Глава V
4 февраля 2017 г., 17:04
Неделя прошла быстро, так как была наполнена предпоездочными подготовками, хлопотами и возбужденными разговорами о красотах севера Англии и его благоприятного воздуха. Восхищенные и довольные возгласы миссис Бэрбоун не утихали ни на секунду, а сама она пребывала в прекраснейшем расположении духа, отчего была еще несноснее и несдержаннее, чем обычно.
На следующий же день после визита в Хэтфилд, она, с самого утра распорядившись о необходимых вещах, которые нужно взять с собой в Одли Энд, и приказав гувернантке помочь девочкам привести их в порядок, отправилась к миссис Паркинсон, чтобы похвалиться невероятной удачей, вдруг снизошедшей на неё несчастную и пославшей столь удивительного и великодушного джентльмена с севера.
Куинни и Тина были, возможно, не столь взбудоражены будущей поездкой, как их дражайшая матушка, но все же они тоже с нетерпением ждали понедельника. К довольно большому разочарованию Криденса, они приняли предложение Грейвса погостить неделю в Одли Энде как данность, так, словно ничего другого и не ожидали. Это немного обидело его, ведь кто-кто, а они-то должны были понять всю щекотливость и странность такого приглашения, а не отдаваться чувству бездумного счастья и радости, которую ничто не может смутить.
— Криденс, перестань во всем видеть лишь подвох, — с явным упреком в голосе сказала ему тогда Тина, подшивая кружево на воротнике легкого персикового платья для сна и чуть щурясь от яркого солнечного света, лившегося из открытого настежь окна гостиной. — Если я полагаю, что мой сосед непорядочен, и отношусь к нему с недоверием, он и будет таким по моей вине. Так что заканчивай ерничать, Криденс. Мистер Грейвс и его милые сестры просто пригласили нас отгостить у себя. Что в этом плохого? К тому же они оказались очень приятными и интересными людьми, а с сестрами мистера Грейвса мы так восхитительно поговорили, когда были у них в гостях!
Криденс промолчал, лишь фыркнул на её слова, не желая начинать перепалку и доказывать свою правоту. Пусть думают, что хотят. Пусть тешатся своими иллюзиями насчет доброты сестер Грейвса и бескорыстности их брата. Он на это не поведется.
Но в ночь перед поездкой в Одли Энд Криденс не мог сомкнуть глаз. Его голова гудела от мыслей, молниеносно сменявших друг друга, резко перескакивающих из одной крайности в другую, из одного воспоминания в другое, заставляя хмуриться и словно при мигрени тереть пальцами ноющие виски; его щеки пылали, а на лбу выступила испарина. Криденс глубоко вдохнул через зубы, чувствуя охватившее все его существо смятение, которое жаром омывало его тело и жгло кожу. Комната казалась душной, простыни тяжёлыми, а гул сердца отдавал пульсацией в ушах и сотрясал грудь. Ему необходим был свежий воздух, иначе он задохнётся под наплывом собственных мыслей и тревог. Поднявшись с постели, Криденс медленно, стараясь не делать резких движений, накинул на плечи халат из тонкого хлопка, подошёл к окну, расположенному как раз напротив его кровати, и, отодвинув в сторону ажурные занавески, открыл створки, которые жалобно скрипнули в тишине комнаты. В легкие тут же хлынула ночная прохлада, и Криденс прикрыл глаза, ощущая, как потихоньку остывает его кожа, а мысли становятся на свои места, лениво ворочась в голове.
Было очень раннее утро. Настолько ранее, что рассвет ещё лежал где-то за верхушками далеких елей, а на черноте неба ярко блестели точечки звезд. Тишина казалась оглушающей, неестественной и почти ощутимой. Криденс окинул взглядом смутные очертания еле заметных в свете серебристой луны шпилей деревьев, усыпанных холодным блеском ночи, и вздохнул, чувствуя ноющую где-то под рёбрами неизбежность и даже некую обреченность, на какую подписала его и его сестёр мать, дав согласие мистеру Грейвсу.
Криденс откровенно не понимал, зачем и, главное, почему мистер Грейвс так внезапно пригласил их к себе в Одли Энд — в родовое поместье Грейвсов, исток их родословной. Да он вообще не понимал его действий, которые не поддавались никакой логике и из которых никак не удавалось извлечь нормальное объяснение происходящего. Из слов самого Грейвса оказалось, что в первую же их встречу он проверял его, специально подстроив и разыграв неприятную ситуацию с его семьёй. Это был его план, план моментального знакомства с человеком с негативной стороны и мгновенная проверка его умения оставаться учтивым и благородным в самых неожиданных ситуациях.
Значит, где взять гарантии, что его приглашение тоже не было очередной проверкой? Если это так, то Криденс уверен, что благодаря их матушке и её навязчивой и безумной идее замужества её дочерей, они полностью её провалили. Но что если это всего лишь его очередная прихоть или щедрая сторона характера, вызванная гордостью? Ведь почти все его поступки проистекают из неё. Она сближала его с добродетелями больше иных его чувств, заставляла быть щедрым и великодушным, тратить деньги, щеголять гостеприимством, помогать арендаторам и смягчать нужду бедняков. Фамильная гордость и сыновняя гордость — насколько Криденс знал, тот очень гордился своим отцом — понуждают его к этому. Не опозорить свой род, не показать отсутствие похвальных качеств — поистине могучая побудительная причина.
Поэтому вполне возможно, что это приглашение было актом благотворительности, и эта мысль оскорбляла Криденса, выводила из себя, он считал, что благотворительность — это милостыня, неравенство, освященное милосердием. Его семья в этом не нуждается.
Обнадеживало лишь то, что это, в принципе, не могло быть правдой. Здесь нет никакой выгоды для самого Грейвса. Обычно люди занимаются благотворительностью для того, чтобы доказать кому-то или самому себе, что они щедры, самодостаточны и думают о ближних, и делают они это открыто, так открыто, чтобы сумма, вложенная ими в постройку какой-то школы для детей из необеспеченных семей, блистала на первой полосе утренней газеты, которую подаст им слуга за завтраком и от которой на их губах появится довольная улыбка. Вполне возможно, что Грейвс тоже был таким: тешил свое самолюбие, надевая маску благодетеля. Но не в этом случае. Ведь о таком его, безусловно, щедром жесте не узнает никто, никто не отдаст ему должное, кроме, пожалуй, лишь их самих. Хотя, если бы это вдруг оказалось правдой, Криденс бы абсолютно пересмотрел свои взгляды на богатых людей и даже зауважал мистера Грейвса.
«Воистину благие дела творятся негласно», — любил говорить мистер Бэрбоун, и эта истина твердо укоренилась в сознании самого Криденса. Именно поэтому он практически не допускал мысли, что это приглашение может быть дружеским, что сделал мистер Грейвс это только из чистых и искренних побуждений понравиться. Потому что уж слишком это было бы просто для него, а там, где это «просто», нужно готовиться к неожиданностям.
Все это сбивало с толку, и сейчас Криденс был смущён и растерян собственной неуверенностью. Мнение, чётко сложившееся при первой встрече — признаться, довольно нелестное мнение — пошатнулось. Чем ближе он узнавал мистера Грейвса, тем сильнее и неуклоннее начало меняться его представление о нём, парадоксальным образом становясь всё более и более неопределённым и очень размытым. Каким-то образом высокомерие и гордость сочетались в нем с учтивостью и вежливостью, которые, причем, теперь вовсе не казались такими напускными и фальшивыми, какими они были сначала. К тому же Криденс нашёл его вполне интересным собеседником после их небольшой беседы в саду у пруда. И это поистине ужасно! Найти человека приятным после того, как решил его ненавидеть.
Поэтому после долгих раздумий Криденс сделал заключение, что будет относиться к нему так, как того будет заслуживать своим поведением сам Грейвс, а значит, если тот будет продолжать в меру любезничать и быть вполне нормальным молодым человеком без своих эгоцентричных и высокомерных замашек, какими он злоупотреблял при первой встрече и на балу, он будет с такой же учтивостью и вежливостью относиться к нему.
