Трафареты

      Маринетт едва ли помнит время, когда жила в полной семье, когда были мама, папа, пекарня этажом ниже. Ей кажется иногда, что помнит, но взрослые всегда говорят, что это лишь потому, что есть фотографии в альбоме и хорошая фантазия. Маринетт твердо уверена, что это ее воспоминания, а не фантазия.       Мама рассказывала: ей тогда было два года или три и до этого она, привыкшая спать с родителями, привыкала к новой комнате. В ней были холодные стены, кровать и пара игрушек, а также коробки, много-много коробок. Еще там был люк, ведущий на крышу, но он всегда был закрыт. Каждую ночь Маринетт плакала, проснувшись, когда родители только прилегли, и истошно звала маму, пугаясь темноты. Казалось, что страшные обезьяны ползают по потолку, что за коробками чудовища прячутся да только и ждут момента, когда она встанет с кровати, чтобы схватить. Еще не поставили ночник, и девочке, которую этажом ниже было слышно не всегда, оставалось прятаться под одеялом, потому что «когда ты никого не видишь, то и тебя никто не видит» (это животный инстинкт, Маринетт годами позже про это передачу видела).       На самом деле, одеяло – не неприкосновенный оплот. Вот только сейчас как-то мало волнует. Под одеялом жарко, а рыдания почти задушили, прежде чем ненадолго затихли. В голове проносится слишком много мыслей, одна за другой, все более и более абсурдные, но от них в груди неприятно ноет и кричать хочется. И умом осознает, что это надуманное, ненужное гиперболизирование, а остановиться все не может, мысленно изничтожая себя все больше. Моргает часто, от слез болят глаза. Утирает ребром и тыльной стороной ладони с излишне сильным нажимом, от которых обычно потом веки опухают. Что Натали, что Габриэль в один голос твердят, что лучшее лекарство от хандры – упорная работа, лучше физическая (реакции в организме протекают быстрее). Маринетт не может заставить себя подняться или даже просто остановиться, и саму от того почти тошнит.       Она жалкая. Все издевки – правда. Нужно было оставаться на домашнем обучении. Она так и не нашла половину рисунков из папки, которую Хлоя выбросила в окно. Хорошие были наброски, Маринетт собиралась по ним начинать делать выкройки. Кукла на столе лежит так и не одетая.       Шаги за дверью не были слышны, но дверь отворяется, и дыхание в груди спирает, все всхлипы прекращаются разом, комом застряв где-то у горла. Девочка совсем забывает, как дышать.       — Марин.       Из головы будто сиюминутно начисто стерли все, как на перегретом процессоре, в котором сразу прекращаются все программы. Та будто легче стала.       Еще она чувствует, что может говорить спокойно, не срываясь на плач.       — Да? — голос ровный, но говор слишком быстрый, беглый, такой, чтобы ни единой эмоции собеседник не успел из речи уловить.       Дверь тихо закрывается за вошедшим.       — Ты не спустилась к ужину, — Габриэль всегда говорит с малой концентраций эмоций, но по одному только предложению можно понять разочарование.       — Правда? — под одеялом Маринетт утирает нос простыней. — Уже шесть?       — Уже семь.       От осознания все тело словно параличом прошибает.       — И-извините, — излишне нервно, несвязно, — я задремала просто, — короткий смешок.       Маринетт может представить, как он изумленно поднимает брови от ее «извинений», не впечатленный.       — Знаю, что не оправдание. Извините. Вы, наверное, ждали меня. Такого больше не повторится, мсье. Простите.       В комнате тишина звенит и почти давит, весом опускаясь на одеяло. Маринетт ждет, пока ей ответят, мгновения будто вечность тянутся; зубами неловко теребит нижнюю губу, вся сжимается. Габриэль не кричит на нее никогда, максимум – повышает голос, как и на всех прочих, когда отсрочки уже не возможны и на ерунду нет времени. Он молчит и сейчас, девочка сглотнуть пытается безуспешно. Как затишье перед бурей.       Шторма так и не случается. Только короткое, но емкое:       — Вылезай.       И это прямое попадание в цель.       Маринетт понимает, что оплошала снова, что лгать ему было нельзя и лучше было признаться сразу, как бы ни было стыдно. Она послушно сдергивает одеяло и садится в кровати, пристыжено опустив голову.       — Смотри на меня, если собираешься извиняться.       Девочка поджимает губы, собирая силы в кулак, и вскидывает голову, заглядывая прямо в лицо стоящего рядом мужчины.       — Простите меня. Пожалуйста, — упрямо не сводит взгляда, а внутри все сжимается от страха. Сопит носом шумно.       Габриэль прикрывает глаза, рукой приподняв очки и пальцами потерев переносицу, и вздыхает устало. Ей думается, что она снова сделала что-то не так.       — Мать у тебя всегда была такой упертой, — под нос, без упрека. — Ты сейчас в точности, как она.       Напряженные доселе мышцы ее лица расслабляются от неожиданного ответа, губы пересохшие слегка приоткрыты. Выдыхает через рот горячо, рвано.       — Только не утверждай, будь добра, как она, что все в порядке, с таким-то лицом, знаешь же, терпеть такого не могу.       — Я и не собиралась, — бурчит она под нос для себя, но Габриэль слышит и хмыкает.       — Не сомневаюсь.       Он придвигает стул от ее рабочего стола и садится рядом с кроватью, показывая, что уходить не собирается. Маринетт ковыряет заусенец на пальце и один момент думает откусить, но удерживает руку, схватившись за рукав блузы.       — Хлоя Буржуа задирает меня.       Девочка исподлобья смотрит на его лицо всего лишь долю секунды. Опекун удивленным не кажется совершенно, несмотря на то, что на обедах у них дочь мэра так не ведет себя никогда, напротив, стоит из себя девочку-припевочку с хвостиками в бантах, что больше головы, которые Габриэль терпеть не может.       — Как именно? — его голос непривычно тих в сравнении с обычной речью.       — Ворует карандаши из пенала. Прячет рюкзак, — в горле першит и будто стягивает. — Подкидывает кнопки на стул. Сегодня выкинула папку с эс… рисунками в окно. Провоцирует.       Габриэль вопросительно вздергивает брови.       Маринетт сглатывает и продолжает, подымая глаза на собеседника:       — Хлоя сказала кое-что, что просто вывело меня из себя. И я толкнула ее. Несильно, она только платье и ладони запачкала. Сабрина настучала, мол, это я начала, сама, просто так, — девочка кривит губы и хмурит брови от обиды, взглядом вновь впиваясь в злосчастный заусениц,— и никто не заступился, хотя все видели, что было все совсем не так.       — Зачем ты мне это рассказываешь?       Маринетт смотрит на него изумленно, будто не понимая вопроса.       — Зачем ты говоришь это мне, Марин? — повторят Габриэль свой вопрос вновь. — Хочешь, чтобы я что-то с этим сделал? Позвонил мэру и пожаловался на его дочь? Пришел в коллеж, разбираться с ней лично?       Девочка отчаянно крутит головой, смотря почти испуганно.       — Тогда зачем?       Она открывает рот, чтобы что-то сказать, а затем тупит взгляд.       — Марин?       — Я не знаю, — отвечает Маринетт честно и почему-то расстраивается еще больше.       В конце концов, она не знает, чего ожидала. Габриэль ей не родитель, а живет она с ним лишь по прихоти матери. Ей кажется, что он разочарован в ней вновь, и оттого хочется плакать. Маринетт казалось, что по прошествии нескольких лет можно привыкнуть к тому, что по головке за слезы пустые не погладят. У них разные взгляды на события в силу возраста, накопленного опыта и прочих побочных факторов, и, разумеется, опекун не может ее понять (он и не хочет, она уверена, у него есть дела куда важнее). То, что должно было быть задушевной беседой, превращается в очередную дискуссию, в которой Маринетт проигрывает заранее и чувствует себя совсем уж глупой. Габриэль не из тех людей, которые будут говорить, что понимают чужие чувства, только чтобы успокоить, и это в нем она всегда уважала. Только сейчас хочется разреветься, совсем как в первые месяцы в этом доме, голову спрятав на его груди, но смелости не хватит, а выглядеть будет снова маленькой девочкой, совсем как Адриан маленький.       Последняя мысль заставляет замереть, но лишь на пару мгновений. Чувство вины так и не прошло по истечении долгого времени.       Габриэль почему-то вздыхает.       — Что именно она сказала?       Маринетт вдруг вспыхивает, стоит только вспомнить, и почти восклицает:       — Она сказала, что моя мама – умалишенная! И что я – такая же!       — И что из этого задело тебя сильнее?       Девочка почти краснеет от внезапной злобы и обиды.       — Она даже не знает ее! Как она может такое говорить?       — Не повышай голос, пожалуйста, — вздыхает мужчина устало. Имеющий многолетний опыт работы с экспрессивными барышнями, он все еще с трудом выносит подобную дребедень. Маринетт в ответ только пожимает губы. — Дело ведь не только в том, что она говорила гадости о твоей матери, не так ли?       У девочки не находится, что ответить.       — Она задела твою гордость, и нет, даже не пытайся спорить, — затыкает он ее, так и не дав возразить. — Хочешь, скажу, что думаю обо всем этом? Это глупо, Марин. И, по большей части, в сложившейся ситуации виновата только ты сама.       