за пару дней до выступления было не самой удачной идеей, но что-то тревожило Юру. Проще было навестить отца и убедиться, что с ним всё хорошо — или вызвать скорую, если плохо — чем терзаться сомнениями и корить себя, если что-то случилось. Если, как всегда, он получит ушат оскорблений и просьбу не появляться на пороге этой квартиры, то Юра просто уйдёт, пытаясь унять ярость и боль в душе.       Но к этому он привык.       Отец, как и ожидалось, сидел на грязной кухне, пустым взглядом смотря на экран телевизора и слегка покачиваясь. Плисецкого передёрнуло. Пускай здравый смысл кричал о том, что нужно уходить, коль с мужчиной всё в порядке, что-то всё равно заставило пройти вперёд. Он даже не разулся, только расстегнул тёплую куртку и вытер ноги о коврик около двери.       — Привет, — тихо сказал Юра, заходя на кухню и осматривая испачканный чем попало стол.       До совершеннолетия осталось всего два с половиной года, нужно будет накопить денег и отправить отца лечиться. Квартиру сдавать будут. Или продадут. Когда Виталий трезвый, он ведь совсем не плохой, даже язык за зубами держать умеет и не говорит о том, что ему не нравится в образе жизни родственников. Если он перестанет употреблять алкоголь, то сможет переехать к дедушке в частный дом, а квартиру, да, сдавать будут.       Временами так раздражало, что о будущем Юра в свои шестнадцать думал и беспокоился чаще, чем этот взрослый человек, сидящий перед ним.       — О, Юра, — сипло произнёс мужчина, и у Плисецкого по спине пробежал неприятный холодок. Взглянул на отца. Подбородок и нос у него такие же, как у Юры, и форма бровей такая же. Волосы гуще и короче, плечи шире. Испытывать всю свою жизнь отвращение к человеку, на которого сильно похож, так странно. Испытывать неприязнь и не терять надежду на то, что всё изменится, так глупо. — Ты там… был.       Виталий, едва ворочая языком, кивнул на телевизор, и Юра вскочил на ноги. Значит, отец увидел его выступление. Совершенно неважно, какое именно. Он ненавидел их все.       — Ты…       Сердце пропустило удар. Нужно было сматываться поскорее.       — Ты… такой молодец…       Юра замер на месте.       — Так прям… на льду…       Виталий сделал неопределённый жест руками, видимо, пытаясь изобразить прыжки.       — А эти все... они…       Покрутил головой, махнул ладонью. Юра, не в силах сдвинуться с места и что-нибудь сказать, изумлённо наблюдал за отцом.       — Пап?.. — выдавил он из себя, когда заметил, что по щекам мужчины скатились слёзы. Отец ничего не ответил. Юра осторожно сел рядом с ним, поднял руку, чтобы положить ладонь на плечо. На секунду замер. А стоит ли? Не ударит ли?..       Поборов сомнения, опустил ладонь, и тут же ощутил, как горячая рука отца крепко сжала её.       — Юрка...       Тело юноши пробила крупная дрожь от вихря эмоций и странных чувств.

***

      Плисецкий стоял напротив квартиры, сжимая в руках ключи. В тринадцать лет он захлопнул эту дверь с окрыляющей мыслью, что больше никогда сюда не вернётся. И каждые несколько месяцев возвращался.       Сейчас, впрочем, слышать щелчок замочной скважины намного легче, чем прежде — отцу выписали антибиотики, алкоголь принимать нельзя. Поэтому он либо сейчас трезвый, либо лежит без сознания посреди квартиры, потому что не сдержался, а пить мало — не в его правилах.       Юра готов был ко всему, абсолютно ко всему, даже к невероятному — к вампирам, грабителям, мафии… Юра слишком много фильмов пересмотрел в последние несколько дней.       Он был готов ко всему, но не к гирляндам и мишуре, развешанным в коридоре. Плисецкий с удивлением рассматривал украшенную квартиру, но вместо восхищения или приветствия он сказал:       — Опять срач?       В коридор залетел отец — слегка поправившийся, без опухшего лица и синяков под глазами. Юра слабо улыбнулся. Таким он видел его редко.       Дома было чище обычного, наверное, Виталий всё же прибрался перед Новым годом, и Плисецкий приятно удивился, что отец даже салатов наготовил и сварил картошку — да столько, что на неделю точно должно хватить.       Взяв тазик салата и две столовые ложки, Юра пошёл в гостиную, где громко болтал телевизор, по дороге стараясь не смотреть в сторону комнаты, в которой он рос. Не нужны ему сейчас никакие воспоминания, что приносили только боль.       Сев рядом с отцом на диван, Юра взял пульт и начал щёлкать каналы. Так странно было осознавать, что в ближайшие несколько дней они будут жить в мире и спокойствии. По крайней мере, когда Виталий не пил, он никогда не становился провокатором ссор.       «Ну, чего только по синьке не сделаешь», — всегда пожимал он плечами, когда на утро, протрезвев, слушал рассказы о своём поведении.       Юру передёрнуло. Прошлое осталось позади, нужно его отпустить. Все наломали дров, все ошибались. Главное — осознать это. Принять как должное.       — …Ты же знаешь, эти двери для тебя всегда открыты, — неловко сказал отец и похлопал его ложкой по плечу. Юра слабо улыбнулся.       Он ещё не забыл тот вечер, когда впервые в жизни услышал от родителя, что тот гордится им. Наверное, это собутыльники его настраивали против собственного сына, но в тот момент их не было рядом. Никого не было рядом, кроме единственного ребёнка на экране телевизора, занявшего какое-то из первых трёх мест. Единственного ребёнка, который, словно почувствовав, что нужен отцу, пересиливая страх и неприязнь, пришёл к нему.       Юра слишком хорошо запомнил тот вечер. Поняв, что в этом доме его любили, просто не знали, что делать с этой любовью и как её выражать, он решил не отступать.       Может, жизнь без алкоголя мужчине понравится. Может, не потребуется его кодировать. В любом случае Юра понял: настоящее и будущее — только в его руках. Он больше не будет надеяться, он будет действовать и бороться. И каким бы плохим не было их общее прошлое, он сделает всё, чтобы дурные воспоминания смыли новые, счастливые моменты.