Трафареты

      — Он ненавидит меня, Алья.       Подруга отрывается от телефона, удивленно на нее поглядывая. Маринетт поднимает на нее глаза, роняет, поникнувши, голову на парту, кажется, смазывая чернила в тетради собственной щекой. Губы оттого у нее надуваются, чуть приоткрывшись. Она тихо стенает, нос и губы уткнув в собственный кулак.       Алья улыбается подбадривающе:       — Брось! Не может все быть так плохо!       — У него для этого есть все основания,— бормочет она негромко, совсем скиснув. — Я развалила брак его родителей. Конечно, он меня ненавидит.       — Больше чем уверена, что все было не так, как ты описываешь, — качают на ее слова головой, блокируя гаджет и откладывая почти на самый край парты. — Да и он, вроде, парень нормальный, адекватный, должен тоже понимать…       — За весь месяц мы разговаривали всего несколько раз, Алья, и то по какой-то мелочи, — подрывается она, глядя в упор, брови изогнуты в жалостливой гримасе.       — Ну вот видишь! Это уже неплохо! — посмеивается она, а затем с доброй улыбкой кладет на ее предплечье ладонь, общая внимание к своим последующим словам. — Я серьезно. Он не считает тебя пустым местом. Сама говоришь, что тебе не нравится, как он смотрит на тебя, но он же смотрит. Просто поговори с ним нормально! Что, конец света настанет, если ты попытаешься?       Маринетт не знает ответа на этот вопрос. Она вообще в последнее время находится в какой-то прострации.       Габриэлю, наверное, стоило предупредить заранее, однако он этого нужным не счел. Потому она, возвратившись одним сентябрьским днем домой из коллежа, едва не разбила чашку с водой, когда на кухню вошел не кто иной, как сын ее опекуна.       Долго они с Адрианом Агрестом глядели друг на друга, но узнали сразу, не сильно поменявшись за годы. Разве что, стоя перед ней, он больше не улыбался солнечно во весь рот и не пытался завести беседу. Он не светился счастьем и детской наивностью, стоял, ссутулившись, убрав руки в карман брюк так, что только два больших пальца из них и торчали, перекатывал во рту леденец. Белая помятая рубашка неряшливо торчала из-за пояса, будто мальчик только очнулся ото сна.       Адриан оглядел ее сонно с головы до пят, шумно выдохнул через нос и прошел мимо, чтобы взять из вазочки яблоко. Его он задумчиво повертел в руках, будучи от нее на расстоянии вытянутой руки, на пробу пару раз подбросил в воздух, пожав плечами, рукавом до блеска протер фрукт и с громким хрустом надкусил, перекатив карамель за щеку. Сладкий, липкий сок пробежался парой капель по подбородку, и Адриан удовлетворенно замычал, небрежно утирая лицо тыльной стороной ладони. Затем прокричал прислуге, что была в соседней комнате, насчет того, что яблоки отменные. И ушел, так и не обмолвившись с ней и словом.       Она спросила у девушки, что обычно следила за кухней, по поводу этого всего. Та отвечала, мол, да, месье Агрест дал ей распоряжение готовить ужин на троих. Еще одна прислуга, что проходила неподалеку с чистыми простынями, упомянула мимоходом, что накануне велено было привести в порядок комнату, что ранее принадлежала его сыну, перестелить белье и повесить чистые полотенца. Потом обе замялись, оборвав себя, и вернулись к своим делам. Маринетт отправилась к Натали, и та подтвердила уже и так очевидное, не отрываясь от работы:       «Да, он некоторое время будет жить здесь»       Девочка растерялась. Ее об этом никто не оповестил, даже не упомянул такую важную новость вскользь. Ей было обидно, хоть она и понимала, что ей некого винить или упрекать. Сентябрь и октябрь всегда были очень загруженными из-за Недели моды и приготовлениями к ней. Маринетт сама усердно следила за новостями, ночами то и дело просматривая появляющиеся видео с показов.       Габриэля она едва ли видела в эти дни, тот возвращался поздно, когда она спала уже или была к тому близка. Перед самой Неделей обычно шло что-то совсем не по плану, и исправлять то приходилось в самые кратчайшие сроки, бывало, вмещая многомесячный труд в считанные дни. В те дни смотреть на него бывало жалко, даже если тот и выглядел, как обычно.       