Хотя, если подумать, самым большим несчастьем была вовсе не его появляющаяся приязнь, а то, что он позволил себе думать о нем в другом ключе, вовсе не так, как о знакомом или друге; так, как мужчина не должен думать о другом мужчине. Это осознание сводило с ума и лишало душевного спокойствия. Оно омывало тело будоражащим жаром, и от одной лишь мысли о том, что могло бы произойти тогда в гостиной, о том, как близко они сидели в саду у озера, его щеки заливала густая краска, а внутри что-то неустанно тянуло и томило.
Криденс помотал головой, будто пытаясь вытряхнуть из неё неуместные и позорные мысли и желания. То, что он испытывал по отношению к мистеру Грейвсу, было ничем иным, как обычным равнодушием и, возможно, смятением, которое временами сменялась на легкую симпатию. И все. Больше ничего и быть не могло! Во всяком случае, не должно.
Но было и еще одно немаловажное чувство, очень скользкое и довольно неприятное, прекрасно отрезвляющее и диссонирующие с другими, более приятными. Чувство недоверия — так и не исчезнувший остаток его предвзятого суждения о богатых людях, невзирая на то, что чувство отвращения и острая неприязнь, которые он испытывал к нему сначала, полностью истощились.
Это недоверие оказалось мучительнее всего! Из всех человеческих чувств именно оно самое предательское по своему воздействию и самое коварное в своих проявлениях; его труднее всего побороть благородной натуре. Ведь, когда возникает недоверие, все кажется сомнительным. То, что раньше виделось безобидным, приобретает оттенок вины; под влиянием страха и подозрительности любое слово и любой поступок представляются в искаженном виде. И, перебирая события в голове, Криденс просто не знал, чему верить. Он был искренен с Грейвсом, говорил то, что думает, и поэтому он тогда на пруду открыто сказал Грейвсу, что ему кажется, что с настроением у него меняется и сама личность. Быть может, это вовсе не из-за настроения или гордости, а из-за чего-то совсем иного, того, что каким-то образом имеет над ним большую власть, заставляя каждый раз надевать разные маски.
Криденс не любил находиться в неведении и не знать, чего ожидать.
Он вспомнил бал и то, как надменно вели себя его сестры, то, каким неприветливым казался и он сам, но потом словно что-то изменилось и за этим последовало приглашение на кофе в Хэтфилд, а потом и в Одли Энд! Разве это не подозрительно?
Все его мелкие страхи и подозрения слились в одно огромное дурное предчувствие.
Ему внезапно пришли на ум слова отца, сказанные еще в первый день его знакомства с мистером Грейвсом в гостиной, — слова о каких-то делах. Потому что потом эти же «дела» фигурировали еще в нескольких их встречах. Самая последняя, к примеру, произошла через два дня после их визита на кофе в Хэтфилд-хаус. Грейвс тогда целых два часа просидел с мистером Бэрбоуном в его кабинете, а вышел с целой кипой каких-то документов и усталым, но довольным взглядом. Что это были за бумаги Криденс так и не узнал, а отец не спешил рассказывать, поэтому он решил пока пустить хотя бы это на самотек, надеясь, что со временем все равно что-нибудь да выяснит.
На востоке вспыхнуло красной полосой небо. Казалось, что там раскололась темнота, сплетшая горизонт и небеса в единое черное полотно, усыпанное бисером звезд, и из распаленной расщелины медленно начал просачиваться диск солнца. Воздух посвежел и наполнился утренней влажностью, от которой волосы упрямо вились и лезли в глаза. Холод покалывал открытые участки кожи, отчего Криденс вздрогнул, сильнее укутываясь в свой халат и отчаянно желая, чтобы этот день никогда не наступал.
***
Карету подали как раз тогда, когда, позавтракав, семья Бэрбоунов устроилась в гостиной. Миссис Бэрбоун раздавала своим дочерям напутственные, щедрые указания, как нужно себя вести в компании джентльменов, не скупясь на вульгарные советы и остроты флирта, ничуть не стесняясь присутствия своего супруга и Криденса, каким такие подробности слышать было вовсе не обязательно. Мистер Бэрбоун молчал, лишь изредка весело поглядывал на свою жену, а потом поворачивался к Криденсу и подмигивал, мол: «Чего только не придумают незамужние женщины и к каким хитростям не постыдятся прибегнуть, лишь бы выйти замуж». Когда на улице послышались сбивчивый стук копыт и поскрипывание колес экипажа, все как по команде повскакивали на ноги, и начались последние хлопоты. По дому то и дело разносились взволнованные оклики миссис Бэрбоун, которая боялась, чтобы её девочки не забыли ничего из вещей туалета и все правильно упаковали, торопливый топот ног гувернантки, шорох ткани и скрип половиц. Наконец, собрав все чемоданы и коробки с шляпами воедино и погрузив их в карету, все начали прощаться друг с другом. Миссис Бэрбоун чуть не плакала то ли от нежелания расставаться, то ли от неописуемой радости от перспективы удачного замужества своих девочек — на меньшее она и не рассчитывала, — то и дело её рука взлетала в воздух с кружевным платком и смахивала невидимые слезы. Её супруг был более скуп на проявление столь бурных эмоций, он лишь весело усмехнулся, по очереди поцеловав в щеку Тину и Куинни и приобняв Криденса, пожелал им счастливой дороги и посоветовал ни в коем случае не следовать советам их матушки, которыми та раскидывалась пару минут назад в гостиной. За это мистер Бэрбоун получил полный недовольства и глубокого оскорбления взгляд жены и звонкий смех Куинни. Когда прощальные слова и напутствия приутихли и компания молодых людей уселась в карету, хлопнув дверцей, экипаж тронулся в путь. На самом деле изначально план состоял в том, чтобы Бэрбоуны поехали вместе с Грейвсами на двух каретах, но в последнем письме сестер, которое пришло на днях, шла речь про то, что их брат с сёстрами решил отправиться не в понедельник, как договаривались, а в субботу, чтобы приехать первыми и приготовить поместье к приему гостей. Это немного расстроило миссис Бэрбоун, которая лелеяла мысль о том, что её девочки проведут целый день в дороге в такой компании, и она ещё долго разочарованно вздыхала и что-то бурчала себе под нос. Криденс счёл такое решение Грейвса вполне себе правильным, но все же где-то на закромах его сознания, где теплилась мысль о возможности узнать мистера Грейвса получше, пробежал холодок горечи, который Криденс предпочёл не заметить и не зацикливаться на нем, потому что у него появилась более приятная истома ожидания, на какое-то время потупившая былые тревоги и подозрения. За окном поскрипывающего и качающегося из стороны в сторону экипажа мелькал и неуклонно менялся пейзаж. Аккуратные пашни с редкими фермерскими домиками, укутанные живой изгородью и плодородными деревцами, постепенно сменялись дикими лугами, только-только начинающими буйствовать разнообразием цветов и запахов. Невысокие холмы с одинокими полосами леса становились все круче и больше, рассыпаясь изогнутыми линиями аж до самого горизонта, сколько охватывал взгляд. «Благо хоть погода не подвела», — думал Криденс, разглядывая затерянные в сочной траве звездочки одуванчиков и еле заметные сине-фиолетовые пятнышки незабудок. В Ройстоне, расположенном как раз на границе Хартфордшира и Кембриджшира, они остановились, чтобы поменять коней и отобедать в местном ресторанчике с облезлой позолотой на вывеске и скрипучими дверями с разноцветным витражом. Кое-как перекусив грибным супом, который подала молодая девушка в белом фартуке, повязанном на темно-зеленую, испачканную в муке юбку, и выпив горького кофе с вишневой шарлоткой, Бэрбоуны продолжили путь. — А вот я завидую путешественникам, — мечтательно заявила Куинни после того, как они выехали за пределы города и двинулись на север по посыпанной мелкими камешками дороге. Внутри карета была обита бордовым бархатом, что хорошо сочетался с