Odium

Гермиона никогда не задумывалась над тем, какой будет связь. Она и сама не знала отчего ее никогда не интересовал этот аспект человеческой жизни, в то время как все окружающие ее девушки только и думали, что об определении партнера. - Знаешь, Герми, - говорила Джинни, тепло улыбаясь, - я всегда смотрела на Гарри как на нечто недостижимое. С самого детства мне внушали, что он мальчик-легенда, и я соглашалась. А потом, когда связь начала крепнуть, я не могла ничего понять, да и он тоже. У нас сердца одновременно бьются, мы даже дышим одинаково. Вот в чем истинная сила связи — чувствовать партнера настолько близко, где бы он не находился, что все остальное теряет смысл. Понимаешь? Гермиона не понимала. Это было единственной вещью в жизни, которую она действительно не понимала и понимать не хотела, потому что смотреть на человека с таким обожанием, ставить его интересы выше собственных, плевать на собственные чувства и предпочтения... Разве этого она желала с самого детства? Положить к ногам другого человека свои мечты, собственноручно их разбить вдребезги, если понадобится, и все это ради связи, которую даже не она выбрала. Гермионе всегда казалось, что она четко распланировала свою жизнь. Как бы не была сильна эта самая связь, кардинально спутать график она не способна, а значит, Гермиона сможет проконтролировать происходящее. Настоящим болезненным ударом для нее стало определение Рона с Лавандой. Уизли всегда относился к их с Браун интрижке с неким пренебрежением, и вдруг резко стал ходить настолько мрачным, что становилось страшно. Настроение парня ухудшалось ежедневно, и все что Гермиона могла делать — это наблюдать за тем, как он отдаляется от окружающих. В конечном итоге все это, как не трудно догадаться, привело к счастливому финалу, который искренне озадачил девушку. Рон Уизли — ее лучший друг, человек, которому она искренне доверяла саму себя, всегда разделял ее взгляды касательно связи и предубеждений, связанных с ней, так что же с ним произошло? Как повлияла на него Лаванда Браун и что такого особенного в их отношениях? Все это долго оставалось для Грейнджер загадкой. Вплоть до того самого дня, как сидя у камина с книгой в руках, девушка вдруг не услышала музыку. Что-то тихое, но резкое, как короткие удары смычка по струнам. Звуки эти были не столько неприятными, сколько удивительными, как если бы вдруг вы обнаружили, что внутри вашего черепа живет крохотное, неосязаемое существо, и вам остается только прислушиваться к его движениям. Это было странно — учиться жить с этим. Гермиона никогда не думала, что ее связь будет именно такой, да и понять ее смысла никак не могла. Что значила эта музыка? Слышал ли партер тоже самое, и каким образом от этого избавиться? Дни неизменно проходили, а музыка становилась все агрессивнее. Словно там, за толщей километров, часов, жизней, кто-то не желал признавать Гермиону также сильно, как и она его. - Я всю ночь слышу чудовищные звуки, как будто кто-то стучит огромным железным прутом по моим барабанным перепонкам, - устала выдыхала Гермиона, потирая переносицу, - это отвратительно, Джинни, и я понятия не имею... - Подожди немного, Герми, - девушка мягко улыбалась, беря ее за руку, - дай вашей связи окрепнуть, дай человеку с которым ты связана, привыкнуть к тебе. Пусть у нас с Гарри все было немного иначе, но есть множество людей, прошедших первоначальное отторжение по отношению к паре. Гермиона качала головой, закрывая глаза. Музыка не давала ей покоя и днем, но ночью становилась действительно невыносимой. Девушка и сама не могла понять, что именно ее тревожило — тоскливая жалость в звуке скрипки или ощущения, ежедневно крепнущие в ее груди. Теперь она начала понимать, пусть и не могла признаться в этом, что связь — нечто большее чем просто определение партнера. И музыка, та самая, что заставляла ее иногда замирать, была частью ее самой, ее собственного «Я». Эмоции Гермионы, ее настроение и чувства — все это частично было заложено в их связь, смешиваясь с чем-то иным, чужеродным. Гермиона понятия не имела слышал ли ее партнер тоже самое. Просыпался ли он среди ночи, прижимая к груди дрожащие ладони и дыша сквозь приоткрытый рот, чувствовал ли хоть иногда, как перед глазами мелькают образы — силуэт, губы, вибрация в воздухе — словно она вот-вот услышит голос... Сейчас, сидя в таком уютном и привычном месте, Гермиона ощущала дискомфорт. Она не могла понять причины собственного беспокойства, но удивляло ее то, что впервые за долгое время мелодия стала достаточно умиротворенной. Примирительной. Образы перед глазами были живее чем обычно, вторгаясь в сознание, заставляя дыхание сбиваться, а лоб покрываться испариной. - Что за... - пробормотала Гермиона, тяжело дыша и оттягивая горловину свитера. Резко сложилась картинка — яркая, четкая настолько, что глазам вдруг стало больно. Комната — достаточно темная, мужской силуэт, чей-то смех совсем рядом. И запах — тот самый, что Грейнджер чувствовала, готовя амортенцию. Образ погас, и девушка осталась одна. Действительно одна, наедине с оглушающей тишиной, все еще чувствуя чей-то аромат на кончике языка. Было еще что-то... Что-то, чего Гермиона вспомнить к собственному раздражению не могла. Нечто очень важное, до остановки сердцебиения.

