Трафареты

      Габриэль помнит ее.       Электронные письма не стоят ничего. Пиксельные буквы не должны вызывать чувств. В строках нет и намека на то, что было раньше, ни одного отголоска прошлого.       Сердце на неразличимое и бессознательное всего-лишь-мгновение замирает, отзываясь тупой болью-которой-быть-не-должно. Указательный палец нависает над левой кнопкой мыши. Раньше было легче, наверное, сжигать письма, самые настоящие, и смотреть, как тлеют странички в разгорающемся ярче огне (можно было бы сказать, что их разжигают чувства в каждой прописанной букве, но Габриэль в эту сентиментальную чушь, присущую преимущественно женщинам, не верит). Сейчас нужно просто отметить галочкой ненужные байты памяти и нажать на одну-единственную кнопочку, чтобы тебе, наконец, сказали, что сообщение удалено. Никакой романтики. Габриэлю она и не нужна.       Габриэль запоминает почти все письма нечаянно (еще в них от силы несколько строк, но это роли не играет), а в электронном почтовом ящике они только мешаются и лишнее место занимают. У него в голове предложения проносятся, будто бы озвученные ее голосом.       «Я все еще живая, не волнуйся»       Никогда «здоровая», но они оба знают, что в ее состоянии здоровой возможно быть только… никогда, скорее всего. Ему хочется спросить, хватает ли денег на Оланзапин, Симбиакс и прочие препараты ей необходимые, когда была последняя фаза, но вместо этого отвечает всегда лишь, что ее дочь в порядке, что учится хорошо, что растет умной девочкой.       — Я похожа на маму, мсье Габриэль? — спрашивает она однажды.       Агрест быстро обводит ее взглядом, возвращаясь к содержимому ноутбука.       — Нет, непохожа.       Марин поджимает губы, пытаясь скрыть то, что расстроена, и прячет глаза под челкой, склоняя голову. Габриэль никакой вины за собой не чувствует, как и того, что лжет.       Он помнит Сабин.       Она бы вздохнула только, глядя на него, безнадежно, что он не поменяется никогда, да дочери сказала, что друг ее вовсе не то имел в виду. Габриэль помнит голос женщины хорошо настолько, что может себе представить, даже если не хочет. Этот голос принадлежит еще молодой Сабин Чэн, так позднее и не взявшей фамилии мужа, и в нем намного больше живости, чем в том, что он слышал в последний раз.       — Габриэль…       Будучи молодой, так она выглядела только во время депрессивных фаз, когда принимала лекарства. Кожа имела нездоровый землистый оттенок, под глазами рисовались синяки, проглядывающие сквозь пудру, а сами они слипались от сонливости; женщина заметно исхудала. Она чаще дышала через рот, забывая, что больше нет отека. Перед ним была давно забытая Сабин, которую он тоже помнил слишком хорошо.       Подруга сглотнула, чувствуя сухость во рту, и потянулась к стакану. Агрест, несколько лет ее не видевший, изучал заново все особенности. Пытался понять, побочные ли это эффекты лекарства или обычное ее состояние теперь. Когда они оба были моложе, от подобного сердце невольно сжималось до почти ощутимой боли в груди. Сейчас, глядя на нее, он чувствовал лишь пронизывающий холод и небывалое спокойствие. У женщины губы дрогнули в жалком подобии улыбки, стоило оторваться ей от стакана.       Это неприлично – пялиться. У старых друзей рамки приличия всегда размыты в большей или меньшей степени.       — Я знаю, что и так тебе задолжала за годы нашего знакомства…       Он с ней был рядом еще с лицея. Всегда был рядом. Каждую из фаз держался ближе к ней, упрашивал есть понемногу, заставлял подняться с кровати и выбираться на улицу, а когда не получалось, просто сидел рядом, иногда совсем безмолвно, разбираясь со счетами, когда она стала старше, и работами, которые необходимо было сдать (даже если и не слишком разбирался в ее специальности), несмотря ни на что. Он был рядом. Сабин говорила, что по гроб ему обязана образованием.       Сабин фыркнула насмешливо (не специально, просто фаза, обычное для нее дело, он знает, но ранит все равно) и ответила отказом, стоило предложить ей, уже беременной, выйти за него. Он за годы знакомства с ней знал о маниакально-депрессивном (сейчас уже иначе называют его, кажется) почти все, его не удивляло уже, когда она заводила парней, а потом, в светлые промежутки, порывала с ними. Том был хорошим человеком, но Габриэлю всегда казалось, что девушка заслуживает большего, что вместе они счастливы не будут, а Дюпэн – не тот человек, который может добиться успеха, какие бы он грандиозные планы по поводу своей пекарни не строил. Стыдно признать, мужчина надеялся, что он ее бросит, как только узнает, или скажет что-то такое, после чего его подруга не захочет с ним быть. Но Габриэль-то был рядом всегда. Он бы принял ее в любом случае. Потому что она была на него непохожа совсем, у них были разные взгляды на жизнь, но они всегда друг друга принимали. Это не было какой-то внезапно вспыхнувшей искрой, не было этой пылких любовных терзаний, как в классических романах, но было обдуманным вариантом, тем, к чему он так долго шел, прежде чем нашел выход.       