Запрещённый маневр

В тот день Криденс так и не пошел на охоту: странный разговор в столовой с мистером Грейвсом не прошёл бесследно. Он оставил липкий осадок, удручал и даже смущал своей… нормальностью, которая каким-то образом не была такой уж и нормальной. Поэтому Криденс решил, что простой прогулки до Броксборна — городка на северо-западе от Лонгфорда — с него хватит, чтобы подумать и разложить все по полочкам. Что-то в самом поведении хозяина Хэтфилд-хауса было не так. Что-то явно скрывалось за холодным тоном и безразличием, и оно волновало своей нетипичностью. Но также оно вовсе не пугало, только заставляло напрягаться и еще внимательнее присматриваться, пытаться найти и уловить в каждом невольном движении рукой или изгибе брови спрятавшуюся за ними истину. Криденс был абсолютно уверен, что только глупцы не судят по внешности, так как истина всегда лежит на поверхности. Она зрима и очевидна для тех, кто не ищет её в каких-то глубинах разума или на страницах замудренных книг, написанных такими же глупцами, потратившими всю свою жизнь на поиски того, что лежало прямо перед ними и то, что они так и не увидели. Поэтому Криденс даже и не пытался анализировать ход мыслей мистера Грейвса, которых, к слову, искренне не понимал. Все слухи, окружившие его за столь короткий срок, настолько отличались друг от друга, что порой казалось, что они и вовсе не о нем. Впрочем, все это лишь придавало ему в глазах многих еще больше очарования, странного и опасного. Притом и его богатство до некоторой степени обеспечивало ему безопасность. Общество — по крайней мере, цивилизованное общество — не очень-то склонно верить тому, что дискредитирует людей богатых и приятных. Оно инстинктивно понимает, что хорошие манеры важнее добродетели, и самого почтенного человека ценят гораздо меньше, чем того, кто имеет, к примеру, хорошего повара, что уже говорить о том, у кого крупный счет в банке. Криденс же нашел в этом еще один повод для лишнего раздражения персоной Грейвса. Потому что это несправедливо и очень опрометчиво. Все вокруг будто сговорились. Его матушка настаивала на том, что мистер Грейвс просто слишком серьезен и молчалив, поэтому некоторым невежам и любителям почесать язык он кажется скучным и заносчивым, так как он не принимает их общество. Его сестры твердили, что Грейвс просто еще не освоился, все-таки он человек другого слоя и ему нужно время привыкнуть к здешней обстановке. Только мистер Бэрбоун вежливо помалкивал и не выражал собственного мнения по поводу гордыни мистера Грейвса. Он умело избегал любых разговоров и расспросов о нем, довольствуясь тишиной своего кабинета и компанией книг. Тем днем — днем внезапного и неловкого визита мистера Грейвса — мистер Бэрбоун вернулся только поздно вечером, уставший и с кипами каких-то документов подмышкой, и сразу же закрылся в своем кабинете, сославшись на дела, которые срочно нужно закончить. Криденс только и успел уведомить его об утреннем приходе мистера Грейвса и его просьбе и немного удивился, заметив тронувшую губы отца мягкую улыбку. Криденс давно заметил, что его отец относится к Грейвсу чуть ли не как к старому знакомому или даже другу, да и тот, в свою очередь, всегда искренен с ним. Достаточно лишь вспомнить их первую встречу в гостиной, как у мистера Грейвса при виде отца Криденса с лица исчезла высокомерная маска. И Криденса просто разъедало любопытство, что же все это значит, в конце концов. Он размышлял над этим и следующим днем, медленно прогуливаясь по роще, раскинувшейся на добрых пять миль к югу, доходя аж до поместья Хэтфилд-хаус и огибая его удивительные сады с декоративными озерами и мраморными фонтанами, убегая дальше на юго-запад, становясь все реже и реже. Криденс так ушёл в свои мысли, что не сразу заметил стремительно