чёрным деревом, из которого и была сделана коляска. На окнах висели занавески кофейного цвета, предназначенные укрывать пассажиров от ярких лучей солнца. Но сейчас они были отодвинуты в стороны и перевязаны золотистой лентой, так как солнца хотелось куда больше, чем создающегося ими полумрака. Куинни с восторгом наблюдала за открывающимися перед ними весенними видами, и нежные лучи солнца мягким блеском ложились на её румяные щеки и рыжеватые волосы, заплетались в кружево её шляпки на голове. Её руки были сложены на коленях, а пальцы медленно перебирали ткань платья. Она выглядела еще более юной, наполненной неиссякаемой энергией и веселостью. — Жизнь во время путешествия — это мечта в чистом виде! Каждый день новые пейзажи, места, лица, невозможно впасть в тоску и уныние, когда все вокруг манит взгляд и разжигает интерес. Только сейчас я поняла, как скучала дома. Вот бы так ехать и ехать и никогда не останавливаться! — Осторожнее с желаниями, Куинни, — назидательно сказал Криденс, усмехнувшись, заметив проскользнувшую по лицу сестры тень недовольства, — они имеют вполне себе неприятное свойство сбываться. Тина бросила на него хитрый взгляд и подмигнула сестре. — Послушай нашего дорогого Криденса, Куинни, у него неисчерпаемый запас жизненной мудрости, которым он так щедро делится с не знающими ни жизни, ни мира нами, — улыбнулась она, а потом серьезным тоном, но с проскальзывающими нотками веселья обратилась уже к самому Криденсу. — Что, позволь узнать, подпитывает твои суждения? Уж не собственный ли опыт? Оторвавшись от созерцания удивительных видов, Криденс нарочито громко вздохнул и укоризненно взглянул на обеих сестер, которые с нескрываемым любопытством неотрывно смотрели на него, ожидая, что тот скажет. — Разум и наблюдательность — залог опытности, — отчеканил он, с наигранной гордостью вскинув голову, и все трое звонко засмеялись, снова утыкаясь в пронизанный солнцем и покачивающийся за окном мир.***
Так как поместье Одли Энд находилось в двенадцати милях на востоке от Ноттингема, они должны были прибыть на место лишь после обеда следующего дня, если их ничего не задержит в дороге, конечно. Проехав еще два часа по Кембриджскому графству, пересекая живописные долины с серебристыми водами далеких озер, экипаж резко свернул на северо-запад, огибая леса Тетфорда и мчась по границе Ратленда и Питерборо. На ночлег Бэрбоуны остановились в каком-то безымянном городке Ратленда в придорожном отеле почти что на окраине этого поселения. Предложенные им комнаты были холодными и никак не гостеприимными. Кровать со смятыми простынями, прикроватная тумбочка, небольшой темно-коричневый комод на округлых ножках возле сквозившего окна и длинный узкий шкаф с резными дверцами по углам, — вот и вся роскошь, которой пришлось довольствоваться, но никто не сказал и слова против, так как для одной ночи такие апартаменты были более чем пригодны. Из-за того, что приехали они довольно поздно, хозяин, рассыпаясь в извинениях за неудобство, заверил их, что завтра им подадут завтрак в комнаты, если они того пожелают, но сегодня еды нет, так как кухарка уже отправилась домой, а предлагать объедки посетителям — правило плохого тона. Поэтому, съев остатки прихваченной еще в Ройстоне еды, Криденс с сестрами разбрелись по комнатам и улеглись спать. Ни холод, ни неудобства матрасов, ни гуляющие по полу сквозняки, — ничего не помешало усталым с дороги путникам быстро и крепко заснуть.***
Как и предполагалось к обеду следующего дня они уже подъезжали к Одли Энду. Криденс чувствовал такое нетерпение увидеть родовой дом Грейвсов, что еле спокойно сидел на месте, постоянно ерзая и высовываясь из открытого окна, чтобы ничего не упустить из виду. Путь тянулся мимо поросших лесами низких холмов и поэтому, когда, свернув, экипаж резко выехал на ровно очерченную дорогу, в конце которой мелькнул угол здания, Криденс не смог сдержать удивленный вздох. Деревья расступились, открывая довольно большое озеро, окольцованное постриженным лугом с витиеватым узором цветов и низких декоративных кустиков шиповника, в конце которого маячило и само поместье. За ним раскинулся огромный парк, скрывающий в себе часть здания, поэтому с первого взгляда не удавалось оценить размеры дома, но, судя по переднему фасаду, они были довольно впечатляющими. Само поместье удивительно гармонично вписывалось в окружающую его среду, так, словно изначально было создано под эти места самой природой, а не руками человека. Оно, бесспорно, было красивее и роскошнее Хэтфилд-хауса. Сделанное в якобинском стиле — смесь пуританского, сдержанного и массивного, с итальянским палладианским влиянием прибавляющем «вольнодумные» новшества, такие как пилястры, полукруглые арки, скульптурные медальоны и плоские крыши с балюстрадами — поместье казалось почти необычным. В нем ощущался превосходный вкус и впечатляющее мастерство его создателей, чувствовались родовые манеры Грейвсов: гордость, уверенность, изящество и грация. Время лишь усилило этот эффект, вьюном цепляясь за каменные стены и лепнину на окнах, под крышей и на дугах арок. Одли Энд понравился Криденсу больше, чем Хэтфилд-хаус, в особенности не так своей красотой и великолепием, как атмосферой, источаемой его окрестностями. Все вокруг казалось каким-то родным и приветливым. Возможно, это была лишь игра света и ясного неба, но у него даже на мгновение появилось чувство, будто он вернулся домой. Криденс поспешил избавиться от этого весьма неуместного ощущения, списывая его на мимолетное восхищение очарованием новых мест. Усталые кони ступали тяжело, медленно таща за собой карету, что поскрипывала и пошатывалась из стороны в сторону. Еще на подъезде к главному входу Криденс заметил, как из дома им навстречу вышли две девушки, бесспорно сами сестры Грейвса, джентльмен в лице мистера Грейвса и пара слуг. Экипаж остановился у одного из двух передних подъездов, увенчанных двумя колоннами и облицованных плитами полированного мрамора с резными вставками. Тина и Куинни счастливо заулыбались и кивнули обеим сестрам, которые приветствовали их с живейшей радостью, так несвойственной им. Криденс тоже улыбнулся, вежливо отвечая на расспросы о здравии родителей, дороге и о степени их усталости. Грейвс был как всегда учтив и сдержанно приятен, но Криденсу показалось, что он был более расслаблен, чем обычно: черты его лица сквозили искренней радостью, а в движениях рук не чувствовалась его обычная скованность и скупость. Затем, удовлетворив любопытство или даже скорее церемонную любезность, без дальнейших проволочек они были проведены в дом. Распорядившись, чтобы вещи прибывших доставили в отведенные им комнаты, мистер Грейвс, памятуя о том, что гости приехали издалека, а значит, устали с дороги, предложил им показать их комнаты, чтобы те смогли переодеться и отдохнуть. Внутри поместье ничуть не уступало внешнему великолепию. Следуя за Грейвсом и его сестрами, Криденс активно вертел головой в разные стороны, жадно рассматривая каждую открывшуюся перед ним комнату, пытаясь не упустить ни одной детали и успеть насладиться искусной роскошью и неимоверной красотой вкуса. Каждое увиденное им помещение было по-своему уникально, не похоже на предыдущее, но и каким-то образом не выделялось на общем фоне. Все смотрелось гармонично: начиная с тяжелых портьер на больших окнах и заканчивая легкими хрустальными люстрами, свисающими с высоких потолков. Пройдя по длинному коридору, мимо нескольких гостиных, которые служили скорее для чаепития и светских бесед, чем для балов и больших приемов, они оказались у подножия мраморной лестницы, ведущей на второй этаж южного крыла к жилым помещениям. — Здесь находятся комнаты только для гостей, — осведомила их одна мисс Грейвс, легким взмахом руки очертив