Ее большие голубые глаза расширяются еще сильнее. Как же так? Почему еще и она оказалась виноватой? Это же нечестно! Маринетт просто хочет, чтобы ее оставили в покое! Ком в горле душит и слезы на глаза наворачиваются.       — Буржуа, конечно, тоже не сахар сладкий, — он трет переносицу под очками вновь, теперь снимая их и цепляя на карман, и когда смотрит на нее вновь, то щурится, — но это ты дала ей взять контроль над ситуацией. Ты позволила Буржуа увидеть свои слабые стороны. Это равносильно тому, что ты подошла бы к ней и попросила ударить, указав, где больнее. Это не она тебя задирает, это ты позволяешь ей.       — Но что я могу? — всхлипывает беспомощно, заглядывает в лицо в поисках помощи. — Она не оставляет меня в покое!       — Потому что даже сейчас ты выглядишь весьма жалко, Марин, — говорит он излишне резко. — Она знает, что ей ничего не будет за это, а потому продолжает унижать тебя. Так будет продолжаться, пока ты не дашь ей отпор.       Он встает со стула и ставит его на место.       — Более того, такие люди будут встречаться всю жизнь, а коль уж ты полна решимости учиться на модельера, то там ты и вовсе не сможешь удержаться на плаву, потому что там все такие. Если же ты не можешь справиться и с одним таким человеком, то тебе в моей сфере даже делать нечего, и думать забудь. В таком случае, я ошибался в тебе, раз ты разводишь тут сопли из-за какой-то ерунды, отвлекая меня от работы, заставляя других беспокоиться.       Это грубо. С детьми так не разговаривают. Маринетт осознает, что он никогда не разговаривал с ней, как с ребенком, что для него все одинаково равны, и будь на ее месте кто-то другой, Габриэль сказал бы то же самое. Точно так же надавил бы на больное, безжалостно, с напором. Он и сам такой же, как и все остальные, просто честный и высокомерный, чтобы опускаться до уровня подстав. Габриэль Агрест неидеален, но восхищения в Маринетт не убавилось ни на йоту. Он великолепный наставник, о котором только можно мечтать. Он – единственный из взрослых, кто разговаривает с ней, как равной, и девочка гордится этим, надеясь не потерять доверия. Потому что однажды он ее похвалит и улыбнется, будто придумав злобный план, глядя на ее эскизы.       Потому что он знает, куда нужно ударить, чтобы выпрямить, когда пополам от боли и собственной никчемности согнешься.       Он уже стоит у двери, когда Маринетт хрипло отвечает:       — Я все поняла, — утирает слезы кулаком, больше не собираясь плакать. — Спасибо, мсье Габриэль. Я с этим справлюсь, можете быть уверены.       Мужчина только кивает ей в ответ, открывая дверь, и достает очки.       Маринетт почти встает в кровати, собираясь подойти к завешанному зеркалу, чтобы привести себя в божеский вид, как за дверью раздается:       — Еще кое-что, — голос звучит странно, и она не может разобрать интонации. — Если Хлоя Буржуа имеет отношение к тому, что ты уже несколько дней почти ничего не ешь, то прекращай.       Живот девочки ворчливо поддакивает Габриэлю. Одноклассница так часто смеялась над ее внешностью, что Маринетт и сама верить начала, что толстая, прыщавая, никому ненужная, серая мышка, даже зеркало накрыла, чтоб отражения не видеть. Неважно, что по весу не дотягивает до нормы. Неважно, что лицо у нее чистое в сравнении с другими детьми ее возраста. Неважно, что от мальчиков и девочек приходили валентинки в феврале, а одевалась она в соответствии с модой. И понимала ведь, что глупо верить россказням Хлои, но червячок сомнений изнутри так и грыз.       — Чтоб ты знала, она сама вынуждена с детства на диетах сидеть, иначе разнесет, совсем как ее отца, — Маринетт слушает его слова во все уши. — И если Валери узнает, что ты удумала исхудать, она тебя заживо сгрызет.       Девочка помнит эту его модель. Одну из многих, у которых необходимые объемы прописаны в договорах. «Модель с соответствующей фигурой». Валери жадно смотрела на сладкое, которым угощали Маринетт, и ныла, что ничего подобного есть не может, хоть и обожает («чертова предрасположенность к полноте, будь она неладна!»). Маринетт невольно усмехается краешком губ, представляя ее реакцию. Почему-то становится чуточку лучше.       — Постарайся поесть хотя бы за два часа до сна, — продолжает он негромко из-за двери. — И сделай что-нибудь с глазами, а то еще скажут, что я ребенка до слез довожу.       Маринетт привыкла, что Габриэль никогда ее не жалеет и не бывает с ней ласков, потому что такой уж он человек. Привыкла настолько, что различает едва заметную заботу в почти-приказе. Успокаивается окончательно.       — Хорошо.       Габриэль возвращается в свой кабинет, прикрывая за собой дверь.       Маринетт, видя собственное отражение в зеркале, приходит в тихий ужас.