приближающуюся фигуру, но когда все же заметил её, то чуть не застонал от досады. Человек ехал верхом на отличном жеребце, пустившемся рысью, время от времени недовольно фыркавшем и опускавшем голову. Было уже поздно делать вид, что он не узнал в этой фигуре мистера Грейвса собственной персоной. Криденс скривился, как будто один вид Грейвса причинял ему мучительную и надоедливую боль в висках. Он скрипнул зубами, готовясь к неминуемой встрече. А тем временем мистер Грейвс становился все ближе и ближе и с каждой секундой все замедлял свою лошадь, пока та и вовсе не перешла на медленный шаг, лениво покачивая ездока в седле. Конечно, совсем не удивительно, что не один Криденс решил насладиться весенним утром, но все же отправляясь на прогулку, он и не думал о своих шансах встретить мистера Грейвса, и сейчас Криденс проклял свою непростительную опрометчивость, в полной мере осознавая свою глупость. Ну естественно, кого еще можно было встретить по дороге к Хэтфилд-хаусу, как не самого его хозяина. Все это очень смахивало на злую шутку или очередные козни судьбы, которая постоянно сталкивала их друг с другом, оставляя наедине. Он на мгновение прикрыл глаза, подавляя внезапно накатившую волну раздражения, смешанного с непонятно откуда взявшимся смущением, слегка мазнувшим бледные щёки. Криденс мотнул головой, делая глубокий вдох. Грейвс — не тот человек, которого стоит смущаться и перед которым стоит робеть.  — Добрый день, мистер Грейвс, — придавая голосу дружелюбность, поздоровался Криденс, когда тот поравнялся с ним. — Вижу, вы тоже решили насладиться теплой погодой?  — Вы очень наблюдательны, — холодно ответил мистер Грейвс, и Криденс поджал губы. — Но вы все же ошиблись. Я возвращался с Лонгфорда: навещал давнего знакомого.  — Что ж, я просто предположил, что, возможно, кому-то, как и мне, нравится такая погода для прогулок. Весна — чудная пора года. Еще чувствуется зимний холод, но солнце уже напоминает нам о приближающемся летнем зное.  — Я вижу, вы романтик?  — Отнюдь, уверяю, во мне романтики столько же, сколько сухих листьев на дереве во время сильного ливня. Для романтики я недостаточно стар. Предоставляю её старшим по возрасту. Криденс довольно улыбнулся, расправляя плечи. Он был в самом хорошем расположении духа и что есть силы пытался удержать свою природную весёлость, не позволяя неприязни испортить себе настроение.  — В наш деловой век нужно уметь быть романтиком, — горячечно возразил мистер Грейвс и тут же продолжил более безразличным тоном: — Мы читаем и сочиняем стихи не потому, что это красиво. Мы представители человечества, а человечеством движут чувства. Медицина, юриспруденция, бизнес, прикладные науки — все это благородные занятия. И они необходимы, чтобы обеспечивать нам жизнь. Но поэзия, красота, романтика… любовь — это именно то, для чего мы живем. На последнем предложении его голос резко изменил интонацию: в него просочилась страсть и какое-то воодушевление, которое тот тут же стёр, резко замолчав. Но спустя мгновение он снова открыл рот, чтобы добавить что-то еще, но, видимо, передумал и отвернулся, теребя в пальцах поводья. Криденс все же заметил нервную улыбку, тронувшую его губы, и довольно хмыкнул.  — Право, я удивлен вашей проницательностью. Я полагал, вы безразличны к чувствам других, — подметил Криденс, замечая, как тут же напряглись плечи мистера Грейвса. Стрела попала в цель. Все же Грейвсу нужно было отдать должное: у него была просто потрясающая выдержка и сила воли, чтобы оставаться абсолютно беспристрастным к любым замечаниям и неожиданностям. Грейвс вздохнул и повернулся к Криденсу, смотря на него сверху вниз. Жеребец под ним от нетерпения переступал с ноги на ногу, возмущенно потряхивая головой, отчего Криденсу пришлось сделать шаг назад, чтобы конь случайно не задел его, когда ему снова вздумается двинуть головой.  — Отчего же? — почти искренно удивился мистер Грейвс, вскинувши брови вверх. — Я нахожу чувства довольно увлекательными, особенно когда ты только наблюдатель, а не действующее лицо.  — В чужих драмах есть что-то безмерно жалкое, а еще они всегда невыносимо банальны, — ответил Криденс. — Конфликт, драма, трагедия… по моему мнению, ровно ничего не значат; в них нет никакой ценности, ничего, что заслуживало бы уважения или восторга.  — Драмы банальны, пока не станешь главным героем банальной драмы, — криво усмехнулся мистер Грейвс, но эта улыбка не тронула глаз; они так и остались пустыми и холодными. Криденс почему-то почувствовал себя неловко. Ему на мгновение показалось, что в словах мистера Грейвса кроется какой-то намек, но он быстро откинул это догадку, заметив абсолютно безэмоциональное выражение лица последнего, и лишь перебирающие поводья пальцы выдавали его тщательно скрываемую нервозность.  — Я вижу в этом лишь иронию. Наступила неловкая пауза, и Криденс отчаянно пытался найти вежливый способ покончить с этим фарсом. Но Грейвс опередил его. Он вздохнул и резко выпрямился в седле, натягивая на лицо абсолютную, только ему подвластную непроницательность и сказал с притворной невозмутимостью:  — Что ж, полагаю, я и так отнял у вас достаточно времени пустыми разговорами, — он замолчал, натягивая поводья, и затем, кинув короткое «до свидания, мистер Бэрбоун», резко пришпорил коня, сразу пуская того галопом. Криденс совсем не ожидал такого внезапного и быстрого прощания, которое все же облегчило ему задачу самому искать выход из сложившейся ситуации. Он удивленно вздохнул, так и продолжая стоять посреди дороги, провожая взглядом быстро отдалявшуюся фигуру, которая через мгновение скрылась за деревьями.

***

 — Думаю, с твоими способностями замечать очевидное ты далеко пойдешь, — засмеялась Тина, весело глядя на развалившегося на диване гостиной Криденса. — Я все ждала, когда ты заметишь, что Куинни просто по уши влюблена! Сейчас был один из тех вечеров, когда они втроем собирались в гостиной и обсуждали самые волновавшие их новости. На повестку этого негласного собрания стал недавний бал и мистер Ковальски.  — Тише ты! — зашипела на сестру Куинни, покрываясь румянцем. — И вовсе я не влюблена. Мистер Ковальски просто очень приятный молодой человек, с ним интересно говорить и еще он очень галантен, и внимателен, и-  — Слеп, как крот, потому что только слепой не увидит влюбленную девушку, — перебила её Тина, довольно наблюдая, как щеки Куинни стали еще краснее, чем были, а сама она неловко заправила за ухо выбившуюся прядь, смущенно улыбаясь. — Ах, как все это прекрасно! Чувства! Вот ради чего стоит жить.  — Чувства не надо преувеличивать, — откликнулся с дивана Криденс. После встречи с мистером Грейвсом днем, во время прогулки, его настроение, как ни пытался он противиться, ожидаемо понизилось. Он мог уже даже сказать, что это стало обычным и вполне естественным, хотя и не объяснимым феноменом, ведь сегодня, к примеру, они поговорили довольно нормально, как и в прошлый раз в гостиной. Но, тем не менее, по каким-то абсолютно непонятным для него причинам каждая встреча с мистером Грейвсом оставляла некую недосказанность, которая тяжелым осадком оседала в груди.  — Чувства в этом не нуждаются. Либо они есть, либо их нет, — нахмурив брови, ответила ему Тина.  — Чувства приводят к трагедиям.  — Вздор! Наиболее смешная вещь в мире — это трагедия, — заявила Куинни, чуть улыбнувшись краешком губ.  — Я руководствуюсь рассудком, а не чувствами. Все эти отношения, все эти любовные истории ничему меня не научили. Они лишь избавили меня от иллюзий и наивности, с которой мы все бросаемся в свой первый омут любви, — парировал Криденс, с упреком посмотрев сначала на Куинни, а потом перевел взгляд на Тину; та возмущенно вздернула подбородок вверх.  — Ты так только до поры до времени говоришь. Но любопытно будет взглянуть на тебя, когда твой рассудок затуманит любовь, — в тоне Тины чувствовался укор, и Криденс только скривился. Ему надоела эта беседа. — Во всяком случае, если у Куинни, в чем я лично не сомневаюсь, действительно глубокие чувства — их не скроешь, они так или иначе дадут о себе знать. Сильные чувства отличаются тем, что внезапно, помимо нашей воли и сознания, они переходят в поступки.  — Иногда я думаю, что мы должны быть более искренними, если что-то для нас действительно важно, — заметила Куинни.  — Это не по-английски, — тут же вскричал Криденс, пародируя голос и тон их матушки, частенько любившей разглагольствовать об «идеальном английском этикете, которому, безусловно, нужно следовать абсолютно всем».  — Увы. Иногда я даже завидую американцам, которые умеют кричать, рвать на себе волосы и кидаться на свежие могилы. Готова поспорить, что после этого они чувствуют себя гораздо лучше, — рассмеялась Тина, захлопывая книгу, которую все это время держала в руках, но так и не перешла к чтению.  — Сомневаюсь. Я думаю, что если однажды ты выпустишь чувства наружу, то обратно их уже не засунешь, — возразил Криденс, лениво покачивая ногой. Но тут их беседу прервала внезапно зашедшая в гостиную миссис Бэрбоун. В правой руке она держала открытый конверт, а в левой — письмо и при этом выглядела довольно взволнованной. Её глаза радостно блестели, что могло лишь означать, что так взбудоражившая её новость была вовсе не печальной, как показалось сначала всем троим.  — Ах, мои девочки! Какое счастье! Мне только что написала леди Паркинсон и поделилась восхитительной новостью о внезапном замужестве мисс Фёрт за неким мистером Лукасом. Понятия не имею, кто этот молодой человек, но какая радость! Я ведь говорила, что все это лишь глупые слухи.  — Какие слухи, маменька? — спросила Куинни.  — Ну как какие? Разве вы не слышали эти отвратительные слухи о том, что мистер Грейвс хочет взять себе в жены мисс Фейз? Просто безобразие какое! И как только до такого додумались? — Она всплеснула руками, будто иллюстрируя всю абсурдность таких разговоров, и вышла из комнаты, продолжая что-то ворчать о «безмозглых сплетницах». Все трое удивленно посмотрели друг на друга и прыснули со смеху, тут же пытаясь удержать его или хотя бы не так громко смеяться.  — Только представьте себе, в какую депрессию впала бы наша матушка, окажись эти слухи правдой, — еле сдерживая новую волну смеха, выдавила Тина. — Она так хочет, чтобы одна из нас покорила сердце этого молодого человека, что я уже начинаю побаиваться того времени, когда она перейдет к более радикальным действиям.  — Тогда я вижу лишь один выход для вас обеих, — отозвался Криденс, с нескрываемым развлечением поглядывая на обеих сестер, — как можно быстрее влюбиться и немедленно выйти замуж.  — Но как ты можешь такое советовать после того, как говорил о губительности чувств и их проявлении! Это уже притворство! — театрально воскликнула Куинни и для пущей драматичности прижала руку к груди, укоризненно покачав головой.  — Нисколечко. Я говорил об их сокрушительности, но, насколько я помню, я и словом не обмолвился о том, что не надо влюбляться, особенно девушке. Вы ведь только и живёте чувствами.  — Криденс! — возмущённо вскричала Тина. — Ты просто невыносим. Твоему скептицизму можно было бы позавидовать.  — Зависть — яд для сердца. К тому же я возмущен, что скептиками называют тех, кому чужды иллюзии и кто любит их рушить. Неужели ты не находишь в их крушении сладкое чувство свободы?  — Разглагольствуй и дальше, говори и упирайся, сколько хочешь, а тебя тоже ждёт точно такая же участь. Когда маменька разделается с нами, она возьмётся за тебя и будет на пару с миссис Бенсон сватать со всякими милыми и знатными дамами. Так что можешь смеяться и шутить сколько тебе только вздумается, но-  — Тина, не будь так строга ко мне. Когда меня выпустят на свободу, я попросту перейду из одной тюрьмы в другую. На этом разговор и закончился. Какое-то время они еще посидели в тишине, но потом Куинни и Тина поднялись в свои спальни, а Криденс продолжил сидеть в гостиной. Он задумчиво смотрел в окно, закрытое вечерними сумерками, которые потихоньку перебирались внутрь, сгущаясь по углам комнаты. Что-то не давало ему покоя, что-то болезненно скреблось внутри, заставляя прикрыть глаза и сглотнуть. Какое-то непреодолимое чувство горечи, и неизбежности, и досады сжимало грудь холодными и жесткими оковами. Тина была права, говоря, что их матушка доберётся и до него, если она уже не начала. Он вспомнил её слова перед балом: «Криденс, ты очень красивый юноша и должен выбрать себе хорошую невесту. На балу будут много очаровательных девушек с большим наследством, ты ведь можешь выбрать кого-то из них, верно?» Конечно, он и не собирался её слушать и уж тем более следовать «советам». Криденс понимал стремление его матушки: она хотела для своих детей только лучшего, но в её понимании это «лучшее» можно добиться лишь выгодным и удачным браком. Но сам Криденс был категоричен. Он собирался, как и его отец, открыть свой бизнес или заняться торговлей, хоть чем-то, что бы приносило удовлетворение его совести. Ведь он вовсе не собирался всю жизнь жить за чужой счёт. Это было ниже его достоинства, и он глубоко презирал тех мужчин, которые так делали: жили на наследство жены.

***

Следующим утром после завтрака миссис Бэрбоун на всех парах помчалась к леди Паркинсон за всеми подробностями замужества мисс Фейз, а Куинни с Тиной в свою очередь отправились к леди Кинсберг, проведать её и её ребёнка, а заодно и обсудить свои женские глупости. Криденс снова остался один. Поэтому, зайдя в библиотеку отца и выбрав себе книгу, он спустился в гостиную, собираясь приятно провести утро за чтением. Так, зачитавшись, он терял счёт времени, поэтому оторвался он лишь тогда, когда почувствовал, как заныла его шея. Криденс повертел головой, пытаясь хоть немного размять затёкшие мышцы, и решил, что сейчас самое время для прогулки верхом. Скорость и свежий воздух всегда влияли на него самым благоприятным образом. К тому же вот-вот должны были вернуться его сестры с матушкой, поэтому нужно было срочно бежать подальше от дома и, без сомнения, принесенных ими сплетен. Поднявшись с дивана, Криденс уже было собрался покинуть гостиную, как дверь резко распахнулась, и в комнату вошел мистер Грейвс. От такой неожиданности Криденс с трудом удержал пощекотавший горло звук удивления. Он выпрямился, готовый ко всему, что предложит ему судьба, точнее, что скажет ему вошедший мужчина. Но Грейвс молчал. Он замер на пороге с неопределенным выражением на своём лице и не предпринимал абсолютно никаких действий. Криденс твердо решил, что первым ни в коем разе не заговорит, ведь не он же так бестактно и без всякого предупреждения ворвался в чужой дом. Все же вся эта ситуация не могла не напрягать. Застывший на пороге мистер Грейвс так и не издал ни звука, он лишь сверлил взглядом Криденса, будто хотел проделать в нем огромную дыру, и тому уже и впрямь начало казаться, что он чувствует, как острое лезвие вспарывает его плоть. Он почти физически ощущал на себе его взгляд. Наконец, спустя, кажется, целую вечность, мистер Грейвс, слегка встряхнув головой, словно решаясь на что-то, сделал шаг вперёд. Все в нем выдавало его нервозность и беспокойство. Криденс уже даже начал строить всяческие догадки, что могло бы вызвать такое волнение, но на ум ему не приходило ни одного разумного объяснения такого странного поведения.  — Я тщетно боролся. Это бесполезно, — внезапно сказал мистер Грейвс каким-то надломленным голосом, отчего Криденс вздрогнул. Потому что этот тон был совсем не похож на тот, которым он обычно говорил. Сейчас Грейвс был похож на человека, решившего бросить курить, но, случайно найдя у себя сигарету в кармане, он жадно крутит её в руках, думая, что она будет его последней. — Единственный способ избавиться от искушения — это поддаться ему. И с этими словами он стремительно подошёл вплотную к Криденсу, тут же беря его лицо обеими руками и судорожно втянув воздух, наклонился к нему, замирая в каких-то пару дюймов от губ. Криденс всем телом почувствовал эту одуряющую близость и инстинктивно прикрыл глаза, даже не задумываясь о своих действиях. Но в следующую секунду руки с его лица исчезли. Он открыл глаза и заметил перед собой полный испуга и ужаса взгляд самого мистера Грейвса. Тот резко выдохнул и ступил назад, а потом развернулся и чуть ли не выбежал из гостиной, оставляя Криденса в полном недоумении и глубочайшем смятении. Он так и замер посреди комнаты, растерянный и смущенный внезапно охватившим его волнением, омывшим изнутри все его тело. Все происходило так быстро и неожиданно, что Криденс не отдавал отчет своим действиям, ему даже казалось, что он наблюдает за всем этим со стороны, а не является частью происходящего. Тишина, наступившая после стремительного ухода Грейвса, казалась практически болезненной. Она оглушала и давила, не позволяя мыслям собраться в цепочку и наконец выстроить все происходящее воедино. Само осознание всего, что могло произойти, казалось ещё более беспощадным. Потому что, бесспорно, мистер Грейвс хотел поцеловать его. Он почти поцеловал его. И лишь от одной этой мысли тело охватывала лихорадочная дрожь, пульсирующая в губах и кончиках пальцев. Грейвс стоял так близко, что Криденс до сих пор чувствовал на своих губах его застывший выдох; щеки пылали огнём там, где были его ладони. Стук сердца оглушал, и, казалось, что голова вот-вот расколется напополам. Он судорожно выдохнул, пытаясь прийти в себя и успокоиться, обдумать произошедшее… Но самым ужасным было то, что Криденс, как бы ни пытался доказать обратное, ни тогда, ни сейчас не чувствовал и капли отвращения. Скорее он был зол. Зол на себя за то, что позволил себе податься мимолетной слабости тела — именно на его прихоти он и перекатил свою реакцию, — был зол на мистера Грейвса за то, что тот, ничегошеньки не объяснив, вот так вот просто ушёл, убежал… Хотя его можно было понять, ведь такое объяснить было бы очень непросто, а списать на что-то — невозможно. Но больше всего он злился на то, что тот так и не довёл задуманное до конца, и это пугало своей новизной. Потому что оно вызвало самые противоречивые чувства, чего никогда раньше не было. Криденс всегда гордился уверенностью и ясностью в своих суждениях и умением точно определять чувства, которые испытывал. Противоречивость была чужда ему. Но теперь, почувствовав её, он впервые растерялся, не зная, где теперь искать опору и от чего отталкиваться. Это были ранее неизведанные ощущения. Своим поступком мистер Грейвс задел самые потаенные струны души. Криденс смутно сознавал, что в нем просыпаются какие-то совсем новые мысли и чувства. Ему казалось, что они пришли вовсе не извне, а поднимались из глубины его существа, из самых скрытых уголков и трещин. Бесспорно, это был запрещённый манёвр, который повлиял на Криденса самым неожиданным образом. Конечно, он никак не поменял его мнение о самом мистере Грейвсе и его непростительном поведении и двуличности, но все же Криденс подметил, что что-то изменилось, вот только пока он никак не мог понять, в какую сторону произошли эти изменения.