коридор второго этажа, куда они молча поднялись. — Хозяйские спальни находятся в западном крыле. Если вы захотите, позже мы проведем вам полную экскурсию по дому. Тут действительно есть на что посмотреть, даже несмотря на то, что наш братец успел похозяйничать здесь и попередвигать мебель в комнатах, — Она мягко усмехнулась и уверенно шагнула к одной из дверей, отпирая словно из ниоткуда появившемся в её пальцах ключом. — Прошу, проходите. Это будет твоя комната, Куинни. Спальня Куинни, как и остальные две спальни — Тины и Криденса — оказалась довольно большой и удивительно светлой. Посредине стояла широкая кровать с балдахином из парчи, напротив неё располагался туалетный столик с огромным зеркалом в оправе из слоновой кости, а в углу стоял платяной шкаф, расписанный позолоченными узорами цветов. На окнах, выходящих в сад, висели тонкие занавески с витиеватым сплетением ниток, а на полу лежал большой персидский ковер. Обитые шелком стены придавали всему интерьеру мягкости, уюта и какой-то теплоты и легкости. Не было ощущения лишней роскоши и вычурности, какими обычно славились поместья высокопоставленных в обществе особ — любителей похвалиться количеством дорогих вещей в комнате. Тут все было изящным и подобранным с большой осторожностью и щепетильностью, все имело свое законное место. — Я покажу вам вашу комнату, — сказал мистер Грейвс Криденсу после того, как они, зайдя во временную спальню Куинни, насладились её красотой, открыто выразив все свое восхищение. Одна из его сестер вызвалась провести Тину в её покои и все ей там показать, но Куинни довольно робко заявила, что тоже хотела бы взглянуть на отведенную сестре комнату, поэтому они все вместе отправились на выход и разделились — дамы пошли в одну сторону, а молодые люди в другую. Комната Криденса находилась на противоположном конце коридора за массивной дверью. Она была так же просторна, как и спальня Куинни, и имела практически такие же элементы мебели, за исключением, пожалуй, лишь туалетного столика; здесь вместо него стояло одно зеркало на весь рост. Из-за задернутых пурпурных штор внутри было довольно сумрачно, отчего блестящие предметы интерьера переливались медным, почти янтарным блеском, играя на стенах и потолке. Войдя в комнату и осмотревшись по сторонам, Криденс немного смутился, натыкаясь взглядом на аккуратно заправленную слугами кровать, помня о зашедшем следом за ним и замершем за его спиной мистере Грейвсе, но, сглотнув, он попытался как можно быстрее отмести подобные мысли до того, как его щеки зальет краска румянца. Тишина, воцарившаяся между ними после того, как Криденс осмотрел свою комнату, казалась довольно неловкой и даже смущающей. Ведь они были одни посредине спальни, и Криденс усиленно думал, чем себя занять, чтобы перестать чувствовать себя так неуместно. Ему казалось, что он весь стал каким-то неуклюжим и несуразным в этом давящем молчании и блике золота на изголовье кровати. — У вас очень красивый дом, мистер Грейвс, — пытаясь придать тону как можно больше невозмутимости и спокойствия, сказал Криденс, но голос все же его подвел, чуть дрогнув на обращении. Грейвс этой дрожи не заметил или же сделал вид, что не заметил. Он лишь слегка улыбнулся правым уголком губ и дружелюбно наклонил голову. В прозрачной темноте его глаза завораживающе блестели, ловя слабые лучи солнца, пробивающиеся сквозь плотную ткань штор. — Мне очень приятно, что вам он пришелся по вкусу. Поверьте, не каждый может оценить истинное великолепие. — Вы, я вижу, очень гордитесь своим имением? — тут же нашелся Криденс, почувствовав себя более уверенно. — Нисколько, — пожал плечами мистер Грейвс, чуть небрежно поправляя манжет сюртука. — Во мне только есть глубокое уважение к этому месту и больше ничего. Необязательно любить кого-то или что-то, чтобы быть привязанным к нему, ведь так? — Значит, вы привязаны к этому поместью? — Полагаю, как любой другой ребенок к отчему дому. Тут за дверью послышались шаги, сопровождаемые тихим шуршанием подола платья, и заливистый смех — посмотрев апартаменты, девушки видимо решили, что отдохнуть можно и за чашечкой ароматного кофе в гостиной и не менее приятными беседами, поэтому возвращались на лестничную площадку. Словно опомнившись от чего-то, Грейвс резко выпрямился, немного нервно проведя рукой по волосам, и, бегло окинув взглядом Криденса, отвёл глаза в сторону, вперившись в мутный отблеск солнца на пустом канделябре, стоящем на комоде. — Пожалуй, оставлю вас наедине с собой. Вы проделали долгий путь сюда и нуждаетесь в отдыхе и спокойствии. Если захотите, позже вы можете присоединиться к нам в гостиной на первом этаже. Так что пока располагайтесь и чувствуйте себя как дома. Криденс рассеянно кивнул, пытаясь поймать взгляд Грейвса, который как назло смотрел куда угодно, но только не на него. И когда ему это наконец удалось, он еле сдержал пробежавшую по коже дрожь восхищения и практически благоговения. В полумраке комнаты мистер Грейвс казался почти потусторонним; его тёмный силуэт чётко выделялся на фоне бледных стен, создавая поразительный, пугающий и одновременно завораживающий контраст цветов. Из острых линий его плеч сочились сила и грация, которые притягивали взгляд и которыми невозможно было насладиться и насытиться. Но Криденс также заметил, что его глаза, несмотря на живость тела, были уставшими и грустными, а в уголках губ собралась горечь. Он почувствовал, как болезненно сжалась его грудь и что-то отчаянно заныло за кромкой рёбер. Грейвс снова о чём-то умалчивал, снова и снова они делали шаг назад и возвращались к сухой учтивости этикета. Криденс гулко сглотнул, пытаясь унять зарождавшееся раздражение. Все его слова имеют одну цель — скрыть то, что он думает на самом деле. Кинув ещё один опустевший взгляд на Криденса, мистер Грейвс уже было развернулся к двери, чтобы покинуть комнату, но тут вдруг замер и, резко повернув голову, промолвил абсолютно лишенным эмоций, хрипловатым голосом: — Я рад, что вы здесь. И с этим он быстро вышел, оставляя за собой шлейф мускусных духов и глухую тишину, застывшую в блеклой полоске света на полу и на циферблате больших часов из золоченой бронзы, стоявших рядом с канделябрами на комоде.***
Переодевшись в более легкую одежду и попив воды из графина, Криденс спустился в гостиную, где нашёл своих сестёр в компании сестер Грейвса и их брата. Они о чём-то говорили, то и дело смеясь и шутя. По правде говоря, это немного напрягло Криденса, его подозрительность никуда не делась — лишь сильнее обострилась при виде таких «дружеских» посиделок. Он улыбнулся, пытаясь выглядеть спокойным и расслабленным наперекор внутреннему абсолютно противоположному состоянию. Грейвс выглядел точно таким, как и при сегодняшней встрече, когда они только приехали, возможно, лишь чуть более рассеянным и немного отрешённым. Он практически все время молчал, лишь изредка для вида кивал и вставлял комментарии. В принципе неудивительно, что никто не заметил его состояния, ведь оно было очень похоже на его обычное поведение, только в этом случае, пожалуй, ещё не хватало горделивого взгляда и напыщенности в позе. На ужин они перешли в столовую, где располагался большой шкаф с фарфоровым сервизом и витражной росписью на окнах. Усталость взяла своё, поэтому после отличного ужина, состоящего из трёх сменных блюд и десерта, Криденс с Тиной и Куинни поднялись к себе наверх. Мягкость простыней вобрала в себя все накануне волновавшие Криденса мысли, поэтому он уснул, как только голова коснулась подушки, и крепко спал до самого утра.***