Маринетт знала, как много он работает: Габриэль мог бы на правах начальника сам на себя в суд подать за чрезмерную нагрузку и количество рабочих часов, превышающих число дозволенных в полтора, а то и два раза. В эти дни она не заходила в его кабинет, в свободное время оставляя его наедине с собой и своими мыслями. Он был ужасным трудоголиком, и ее это пугало и восхищало одновременно. И при том находились люди, которые писали о том, что коллекции пустые, в них нет ничего нового, нет идеи, былого креатива, что Габриэль повторяется из раза в раз. У Маринетт зла на таких не хватало.       Если бы только они знали, сколько времени он тратит на создание не то, что каждой коллекции, каждой ее модели, сколько раз сменяет варианты и следит, чтобы ни одна из прошлых идей не повторялась, но чтоб при том все они перекликались между собой, плавно перетекая, эволюционируя. Габриэль, много лет близко знакомый со своей индустрией, решил идти выверенным путем – основоположников революций найдется много и среди более молодых его коллег.       У Маринетт так работать пока не получается, и она не уверена, получится ли когда-нибудь вообще, но пытается из разу в раз. Габриэль говорит, что она стала более пробивной и идет напролом, так держать. Маринетт на эмоциях от этих слов не спала потом всю ночь, фантазируя над эскизами. Для нее он – пример для подражания.       Для Адриана он, кажется, местами пустой звук.       Вечером они сухо поздоровались, кивая друг другу вяло. Габриэль попросил прислугу принести ему ужин к нему в кабинет через двадцать минут и ушел. Его сын вяло ковырял вилкой рагу, сидя напротив нее, и Маринетт хотелось пнуть его ногой под стул, как он в детстве делал, пытаясь привлечь ее внимание.       Она для него, кажется, тоже ничего не значит.       Адриан только скосил на нее глаза, чему-то усмехнулся себе под нос и, поведя плечами неуютно, отправил картошку в рот. Маринетт перестала чувствовать вкус еды, переведя все внимание на него. Тот, однако, быстро с едой расправившись, поблагодарил за ужин, быстро помыл тарелку, мягко отстранив замешкавшуюся прислугу, и покинул столовую, ловко подбрасывая вверх яблоко. Маринетт в тот момент подумалось, что он слишком много о себе думает, вскоре себя мысленно одернув и напомнив, что у него прав здесь находиться больше, чем у нее, и это неприятно кольнуло детской обидой и почти забытым одиночеством.       Направляясь к себе в комнату, она постояла у его двери некоторое время, но ни на что более не решилась. Такое повторилось еще несколько раз и ни к чему так и не привело.       Обычно после занятий Адриан уходил к себе в комнату и не выходил до самого вечера. В первые дни он пытался уйти погулять со своими старыми друзьями, объявив об этом так, словно это само собой разумеющееся: пожав плечами, уже открыв входную дверь, не собираясь объясняться или оправдываться. Конечно же ему не позволили покинуть дом, и Адриан, после спора с Натали, которая всего лишь исполняла поручения его отца, стал затворником в своей комнате, выходя лишь когда наставало время ужина или занятий. Смотря на обновившееся расписание, забитое самыми разными дисциплинами, он жаловался на то, что его пребывание походит на отбытие срока в местах не столь отдаленных, и это был, пожалуй, один из немногих раз, когда он обращался к ней (даже если косвенно).       Адриан не расстается с игровой консолью все время, что они добираются до дома, рассевшись по разным концам обитого сиденья. Маринетт мнет подолы блузы и делает вид, что смотрит в окно, а глаза сами скашиваются на экран, где все ярко и быстро, и звуковые эффекты, которые снижены на самую тихую громкость, привлекают внимание. Два персонажа дерутся, пока Адриан усиленно и проворно пальцами танцует по кнопкам, и это срабатывает на ней, как на ребенке, и ее не отпугивает даже кровавость расправы над виртуальным соперником.       Он оборачивается на нее спустя долю секунды от того, как она успевает вернуться к окну, смутившись, и пожимает плечами, начиная новую игру. Маринетт тянет обернуться на громкие реплики, но она держит себя в руках, перетирая края ткани. На дне сумки, не переставая, вибрирует телефон, оповещая о бомбежке Альи по поводу новой экранизации комикса. Это больше забавляло, чем нервировало, но Маринетт каждый раз вздрагивала от нового сообщения, потому что первые раз шесть Адриан на нее оборачивался, но ничего не говорил, а теперь не смотрит в ее сторону, уткнувшись в консоль. На двадцатое сообщение он не выдерживает и говорит, все так же не отрываясь:       «Может, уже ответишь?»       