Трафареты

      Натали появляется в доме Габриэля Агреста, когда ей почти одиннадцать. Предыдущая ассистентка его вылетает из кабинета пулей, разве что дверь с петель не сорвав, как бы ей этого ни хотелось, благо, что сделана была чуть ли не на века (иначе бы считала строительная компания последние свои дни). Натали Санкер похожа на других работниц ее опекуна, разве что не тянется к ней с щебетаниями вроде «Ой, какая прелестная девочка!» и бесполезными расспросами о имени и прочем. Умная женщина, понимает. Маринетт в свои почти-уже-одиннадцать отлично знает, что Габриэль ценит честных людей, а дамочек, которые пытаются польстить, просит покинуть его дом незамедлительно. Ей немного странным кажется то, что в секретари себе он берет лишь женщин. Ее гувернантка посмеивается, мол, ни один уважающий себя мужчина не стерпит его характер и замашки.       Новая работница Габриэля кажется женщиной абсолютно невозмутимой, строгой, неколеблющейся. Она кажется Маринетт красивой статуей, почти неживой. От нее никогда не чувствуется запахов, ни естественных – ощущение, что не запыхается и потом обливаться не будет, даже если модельер ее на другой конец города пошлет за каким-то едва ли нужным материалом (важным, заявит сам мсье Агрест), – ни искусственных (светлая кожа раздражительна, не переносит никаких духов и масел). В сумочке у мадам Санкер всегда небольшая бутылочка антисептика и пара упаковок салфеток (и сухих, и влажных, и полусухих – на ваш выбор, так сказать), Маринетт случайно узнала.       Мадам Санкер очень умная и решает задачки, над которыми Маринетт долго голову ломает, только скользнув глазами и промолчав всего пару секунд, прежде чем сказать ответ. Почерк у нее тоже очень красивый, иногда настолько идеальный и непохожий на ее собственный, что девочка разбирает ее записки некоторое время. У Маринетт почерк корявый, она старается чаще печатными буквами писать, но вечерами сидит над прописями, чтобы однажды научиться выводить такие же красивые закорючки, как работница опекуна. Девочка думает о том, что мадам Натали училась хорошо. Мадам иногда хвалит ее рисунки. У Маринетт от этого пульс учащенный чувствоваться начинает у самого горла.       Маринетт «тащится» – то слово, которое ни Габриэль, ни его секретарь расшифровать не могут очень долгое время – от прически Натали. Несложной, казалось бы, но часто именно в простоте скрывается истинная красота (ее опекуну ближе новшества в мире моды, но классику он признает). Алая прядь вызывает у нее восторг, она как маленький знак бунтарства, но образу строгой женщины не противоречит вовсе (а вот у мсье Габриэля есть модель, которая волосы постоянно перекрашивает, по ней даже не скажешь, что она едва ли младше самой Натали). У Маринетт волосы, как у мамы в молодости: длинные, темные, и заплетает она их в косу, потому что Габриэлю не нравятся, что волосы в хвостах у нее путаются постоянно. Долго она стоит перед зеркалом, пытаясь убрать их так же, как Натали, и спустя долгие попытки являет свое творение ей. Мадам Санкер оценивает высоко – лишается дара речи и хлопает глазами достаточно долго для того, чтобы девочка опустила широко расставленные руки. Затем заводит обратно в комнату, сажает за трюмо и аккуратно распутывает пряди (но Маринетт пару-тройку раз все же поскуливает и айкает). Девочка не может вспомнить, когда в последний раз ее кто-то расчесывал; ощущения совсем другие, чем когда чешешь их сама. Когда Натали заканчивает, она смотрит в зеркало, вертя головой так и сяк, чтобы разглядеть получше, а затем улыбается широко, в порыве обнимая женщину. У той от неожиданности расческа из рук выпадает.       Она не болеет, даже когда в Париже очередная эпидемия, когда Габриэль пьет жаропонижающие и обезболивающие блистерами, а сама девочка почти задыхается от сильного кашля; у нее даже нос не течет, хотя масок почти не носит. У Натали руки теплые, какими быть и должны у всех нормальных людей. Ладонью она трогает горячий лоб, снимая нагревшуюся влажную тряпку, что-то говорит себе под нос – Маринетт из-за жара не может и не хочет различить, – ко рту подносит ложку и сетует на то, что месье Агресту следовало бы для подобного нанять няню, она нанималась в секретари, а не с детьми возиться. Девочка сиплым голосом благодарит за заботу и обещает в следующий раз справиться сама, принимая лекарство. Натали вздыхает – будто согласие после долгих уговоров – и щурится, как при слабой улыбке.       «Отдыхай»       Маринетт слушается, прикрывая покрасневшие, болящие глаза.       В последующие годы она привяжется к секретарю опекуна так, что не сможет постороннему человеку объяснить, кем она ей приходится; имя «Натали» станет для нее нарицательным. Санкер невзначай будет показывать ей эскизы новой коллекции и отдавать те, что Габриэль соберется выкинуть или сжечь, приводя девочку в восторг. Вплоть до третьего класса коллежа Маринетт будет убирать волосы наверх, совсем как Натали.       Когда гувернантка одиннадцатилетней Маринетт оставит свою работу в связи со скорым пополнением в семье (девочка ей позвонит и поздравит с сынишкой месяцами позднее), то та попросит не искать замены. Скажет, что хочет учиться в коллеже, как и все дети ее возраста. Габриэль сильно возражать не станет, только расспросит, насколько его подопечная уверена в своем решении. Натали настоит на том, что девочке нужен социум, нужно общение с детьми ее возраста, нужно учиться говорить с незнакомыми людьми, и модельер, вздохнув, говорит, что разберется со всем.       Глядя на улыбающуюся девочку, у мадам Санкер невольно приподнимется уголок губ.