Спустившись в столовую на следующее утро, Криденс обнаружил лишь двоих слуг, накрывавших на стол, и стоящего возле одного из окон мистера Грейвса. Он даже сперва не заметил его, захваченный красотой утреннего поместья, но, увидав стройную фигуру у окна, на мгновение замер у входа, не в силах оторвать взгляд от точеного профиля, обрамлённого утренней позолотой света, оставляющего на коже нежный отблеск и сглаживающего острые линии. Грейвс был действительно красив, он завораживал, таил в себе какое-то очарование и таинственность, которая отличала его от остальных и притягивала взгляды. Опомнившись и вспомнив, для чего пришел, Криденс уверенно шагнул в комнату, все так же не отрывая глаз от мистера Грейвса. Сам он был отдохнувшим и бодрым, из черт его лица исчезли следы вчерашней растерянности и смятения, уступив перед натиском его природной весёлости и уверенности, поэтому он практически не ощущал той неловкости, которая обычно волновала его, когда он невольно засматривался на Грейвса. — Доброе утро, сэр, — громко поздоровался Криденс, заметив, как дрогнул мистер Грейвс от неожиданности. — Простите, я напугал вас. — Не стоит, я просто слишком задумался и не услышал, как вы зашли, — мягко сказал Грейвс, отходя от окна и останавливаясь напротив Криденса. — Как вам спалось? Отдохнули? Если есть что-то, что бы вы хотели поменять или если вам что-то нужно, не стесняйтесь сказать об этом мне или попросить прислугу. Они все к вашим услугам. — Спасибо, но, уверяю вас, я давно так чудно не спал, как сегодня, — вежливо ответил Криденс, внимательно смотря на Грейвса. Тот снова отвернулся к окну, задумчиво вглядываясь в раскинувшийся перед ним пейзаж. «Хорошо» прозвучало слишком тихо, чтобы быть уверенным, что это не было плодом фантазии. Окна столовой выходили на внутреннюю сторону сада, который потом плавно переходил в целый парк с дикими и нетронутыми уголками первобытной природы, затерявшимися в его глубинах. С места, где стоял Криденс, был виден куст ракитника — его золотые и душистые, как мед, цветы жарко пылали на солнце, а трепещущие ветви гнулись под тяжестью соцветий. В комнате повисла короткая пауза, нарушаемая лишь тихим звоном посуды, шорохом скатерти и шагами слуг, накрывающих на стол. Утреннее солнце сочилось в открытые настежь окна, скользя по гладким бокам кружек и графинов, стоящих на столе, и отбиваясь бликами на потолок, а лёгкий ветер наполнял помещение пьянящим ароматом сирени, волнуя тонкие занавески. — Чем, позвольте узнать, вы собираетесь занять себя после завтрака? — полюбопытствовал Криденс, невесомо касаясь пальцами угла стола и любуясь белизной блюдечек, аккуратно выуженных из серванта и выставленных на стол в честь приезда гостей. — Ни за что не поверю, что вы любите коротать время за книгами, когда погода благоволит хотя бы прогулке. Осмелюсь сказать, что вы вовсе не похожи на домоседа. — Я вижу, мне придётся отдать должное вашей проницательности, — Грейвс оторвался от окна и повернулся на звук голоса, в его взгляде мелькнуло что-то очень похожее на азарт, и Криденс усмехнулся, радуясь, что не только у него, по-видимому, сегодня хорошее расположение духа. — Неужто вы не привыкли к этому? — игриво спросил он, изогнув правую бровь и тщетно пытаясь вытеснить из головы навязчивую мысль о том, насколько все это смахивает на флирт. — Вас не так уж трудно раскусить, мистер Грейвс. — Неужели? Полагаю, вам просто повезло. — Или же вы просто плохо скрываетесь, а может — вовсе даже и не пытаетесь. — С чего бы мне от вас прятаться? — насмешливо спросил Грейвс, всем своим видом показывая, как его забавляет этот разговор. — У каждого есть пороки, которые так или иначе не хочется показывать другим, — спокойно ответил Криденс, удивляясь, как быстро они подступили к тонкой грани между игривостью и серьезностью. — И много у вас их? — Предостаточно. — Вы слишком откровенны. Криденс растянул губы в улыбке. — Слишком откровенные слова несколько приглушают серьезность, не так ли? — Чрезмерная откровенность столь же неприлична, как и совершенная нагота, — твёрдо отчеканил Грейвс, и Криденсу даже на мгновение показалось, что эта тема задела его за живое, но эта мысль так же быстро исчезла, как и появилась, когда он заметил чуть подрагивающие уголки его губ. — Она слишком похожа на вульгарность и даже, не постесняюсь сказать, на грубость. — Вы порицаете меня? — Ни в коем разе! Ваша прямота и честность просто сбивают меня с толку и абсолютно обезоруживают. Бесспорно, Грейвс лишь развлекался, не более. И, что самое главное, он, Криденс, не имел ничего против. Ему скорее даже нравилась эта на первый взгляд самая простая беседа, которая на самом деле была сплошь пропитана тщательно скрываемым весельем и нежеланием называть все своими именами. — Прямолинейность — самый быстрый способ избавиться от проблемы, — пылко проговорил Криденс, бросая на Грейвса пронзительный взгляд. — Лучше признаться в своей небезупречности, чем жить в самообмане. Разве вы со мною не согласны? — Возможно, но иногда лучше поверить в правдивость иллюзии, чем узнать истинность того, что за ней скрыто, — парировал Грейвс. — Поэтому люди ищут не истину, а иллюзию, с которой они могут спокойно жить. — Красивыми словами маскировать некрасивую ложь? Слишком тривиально, вам так не кажется? Грейвс чуть усмехнулся и ступил шаг вперёд, опираясь рукой на стол. Слуги закончили с сервировкой и покинули помещение, поэтому сейчас они были одни. — Искренность всегда неуклюжа, — небрежно бросил он, вперивши взгляд куда-то за спину Криденса. — Я вижу, вы сторонник лжи, — покачал головой Криденс, чуть насмешливо заглядывая в глаза Грейвса. — Отнюдь, скорее я сторонник того обмана, при котором говорят правду таким образом, что в неё невозможно поверить. — И часто вам приходится прибегать к таким мерам предосторожности? — лукаво спросил Криденс, качнувшись на носках. — А это именно меры предосторожности. Ведь говоря правду таким образом, вы надеетесь на то, что ваш слушатель вам не поверит, а значит в крайнем случае все можно будет списать на шутку, этим лишая себя ответственности за сказанное. По лицу Грейвса промелькнуло что-то наподобие смятения и ужасной усталости. Он на мгновение прикрыл глаза, чуть хмуря брови, словно отчаянно пытаясь на чём-то сосредоточиться. Его рука сначала метнулась к волосам, а потом сжала переносицу. Он нервно облизал губы, и Криденс подловил себя на том, что заворожено наблюдает за ним, за каждым его движением, за изгибом губ, за каждой проскользнувшей по лицу эмоцией. Он незаметно встряхнул головой, опуская взгляд на ажурную скатерть, чтобы хоть немного отвлечься, пытаясь как можно бесшумнее вдохнуть. — Это лишь доказывает то, что лучший выход — не говорить вовсе, — раздался голос Грейвса, заставивший его чуть вздрогнуть. Оторвавшись от бессмысленного разглядывания скатерти, он поднял на него глаза, тут же натыкаясь на внимательный взгляд напротив. На миг в глазах Грейвса что-то зажглось, что-то промелькнуло подобно молнии, оставляя лишь холодный осадок на самом дне зрачка. — Молчание — благодетель, которым, к сожалению, природа наделила не всех. — Но это ещё хуже, — вскричал Криденс, почувствовав внезапный наплыв уверенности, смешанной с обидой и разочарованием от того, что они все ходят вокруг да около, боясь подступиться ближе, от того, что под одним подразумевают совсем иное. — Вы утаиваете правду, а это то же самое, что враньё, не находите? — Вы на что-то намекаете? — снова эта мимолетная вспышка во взгляде. — Что вы! Какой вздор! Я просто хочу сказать, что одна из самых отвратительных разновидностей лжи — молчание. Увлёкшись разгорающимися внутри эмоциями и злостью на собственную неспособность достоверно описать, что именно хочет от себя, что хочет от Грейвса, Криденс упустил тот момент, когда между ними практически исчезло расстояние. В воздухе повисло напряжение, потрескивающее на приоткрытых на выдохе губах. Криденс тяжело дышал, ему казалось, что в его