Маринетт часто закивала и зарылась в сумке. Тот завалился за подложку, дырку в которой она вовремя не заметила. Любые вещи портятся со временем, и с этим ничего не поделаешь. Она уверена на сто процентов, что у Хлои есть точно такая же, но та ее не носит, потому что не хочет даже малейшего сходства с ней. С Хлоей, кстати, Адриан поладил без проблем, может, потому что они давно общались, хотя Маринетт плохо представляла, какие у них могут быть общие темы для разговора.       Вибрировал телефон действительно из-за Альи. Она швырялась в нее ссылками и скиншотами, комментируя капсом и приправляя множеством восклицательных и вопросительных знаков и повторяющимися смайлами, которые то плакали, то смеялись.       Алья звала ее с собой в кино, но Маринетт вежливо отказалась. Габриэль, может, и отпустил бы, потому что он ее в подобном не ограничивал, поскольку ну редко она о чем-то подобном просила, да вот только самой не хотелось идти, тем более что она не очень любила кинотеатры и не могла получить такого же сильного удовольствия, даже если ходила в хорошей компании. Повезло, что Алья только встретила с восторгом предложение как-нибудь посмотреть его дома вместе и заявила, что уж на Comic Con они должны пойти вместе. Тот намечался на следующей неделе, и Маринетт уже успела дошить ее костюм героини-лисицы, который вполне мог сойти за будничную одежду и от которого подруга была в восторге.       У нее самой уже разработаны были выкройки для юбки и была закуплена ткань алая в черный горох, хотя изначально она вовсе не собиралась идти. Алья, однако, умела убеждать, и это не казалось чем-то плохим, хотя Маринетт такого обычно не любила.       Она заулыбалась невольно, глядя на бурную реакцию, стала открывать ссылки и отвечать на каждое сообщение. Можно было, конечно, пропустить некоторые или просто ответить на все сразу одним или двумя сообщениями, но подруга всегда с неподдельным интересом ее слушала, так что Маринетт даже хотелось ответить тем же.       — О, знаю этот комикс. Новая экранизация отврат, — раздается где-то возле плеча, и Маринетт испуганно дергается в сторону, роняя телефон к ногам и стукаясь головой о стекло.       Водитель тут же оборачивается, и она быстро вскидывает руку, показывая, что в порядке, и наклоняется за гаджетом, потирая висок. Адриан все еще нависает рядом, опираясь на руку и оттянув ремень безопасности, тот впивается в его плечо. Он смотрит на нее обычным лицом, ничего не выражающим, и Маринетт садится ровно, расправив плечи, блокирует экран и складывает руки на коленях, пристыжено опустив голову.       — Я просто сказал, нечего пугаться, — пожимает он плечами невзначай, глядя на нее, а потом садясь обратно и возвращаясь к консоли. — Просто не думал, что ты таким увлекаешься.       Маринетт теряется. У нее в голове куча адекватных вариантов ответа, как в визуалках на мобильном, но все мечутся туда-сюда так, что поймать невозможно, и остается лишь выкручиваться.       — Я не… Это Алья, она… ну, фанат. Большой. А я просто так, за компанию, — и ощущает дежавю, будто такое с ней уже случалось.       — А, ясно, — он вновь щелкает кнопками, даже на нее не взглянув.       Маринетт чувствует себя дурой, что упустила шанс завязать с ним разговор, но, с другой стороны, она даже не знала, что говорить, и могла показать себя еще большей дурой. Знаем, плавали.       Скачаю вечером первый том на телефон и почитаю, от греха подальше, этот чертов комикс, будь он неладен, думает она сварливо, потому что начинало надоедать. Комикс про подростков в спандексных костюмах каких-то животных нынче пользуется еще большей популярностью, чем когда вышел несколько лет назад, и быть в отрыве от всеобщей шумихи было не слишком приятно, притом что обычно Маринетт плевать на все это хотела с высокой колокольни: люди были склонны преувеличивать, а мода постоянно менялась.       