***

Гермиона почти смирилась с тем фактом, что ее партнер — или умственно отсталый, или редкостный ублюдок, раз ведет себя так. Девушка не горела желанием получить подобную связь, она с удовольствием отказалась бы от нее, но раз природа распорядилась подобным подлым образом, им стоило хотя бы попытаться не тревожить друг-друга. Все что делал этот парень (кем бы он ни был) это выматывал Гермионе нервы, буквально ежедневно. Постепенно девушка научилась контролировать громкость музыки, ее навязчивость. Избавиться от этого окончательно было невозможно, но теперь Гермиона гораздо лучше разбиралась в происходящем нежели на первых этапах, и это оказалось не так сложно. Стоило просто принять тот факт что где-то там все же есть человек с ней связанный, все начало налаживаться. Приятно было иногда думать о том, как он выглядит и как Гермиона выливает на этого засранца кучу претензий, потому что он явно даже не пытался приручить их связь. - Только не говори, что ты зол. В очередной раз, - усмехнула девушка, слыша как гитары в голове срываются на визг, - я уже даже не удивляюсь. Не надейся вывести меня из себя, ясно? Она села на диван, поджав под себя одну ногу и раскрывая Ежедневный Пророк. Первые полосы были отданы предстоящей свадьбе Гарри и Джинни, заголовки пестрили поздравлениями от разных представителей аристократии и Министерства. Еще несколько колонок отводилось для интервью с Кингсли Бруствером, в котором он говорил о устранении последствий войны, реконструкции Хогвартса и возвращению ему былого величия. Последняя страница была целиком отдана семейству Малфоев. На колдографии Драко Малфой с матерью стояли, улыбаясь достаточно сухо и неискренне, чтобы с первого же взгляда вызвать отвращение. Все те же замашки аристократов, все та же показная заносчивость, скрывающая трусость. И все же... Что-то заставило Гермиону остановиться и приглядеться к снимку. Отчего-то сердце забилось чуть чаще, а дыхание сбилось, когда кончиками пальцев девушка провела по краю фотографии, чуть царапая ее ногтем. Ощущение, словно мелкая искра пробежала по суставам к позвоночнику, рассыпалась на сотни точно таких же искр, и все это за одно единственное мгновение до того, как возникло предположение. Гермиона никогда не считала себя дурой, и уж тем более никогда не тешила себя глупыми фантазиями. Но что-то было не так. Это было бы понятно абсолютно любому, потому что музыка в голове девушки вдруг стала тише и приятней. Теперь звучал голос какой-то волшебницы, едва слышный и легкий, переходящий в блюзовые интонации. Гермиона любила такую музыку, и действительно наслаждалась ею, словно издалека отмечая, что все еще поглаживает край колдографии кончиками пальцев. Прийти в себя позволил резкий щелчок, словно трезвая логика, на мгновение отказавшая ей, вдруг вернулась в рабочее состояние. С отвращением отшвырнув от себя газету, Гермиона поднялась с кресла, скрещивая руки на груди. - Спокойно, Герми, - пробормотала она, сдувая с лица выбившуюся кудрявую прядку, - я понятия не имею, что вообще с тобой творится в эти дни, но это уже слишком. Серьезно. Музыка резко ударила в барабанные перепонки с оглушительной силой, взорвалась десятками огненных брызг в черепе. Голоса, ударные, какофония звуков — все это белесой вспышкой боли врезалось в виски. - Я подумаю об этом завтра. Все это нужно будет хорошенько обдумать... - прошептала она, давя на виски. Пить хотелось неимоверно, - завтра.