легкие налили вязкую, липкую жидкость, мешающую свободно дышать и стянувшую его внутренности в тугой узел. Сделав судорожный вдох, он застыл, неуверенно смотря то в глаза мистера Грейвса, то постыдно опуская взгляд на его губы. Всем своим естеством он чувствовал неутолимое желание податься вперёд, коснуться губами запретного, неизведанного и искусительного. Соблазн был слишком велик, но Криденс не двигался, стараясь обуздать внезапно возникшие, будоражащие желания. Сам же Грейвс почему-то казался спокойным и даже расслабленным, словно к нему вся эта ситуация никак не относилась, и это не его пальцы сейчас прикасались к пальцам Криденса на столе. Прикосновение было почти невесомым, лёгким, но до одури обжигающим и волнующим. Криденс чувствовал, как жарко наливаются краской его щеки и как сильно бьется в груди его сердце, гоняя по телу раскалённую лаву, опаляющую вены и обнажающую нервные окончания. Казалось, что время замерло, застыло, звуки утихли, погружая их в плотный вакуум. Все вокруг посерело и растворилось, оставляя лишь их двоих, солнечные лучи, запутавшиеся в ресницах и засевшие отблеском в глазах, и неуверенно касающиеся друг друга пальцы. — После завтрака нужно обязательно показать вам все прелести парка. В том году, весной, наш брат нанял голландского садовника, который просто прелестно облагородил главную аллею. Вам нужно посмотреть на это великолепие. Тюльпановые деревья в эту пору особенно прекрасны. Звонкий голос одной из сестёр Грейвса заставил обоих невольно вздрогнуть и быстро отскочить друг от друга. Грейвс с напускным безразличием снова подошёл к окну, а Криденс, внезапно почувствовав слабость в ногах, тяжело опустился на стул, роняя голову на выставленную руку.***
После завтрака по негласному согласию все отправились на прогулку в парк. Грейвс вёл себя как ни в чем не бывало: вполне дружелюбно беседовал с Тиной, заинтересованно кивая и вежливо улыбаясь, ни разу не взглянув в сторону Криденса, что не могло не злить самого Криденса, который до сих пор не отошел от истории в столовой. Ему претила мысль о том, что из них двоих один он наделил случившееся смыслом и важностью. Потому что просто не может быть, чтобы только он испытывал все эти непонятные порывы, эмоции, возникающие в нем лишь от одного прикосновения, лишь от одного взгляда. Просто не может быть, чтобы Грейвс не ощущал, не замечал то смятение и неловкость в молчании, напряжение во взглядах и неуверенность в движениях рук. Криденс не хотел верить, что все это было лишь недоразумением или еще хуже — плодом фантазии. Ведь похожее уже происходило, ведь так? Его подозрительность и какое-то паническое недоверие подсказывали ему, что и тот раз, когда ему показалось, что Грейвс хотел поцеловать его, был ошибкой, что он, Криденс, в очередной раз все не так понял и неверно истолковал. И хотя он не мог теперь точно сказать, что же тогда действительно произошло, так как был неуверен абсолютно во всем, Криденс был твердо убежден, что после произошедшего сегодня Грейвс посчитает его полным дураком с какими-то странными, даже извращенными и пошлыми замашками. Но мысль о том, что его не так поймут, была куда еще терпимей, чем та, что мало того, что он теперь даже и не подозревает, что с этим всем делать дальше, так еще и испытывает абсолютно странные и противоречивые друг другу чувства. С одной стороны ему казалось, что в принципе ничего не изменилось: у него такие же смутные суждения по отношению к Грейвсу, возможно, чуть более приправленные патологическим недоверием. Но с другой стороны, та неопределенность пошла в абсолютно непонятное русло. И в этом Криденс даже себе не решался признаться. Ему казалось странным, что вот он готов вспылить лишь от одного вида Грейвса, а в другой момент он любуется им, стоя к нему практически вплотную, и смотрит на его губы, хочет его губы. То, что если бы в столовую вовремя не спустились сестры Грейвса с Тиной и Куинни, он бы поцеловал мистера Грейвса, не давало ему покоя на протяжении всей прогулки. Его мучила эта навязчивая и сладкая мысль до дрожи в пальцах, до грохота сердца и до жара под кожей. Криденс снова и снова прокручивал в голове все их беседы, пытаясь найти хоть малейший признак того, что поцелуй он Грейвса, тот не оттолкнул бы его. Но чем усиленнее он вспоминал все до мельчайших деталей, тем упорнее ему продолжало постоянно казаться, что он что-то упускает. Что-то неумолимо крылось в каждом взгляде, в каждой эмоции, проскользнувшей по лицу Грейвса. Возможно, он ошибался насчет того, что мистер Грейвс не испытал того же, что и он, ведь вполне может быть, что все его спокойствие и безучастие было напускным, фальшивым, то, за чем он скрывался, чтобы не показать настоящих чувств. Ведь мистер Грейвс скрытен, это его природная черта характера. Он замкнут, порой угрюм и заносчив. Быть может, именно это, на пару с его несносной гордыней, помогло ему надеть очередную безразличную маску. Потому что Криденс точно знал, что под каждым словом Грейвса таилось что-то еще. Под их сегодняшним флиртом, который, бесспорно, можно назвать подвидом лицемерия, переросшим чуть ли не в конфликт, была другая цель, другая истина. Грейвс говорил одно, а имел в виду совсем другое. Криденсу на ум внезапно пришла догадка, что тот просто чего-то боится, ведь, на самом деле, тут есть чего бояться. У мужчины не должно возникать желание поцеловать другого мужчину. Это неестественно и неправильно, и Криденс это отлично осознавал, но все равно ничего не мог поделать с собой. Он вдруг понял, что все это у них началось с самого начала, просто со временем стало привычным и само собой разумеющимся. Ведь, положа руку на сердце, они никогда не говорили открыто. И это заставляло призадуматься.***
Жизнь в поместье пошла своим ходом, а Криденс больше не возвращался к мыслям, волновавшим его тем утром. Он вообще старался избегать и самого мистера Грейвса, чтобы лишний раз не истязать себя и не распалять полет фантазии, с которым, нужно сказать, он еле смирился, так как раньше считал это лишь уделом сентиментальных женщин, любящих витать в собственно придуманном мире нежности и романтики. Этим же днем под вечер к ним присоединились мистер Ковальски с мистером Скамандером, которых поселили в комнатах, расположенных рядом с комнатой Криденса, поэтому Криденсу было с кем поговорить, и снизился риск снова оказаться с мистером Грейвсом наедине. К тому же, увидев с какой радостью прибывших джентльменов встретили его сестры, он, улыбнувшись, подумал, что теперь, видимо, придется ко всему прочему еще и ежедневно наблюдать за двумя, безусловно, по уши влюбленными парами. В принципе, он и не был против, ведь счастье Тины и Куинни многое значило и для него. Одли Энд оказался поистине удивительным местом: оно просто не могло надоесть. Так как погода благоволила прогулкам, вся собравшаяся в поместье компания подолгу гуляла по парку, а когда дамы отлучались, чтобы поговорить наедине где-нибудь в уютном уголке возле фонтана или выпить по чашечке кофе на открытой веранде, джентльмены выбирались на рыбалку, а пару раз даже и на охоту. У отца мистера Грейвса оказалась потрясающая коллекция охотничьих ружей, которые, как сказал сам Грейвс: «Слишком долго провисели без дела на стене». Время после завтрака, а иногда между обедом и ужином, если Криденс не гулял по роскошному парку или не сидел со всеми в гостиной, он бродил по поместью, размеры которого не переставали удивлять, а убранство комнат — восхищать. Особенно ему приглянулась портретная галерея, расположенная в самой дальней и нежилой части дома. Она была холодной и мрачной, потому что расположенные по одной стороне окна, тянувшиеся с пола до самого потолка, давали мало света, так как выходили на север, и солнечный свет практически