***

Практически сразу после ухода Грейвса с прогулки вернулись Тина и Куинни. Они пришли сами, без маменьки, и, найдя в гостиной неподвижно стоящего и смотрящего в одну точку Криденса, весьма удивились и сказали, что столкнулись по дороге с мистером Грейвсом, который почему-то выглядел чем-то очень смущенным.  — Он бы и вовсе нас не заметил, если бы Куинни вдруг не вздумалось чихнуть, — возмутилась Тина, снимая с головы шляпку и поправляя чуть помявшееся на ней кружево.  — Я чихнула вовсе не для того, чтобы привлечь его внимание, — возразила Куинни. — Он заходил к нам, верно? Криденс соврал, что Грейвс приходил к отцу, но, снова не застав его дома, ушёл. По выражению лица обеих сестёр было видно, что они ни на йоту ему не поверили, но предпочли промолчать, за что Криденс был им весьма благодарен. Он явно бы не смог объяснить то, что здесь произошло, точнее могло произойти.

***

На следующий день стало известно, что мистер Грейвс внезапно уехал в Лондон по неотложным делам, что вызвало у самого Криденса лишь какое-то странное ощущение недомолвки и легкого разочарования. Такие новости преподнесла им утренняя записка из Хэтфилд-хауса, написанная одной из мисс Грейвс. В ней шла речь о том, что, к их огромному сожалению, на балу у них не было достаточно времени как следует пообщаться, поэтому они бы хотели исправить это чашечкой кофе через три дня, в пятницу. Так же записка уведомляла о том, что самого хозяина Хэтфилд-хауса не будет, так как вчера вечером у него возникли срочные дела в Лондоне, и этим утром он тут же покинул поместье, и никто не знает, как долго его не будет. Записка так и сквозила притворной любезностью и неприятной и довольно очевидной сухостью. Криденса вообще удивило, что их так внезапно пригласили «на чашечку кофе», ведь на балу их удостоили лишь холодным приветствием, придерживаясь чистой формальности — показателем сдержанности и тонким намёком на собственное превосходство. Но ни их маменька, ни его сестры в этом не нашли никакой подозрительности и с радостью написали ответ, не скупясь на щедрые слова благодарности за такое приятное предложение. Их семейное простодушие порой, как казалось Криденсу, мешало противиться таким «любезным» приемам и отказываться от них. И хотя миссис Бэрбоун была весьма раздосадована внезапным отъездом мистера Грейвса и тем, что они его не увидят в пятницу во время их визита (она даже какое-то время негодовала, выражая беспокойство, что если мистер Грейвс будет постоянно разрываться между поместьем и Лондоном, то в конечном итоге выберет Лондон, что никуда не годится) все же она была в самом лучшем расположении духа и во всю смаковала такое оказанное им внимание и честь. Криденс молчал, абсолютно не разделяя радости его матери и весёлости сестёр, которые, казалось, и вовсе позабыли о вчерашнем случае и о том состоянии, в котором они застали его в гостиной. Хотя это приносило облегчение, потому что спроси они его о том, что случилось на самом деле, он бы не смог выдавить из себя и слова. Но Криденс успокаивал себя тем, что до пятницы у него в запасе есть три дня, за которые ему необходимо хоть попытаться привести свои мысли в порядок, так как с таким внутренним хаосом и настолько смешанными эмоциями было довольно опасно оказаться наедине с проницательными и слишком любопытными сёстрами мистера Грейвса.