***

Просыпаться отчего-то не хотелось. Словно разум заранее осознал, что именно произойдет, и оберегал хозяйку. Но Гермиона знала что должна. Гроза за окном бушевала со страшной силой. Потоки воды врезались с стекла, образуя сплошную водную стену. И все что чувствовала Гермиона в данный момент это нехватку дыхания, слишком сильную, такую, что в глазах рябит. Потому что она вспомнила. Ту самую деталь, что заставляла ее испытывать разочарование, ту самую, что она искренне жаждала вспомнить с самого начала. У того мужчины волосы были такими светлыми, чуть вьющимися, не очень длинными. И этот цвет, эту небрежную, привлекающую женщин растрепанность, Гермиона узнала бы сразу, среди сотен других. - Это... - задыхаясь прохрипела она, силясь подняться с кровати, - полнейший... бред... Его фигура. Его голос. Его привычка одеваться. Все это — до мельчайших деталей — своровано, с ее собственных воспоминаний, соскреблено ногтями с костей вместе с мясом. И все это до отвратительного нелепо, потому что просто не может быть правдой. - Он не может... НЕ МОЖЕТ! - из последних сил закричала Гермиона, хватаясь руками за край столешницы. Слишком тяжело дышать. Все что действительно необходимо — стакан воды и время. Чтобы обдумать. Чтобы понять. Музыка в голове звучит громче грозы за окном, она бьет болью в виски, гложет и выматывает. - Помолчи... пару минут. Дай мне...- голос тонет в крике похоронного хорала. Каждый голос — призыв к смерти, каждый крик скрипки и сорванная последовательность аккордов на фортепиано — орудие для этого, - пожалуйста. Ты... ты убиваешь меня. Разве ты не видишь? Дай.. время... Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Кем бы он ни был. Чем бы ни была эта ошибочная связь, и с кем бы не была Гермиона ошибочно ею связанна. Как бы не вышло. Все не должно было закончиться вот так. Не для нее. Потому что Гермиона буквально чувствовала как всю связь до последнего звена вытаскивают наружу, прямо из девушки, разрывая грудную клетку, выламывая крошащиеся ребра. И, черт возьми. Будь этот ублюдок хоть самим Драко Малфоем (Мерлин, как сильно Гермиона сейчас его ненавидела) он не имеет право поступать так. Ни малейшего. Не вникнув в суть связи рвать ее прямо сейчас. Не может заставлять Гермиону задыхаться от всего этого. - ОСТАНОВИСЬ! - крик едва слышен в шуме грозы и музыки, перед глазами — пелена из кровавых вспышек и образов, - ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ, ПРОСТО ОСТАНОВИСЬ... - СДОХНИ... - ХВАТИТ! - ПРОСТО СДОХНИ. - Пожалуйста... - ПРЯМО СЕЙЧАС УМРИ, ЧЕРТОВА ТЫ СУКА! И тихий, почти плачущий выдох: - За что? Гермиона и сама не могла понять, в какой момент вдруг произнесла это, а окружающее ее пространство потеряло устойчивость. Она падала — в бездну на дне которой лежали изломанные скрипки, кровавые вспышки, изорванные в клочья пальто и мелькающие по сторонам силуэты с губами, искривленными в презрительной усмешке. Она падала и видела где-то слишком высоко чтобы дотянуться, чье -то лицо, усталое, покрытое испариной, пугающе-бледное. Кто-то (будь это хоть сам Драко Малфой) наверняка поймет. Когда-нибудь, обязательно осознает что вырвал вместе со связью собственные позвонки — через открытый рот, до хруста в глотке. И как же неправильно было отрицать важность происходящего, откладывать в долгий ящик мысли о собственной связи и ее причинах. Какая же она глупая.