не попадал внутрь. Поэтому даже в особенно яркие дни здесь царил лёгкий полумрак, придававший этой галерее какой-то таинственный и устрашающий, но тем ещё более притягательный вид. Криденс любил неспешно гулять по ней, всматриваться в портреты бывших хозяев и обитателей дома, окаймленные красивыми толстыми рамами. Некоторые были так стары, что местами позолота, которой они были покрыты, слезла, оставляя потемневшее дерево, лишь придававшее очарование и вызывавшее благоговейный трепет перед изображенными на холстах лицами. Вот с полотна смотрит молодой человек в красном камзоле с золотым шитьем, в украшенной бриллиантами короткой мантии в брыжах с бордовым кантом и таких же манжетах; у ног его сложены доспехи, серебряные с чернью. Это сэр Уильям Грейвс — первый владелец Одли Энда, который умер от оспы во время своего путешествия по южной Европе. Он оставил двоих сыновей — Гамильтона и Даймонда, которые долгое время вместе со своими семьями жили в этом поместье. Дальше с уже выцветшего полотна улыбалась Криденсу леди Елизавета Шерард. Ходили слухи, что сам Генрих VIII положил на неё глаз, но тогда она уже была замужем и нежно любила своего мужа Фицуильяма Грейвса, что, наравне с католическим запретом о разводах, и спасло её от нежелательного внимания монарха. В правой руке она держала цветок ромашки, а в левой — эмалевое ожерелье из красных роз. За ней волнами спадала темно-фиолетовая драпировка, оттеняя белизну и почти болезненную бледность её красивого лица, в чертах которого Криденс уловил знакомый изгиб губ — горделивый, но обаятельный. На следующем портрете был изображён пожилой джентльмен с водянистыми седыми волосами и дерзким высокомерием в позе. Рядом висел обрамлённый тонкой рамой со сложным орнаментом портрет его жены — женщины с влажными, словно омоченными вином губами. В её волосы вплетены виноградные листья, а на столике рядом лежат сочные гроздья самого винограда. И хотя краски давно потускнели, её глаза сохранили удивительную ясность. Криденсу даже казалось, что они следят за ним, куда бы он ни пошёл. Он подолгу рассматривал каждый портрет, вглядываясь в замершие лица и впитывая в себя тишину и умиротворенность. Под потолком тускло поблескивал хрусталь люстр, стоящие под стеной небольшие диванчики, подушки которых были вышиты шелковой нитью, казались гладкими и твердыми, словно мраморными, а звуки шагов и жалобное поскрипывание половиц эхом разносилось по всей галерее, забираясь в темные углы. Криденс действительно старался не думать о мистере Грейвсе. Он упрямо пресекал любые появляющиеся против его воли мысли и обрывки воспоминаний, стараясь также не зацикливаться на том, что такое своё поведение наглым образом уже начинает входить в привычку, а это недопустимо. Криденс отлично понимал, что ведёт себя глупо и, как рассудительный человек, коим он себя всегда считал, он осознавал, что должен не бежать от ответственности, а наоборот принять её. Для начала ему нужно было хотя бы решить, что именно он чувствует по отношению к Грейвсу и чего он ожидает с его стороны. Искренности? Взаимности? Смелых действий? Или, может быть, все разом? Он действительно не думал об этом, но сейчас, проходясь между высоких стеллажей и пробегаясь пальцами по корешкам книг, Криденс впервые за четыре дня, проведенные в Одли Энде, позволил своим мыслям заполонить голову. Перед глазами вставали воспоминания с самого первого дня их знакомства, доходя до недавних событий. Вспоминалась также рыбалка, то как пальцы Грейвса бережно перехватили крючок из его пальцев, когда Криденс, чуть краснея, признался, что никогда раньше не рыбачил, или то, когда спускаясь по лестнице в компании двоих друзей мистера Грейвса и его самого, он оступился, но так и не упал, подхваченный сильными руками сзади. Криденс тогда выдавил из себя страдальческую улыбку и поблагодарил за помощь. Он вспоминал короткие и пристальные взгляды на охоте, или в гостиной, или за обедом с противоположного конца стола, вспоминал, как замирало на мгновение его сердце при любых случайных касаниях, или как дрожали его пальцы, когда Грейвс пытался научить его, как правильно натягивать тетиву лука, чтобы стрела вонзилась точно в намеченную цель. Они больше не оставались наедине. Раньше Криденс был твердо уверен, что так даже лучше, что не будет больше странных бесед и неловких пауз между ними. Но чего он точно не предполагал и не ожидал, так это того, что ему будет не хватать встреч, что он даже будет скучать по ним. Криденс вздохнул, оглаживая кончиками пальцев ветхий переплёт какой-то книги. Её позолоченные буквы выцвели, поэтому прочитать название было практически невозможно. Сама библиотека представляла собой довольно большое помещение с высокими стеллажами, уставленными множествами самых разнообразных книг. Криденс здесь тоже частенько бывал. Если портретная галерея вызвала в нем глубокий интерес к истории Одли Энда, наводила на мысли о времени и его отпечатках на холстах, на то, как оно меняет людей, их отношение к жизни, миру, людям, то библиотека стала для него оплотом родного дома. Здесь пахло так же, как и в кабинете его отца — бумагой, чернилами и кожей. Ему нравилось прохаживаться по узким коридорам, созданным стеллажами, изредка останавливаясь, заметив знакомые названия или же необычный переплёт книги, проводить пальцами по кожаным корешкам, чувствуя их шероховатость и, безусловно, ценность. Видимо, Грейвс очень ценил труды не одного поколения любителей литературы, так как на удивление на полках пыли не было, даже сами книги выглядели достаточно ухоженными, несмотря на то, что некоторым было много лет. — Вы меня избегаете. От неожиданности Криденс выронил книгу, которую взял рассмотреть поближе, возможно, даже пробежаться по нескольким строчкам, чтобы понять, о чем она. Книга с гулким звуком упала на пол, но ни он, ни взявшийся будто из ниоткуда Грейвс не обратили на это ни малейшего внимания. Криденс туманным взглядом уставился на темную фигуру, стоящую поодаль. При виде хозяина Одли Энда у него перехватило дыхание. Он нервно сглотнул вязкую слюну, не смея оторвать взгляд от глаз Грейвса, которые казались почти черными. — Почему? — так же спокойно, но уверенно спросил мистер Грейвс, делая шаг вперед и лишь сейчас кидая короткий взгляд на раскрытую на полу книгу. — Неужели я сделал что-то, что могло вас обидеть? Если да, то скажите прямо, хватит избегать меня! Или, быть может, вам здесь не нравится и вы хотели бы- — Да, — вырвалось у Криденса, до того, как он подумал, что лучше бы хранил молчание и позволил тому закончить. Во взгляде Грейвса промелькнуло искреннее смятение. — Простите? — Да. Вы правы, — резко и уже гораздо смелее сказал Криденс, чуть вздернув голову и решая, что хватит с него скрытности. Не в этот раз, не тогда, когда он больше не в силах сдерживать рвущиеся наружу эмоции, слишком долго томившиеся в теле и голове. — Вы правы, вы сделали что-то. — Позвольте узнать, что именно. Чем я обидел вас? Криденс досадно вздохнул, закусывая нижнюю губу и отворачиваясь, собирая все свое самообладание, чтобы продолжать вести разговор на спокойных тонах, а не сорваться на крик и не начать крушить все, что попадется под руку. Потому что лишь одно осознание того, что Грейвс действительно не понимает, как влияет на него, действительно не замечает, как мучает его своими касаниями, улыбками, своим безразличием, выбивало его из колеи спокойствия и внутреннего равновесия, и так расшатанного и нетвердого. — Вы действительно не понимаете или притворяетесь, что не понимаете? — спросил Криденс, криво ухмыляясь и кидая внимательный взгляд на Грейвса. Тот по прежнему стоял с полным недоумением и какой-то жалостью в глазах, лишь сильнее распаляя раздражение. — Потому что я уже не знаю, что и