У тебя свадьба на носу, Габриэль, и невеста родит вот-вот. Габриэль плевать хотел на все это, даже если Женевьев была дорога ему («Ты шептал ее имя во сне», — никакого угрызения совести не наступало после подобных обвинений). Он ради Сабин был готов пожертвовать всем. Ей этого было не нужно (люди и так постоянно чем-то жертвуют рядом с ней). Он этого не понял, но принял, как взрослый человек (тогда им уже было за тридцать). Потом заставил все рассказать Тому. Они расписались через пару месяцев.       — Прости меня за все…       Они стали нечасто видеться, работа отнимала у него много времени. Когда Том внезапно умер («Несчастный случай, такое случается сплошь и рядом, обычное дело», — говорите вы, пока подобное не происходит совсем уж рядом), он не смог даже минутки выкрасть, чтобы приехать и помочь или даже просто на похороны. Габриэль видел ее после редко, фазы затягивались, а смотреть на нее с каждым разом становилось все тяжелее. Дочери ее никогда не бывало с ними, когда встретиться все же удавалось. Он видел «Маринетт» на фотографиях в прихожей и в спальне, из которой Сабин, бывало, не выбиралась подолгу. Мысль о безответственном отношении к воспитанию ее никак не воодушевляла, девочка росла умной, училась быстро, к его удивлению (Адриан, что был старше ее всего на несколько месяцев, едва ли говорил что-то, имеющее смысл, шумно носясь по всему дому). Длительность фазы может колебаться от нескольких недель до двух лет. Сабин затруднялась ответить, «светлый» сейчас промежуток или начинается маниакальная. Она ничего уже не боялась, говорила подобное либо с невольной улыбкой или вовсе равнодушно. За себя уже давно не страшно.       — …Но я вынуждена вновь просить об одолжении.       За других всегда было страшнее. От мыслей за благополучие собственной семьи все внутри сжималось от испуга, тело колотила дрожь. После длительной интермиссии весь этот кошмар вернулся с умноженной силой.       Они были знакомы долгие годы, Габриэль выручал ее множество раз, столько, что за одну жизнь расплатиться невозможно, и никогда не просил ничего взамен, не колебался. Сабин пришлось вцепиться в его руку, когда он дернулся (чтобы уйти, как ей показалось). Она просила слишком многого, о невозможном, прекрасно об этом зная.       Его отношения с женой и так висели на волоске, все чаще они спали в разных комнатах. Габриэль за последние годы жизни понял окончательно, что семейная жизнь – не для него, и цветы искусственные, что стоят в кабинете для украшения, гораздо приятнее одного конкретного репейника, от которого пользы было ровным счетом никакой (разве что Женевьев от ссор с ним отвлекать). Так называемые «цветы жизни» никогда особо Агреста и не привлекали. Брать еще одного ребенка – чужого – было уже чересчур. Сабин ногтями впивалась в его руку, а глазами – в его глаза, умоляя, и кулаки его сжались в злом бессилии. К этому шло слишком долго, исход был неизбежен.       «Как и говорила, никогда не потревожу снова»       Габриэль вчитывался в документы девочки снова, собираясь подать в коллеж. Взглянул на одну из дат и перевел взгляд на календарь. Выдохнул, отложив бумаги, и что-то записал в органайзер.       «Дай ей то, чего никогда не смогу дать я»       Марин смотрит на него пристально. Глаза совершенно непохожи на материнские.       «Позаботься о ней»       Марин вертит коробку и рассматривает ее, пытаясь понять смысл такого подарка. Ей двенадцать лет, и формально она уже подросток. На своих сверстников непохожа совсем.       «Не оставляй ее одну»       Марин жадно принюхивается к флакону и прыскает на рукав свитера, зарываясь в него носом. И без того широкие голубые глаза расширяются еще сильней.       — Это?..       — Кажется, такими духами пользовалась твоя мать.       Девочка снова вдыхает шумно и жадно, словно наркотик, ее губы дрожат. Внезапная тяжесть заставляет его пошатнуться. Марин улыбается ярко, как не улыбается почти никогда. Улыбка своя собственная, не как у Сабин. Девочка живет, и от этого на душе становится чуточку легче.       — Спасибо, — горячо выдыхает Марин куда-то в живот, плача от счастья, почти как его бывшая жена на их свадьбе.       Габриэль невольно фыркает, трепля ее по головке неловко.       Он помнит Сабин отчетливо, но очертания из памяти медленно вытесняются образом ее взрослеющей дочери. Это должно быть жутко, но кажется в порядке вещей.       Во всяком случае, Агрест уверен, что у его старой подруги голос совсем другой.       «Спасибо тебе за все, Габриэль»