думать. Мне даже иногда кажется, что вас и вовсе не существует и это лишь моя больная фантазия. — Что вы имеете в виду? — Только то, что я понятия не имею, что вы за человек. Я не могу даже сказать наверняка, знаю ли я вас хотя бы приблизительно, — рука Криденса метнулась к голове, и пальцы тут же зарылись в волосы. Ему нужно было хоть на что-то отвлечься, чтобы случайно не сболтнуть лишнего, того, что так и вертелось на языке. — Вы даже не представляете, как это ужасно — жить в неведении. Не знать, что человек испытывает по отношению к вам, что он по-настоящему думает о вас. — Вас действительно волнует и заботит чужое мнение? — тон Грейвса показался Криденсу до боли холодным, опустевшим. Он вздрогнул, борясь с желанием опустить взгляд под ноги. Ему казалось, что его конечности налились свинцом и враз стали неуклюжими, поэтому он сцепил руки за спиной, так и не сводя взгляд с Грейвса. — Нет, только ваше. По лицу Грейвса скользнула какая-то болезненная тень, его плечи напряглись, а губы сжались. Он сделал шаг назад, чуть покачиваясь, словно ему было невыносимо стоять прямо и ломило опуститься. Это придало самому Криденсу уверенности. Он смело ступил на шаг вперед, внутренне ликуя, что теперь мистер Грейвс находится под его властью, под его влиянием. — Что, если вам не понравится, то, как я о вас думаю? — сухо спросил Грейвс, делая небольшой шаг навстречу. — Уверен, хуже уже не будет. — Неужели? И поэтому вы избегали меня? Я так низко пал в ваших глазах? — Отнюдь, уверяю вас, что мое мнение о вас далеко от плохого, но тем не менее я не могу дать ему точное определение, — Криденс сделал еще один шаг вперед. — Я избегал вас вовсе не поэтому. Отчасти не поэтому. — Тогда объясните причину. — А разве вы сами не догадываетесь? — Прошу прощения, но я понятия не имею, на что вы так усердно намекаете, поэтому даже боюсь предложить собственную версию. — Правда? Тогда послушайте мою, — Криденс ступил еще один шаг вперед и улыбнулся. Улыбка была почти безумной, дикой, в глазах заблестело упрямство и непоколебимая решимость. — Что бы вы сделали, если бы внезапно почувствовали то, на что, как вы думали, неспособны? То, что нельзя назвать обычным и нормальным, но то, что вызывает будоражащие и нестерпимые желания, которые преследуют вас день и ночь. Вам хочется того, что никогда раньше даже не приходило в голову. Вы запутаны, вы смущены, вы не знаете, что с этим всем делать, а сам источник этого смятения ведет себя так, будто ничего не знает, будто не замечает очевидное. Что бы вы делали, если бы этот источник был мужчиной, даже не мужчиной, а юношей с тысячью масок в запасе? Что бы вы делали, осознав, что не испытываете и каплю отвращения к собственным, казалось бы, постыдным желаниям? — Верить, что данное явление имеет место потому, что вы этого хотите — величайшее безрассудство. Криденс не разозлился, не рассмеялся и тем более не расстроился. Его лицо вообще осталось бесстрастным, и лишь лихорадочный взгляд выдавал его мнимое хладнокровие. — Безрассудство, — задумчиво, словно смакуя, протянул он. — Жаль только, что я раньше не понял, какое это наслаждение — быть безрассудным! Хотя бы изредка быть импульсивным, терять самоконтроль и не сопротивляться страсти. Такое смирение ужасно, но оно необходимо. Оно облегчает страдания. — Вы говорите, как безумец! — Пусть так! Но я искренен с вами, почему бы вам не оплатить той же монетой? — Я не понимаю, чего вы хотите- И тут Криденс не выдержал. С каким-то глухим рычанием он резко подался вперед, буквально впечатываясь в рот Грейвса, и замер, перестал дышать. Внезапно оказалось, что губы у мистера Грейвса мягкие, упругие, гладкие и нежные, как шелк, а сам он пахнет лавандой, с еле заметным запахом почти выветрившегося парфюма, более тяжелым и густым. Криденс отпрянул как ужаленный, испугавшись собственных действий, в его глазах промелькнул ужас, тут же смешавшийся с волнением и каким-то безумным отчаянием. Он расфокусированным взглядом посмотрел на Грейвса, пытаясь хоть как-то сосредоточиться на его лице и унять внезапно появившееся головокружение. Грейвс выглядел не менее ошеломленным. Его брови были стянуты к переносице, а глаза остервенело бегали по лицу Криденса. Последнему даже показалось, что тот его сейчас ударит, поэтому он невольно отклонился, делая небольшой шаг назад и мысленно готовясь к удару. Но никакого удара не последовало. Вместо него Криденс почувствовал на своих плечах железную хватку рук, прежде чем его с силой рванули на себя, так крепко впиваясь в рот, что на мгновение тот подумал, что потеряет сознание от нахлынувших эмоций. Он вздрогнул всем телом, чувствуя, как рассыпаются по коже мурашки, и плотно зажмурил глаза, так, что под веками заплясали разноцветные пятна. Но потом хватка на плечах ослабла, руки скользнули на шею, а пальцы огладили линию челюсти, и Криденс обезумел от ощущения возбуждающего жара, головокружительной близости и одуряющих чувств, вмиг захлестнувших его с головой. Они целовались жадно, мокро, разнуздано, безудержно, со всей свирепостью невысказанных слов, скрытых чувств и эмоций, пили друг друга как яд, припадали губами снова и снова, упоенно вкушая запретный плод, такой сладкий и желанный, что сводило скулы и обжигало кожу, глотали друг друга взахлеб, не в силах остановиться, насытиться, опомниться, оторваться. Они целовались с упоением, с пылом, с невообразимой откровенностью, которую невозможно было облечь в слова, которая понятна лишь тогда, когда она находится меж двух сомкнутых губ. Они целовались безжалостно и алчно, не жалея губ, позабыв о нежности, страхе, предосторожности и благоразумии. Выцеловывали друг друга, иссушающе, опустошительно, глоток за глотком, до самого дна. Все вокруг отошло на второй план, а потом и вовсе исчезло, оставляя лишь неутолимое желание, топившееся в разрушительной страсти. Внутри все обмирало, жгло, сердце отчаянно, со всей своей силой толкалось в часто вздымающейся груди и грохотало в ушах. Мысли спутались в один клубок и бились о стенки черепа. Криденс сжал пояс Грейвса, притягивая его ближе, ещё ближе, так, чтобы между их телами не оставалось и дюйма. И целовал, и целовал со всей накопившейся обидой, со всеми гложущими его волнениями, давая волю своим скрытым, самым потаенным желаниям, неистово терзал губы возмездием за все те разы, которые не случились, за всю гордыню, за недомолвки, за холодность и фальшивое безразличие. То, что сейчас над ними властвовало, нельзя назвать одной лишь страстью. Это было что-то совершенно новое, неизведанное ранее, а тем ещё более притягивающее, будоражащее, волнующее. Оно полностью поглотило их, пропитало каждую клетку и кипело в жилах, наполняя тело жгучим наслаждением и сладостной истомой, трещало на коже и томилось в груди. Хотелось ещё и ещё, больше, сильнее. Короткие, рваные вдохи застревали на влажных, раскрасневшихся губах, пальцы дрожали, царапали, впивались в тело, лихорадочно цепляясь за жесткую ткань, голова гудела, звенела, как церковный колокол. Воздух в библиотеке казался плотным, тяжёлым, жарким и невозможно душным. Нервные окончания стонали, изнывали от остроты ощущений, губы пульсировали и саднили, но никто не обращал на это внимание, они лишь сильнее жались друг к другу, все ближе и плотнее, силясь слиться воедино. В звенящей тишине комнаты сочные звуки поцелуев оглушали, катались на языках и скользили по коже, туда, где чувствовались толчки необузданной крови. — Вы же понимаете, что я все еще не могу доверять вам? — на мгновение оторвавшись от горящих губ, прошептал Криденс, чтобы снова припасть к ним, глотая свой всхлип, почувствовав, как впечатались в кожу щёк пальцы Грейвса, оставляя на них жженые опечатки. — Безусловно, — еле слышно проговорил мистер Грейвс в поцелуй.