Маринетт этим днем свободна и может наконец-то заняться юбкой, как только покончит с уроками. Адриана высаживают возле фехтовальной школы, и он махает в ее сторону, даже не оборачиваясь. Она поджимает губы, еще больше думая о том, как ей это надоело. Они живут в одном особняке, у них комнаты в одном крыле, они вместе ужинают, но при том почти не разговаривают. Не то, чтобы им нужно было, но это выбивало из колеи. А общих тем для разговора все никак не находилось толком.       «Было бы неплохо, если бы вы поладили, — говорила Натали. — Перевод в другую школу – всегда тяжело, а Адриан их сменил много, путешествуя с матерью по Европе. Ему нужна поддержка и друзья, прояви снисходительность. Да и месье Агресту так спокойней будет»       Да без проблем, только вот не похоже, что Адриану нужна ее компания. Он, кажется, поладил с Нино, да и со всем классом, хоть Хлоя и назвала его своим лучшим другом в первый его день в коллеже. Со всеми сдружился, кроме нее. Маринетт оставалось вздохнуть и подумать о чем-нибудь другом.       Например, об уроках. Она старалась учиться хорошо, поскольку иначе ей бы наняли репетиторов, а Маринетт не хотелось, чтобы Габриэль на нее тратился лишний раз: он и так слишком многое ей, приживалке, позволяет. На двадцать баллов из двадцати по всем предметам, конечно, не получалось, но Габриэль пожимал и говорил, что люди, которые все вызубривают и работают только ради оценок, самые глупые люди, что главное понимать, а знать все попросту невозможно, и главное быть профессионалом в своей профессии. Не говоря о том, что ему никогда не нравилась система образования, особенно нынешняя.       Куда больше его волновали ее успехи в творческой сфере деятельности. Она брала частные уроки, чтобы знать законы колористики и уметь работать с различными материалами, а также поставить руку правильно. Иногда сам Габриэль давал ей советы и направлял, и Маринетт слушала, слушала, слушала… Ему, наверное, все же нравилось, что она шла по его стопам, неуверенно и робко, но ступала, и с каждым шагом получалось все лучше. Ей нравилось совершенствоваться, а Габриэль никогда не уставал напоминать, что это не предел и она может еще лучше. Нет предела совершенству. Это воодушевляло ее работать. С недавнего времени прибавились еще курсы кройки и шитья, где она делала успехи.       А вот с физикой было не так. Физика так и оставалась для нее загадочной и необузданной, и сколько бы Маринетт не билась, понимать не получалось, и хорошие оценки были следствием того, что везло и задания были обычно несложными, решались по одной формуле. Маринетт сделала все уроки, но села за физику и забила целую страницу черновика вычислениями, а с ответом все равно не сходилось.       Маринетт цокает языком и откидывается на спинку стула, завывая. Мозг от вычислений кипит, как от той же математики, но с ней еще как-то разобраться было можно, а с этим невозможно просто. Она поворачивается к окну, и там уже вечереет. Такими темпами можно не успеть с пошивом юбки. Живот ворчит, и девочка решает перехватить чего-нибудь на кухне: на полный желудок и думается легче.       Путь на кухню лежит через гостиную, где оказывается Адриан, залипающий все также в свою консоль, сменив игру. Она его не видит, но понимает, что это он, просто прислушавшись.       «Пата-Пата-Пата-Пон!» — шумят странные высокие голоса из динамиков, скрипуче-журчащие, и Маринетт замирает в дверях, просто хлопая глазами, прежде чем все осознать.       Звучит ответ в виде того же ритма на барабанах.       «Пата-Пата-Пата-Пон!» — повторяют они вновь, и Маринетт делает на пробу пару шагов, потому что Адриан, она точно знает, расположился на диване, просто за спинкой его не видно.       И снова бьет по барабанам, только уже другая мелодия.       «Пон-Пон-Пата-Пон!» — воинственно повторяют голоса. Маринетт аккуратно подходит к дивану. Из консоли кричат какие-то непонятные черные шарики с копьями, которые бьются против непонятных вытянутых в высоту черно-красных штуковин, у которых тоже оружие.       «Пон-Пон-Пата-Пон!» — Адриан, устроившись на диване в положении полулежа, сосредоточенно кивает головой в такт. Маринетт вспоминает, что к нему скоро должен придти преподаватель по китайскому.       «Чака-Чака-Пата-Пон…» — проговаривает он, нажимая на еще одну клавишу, и она слышит помимо барабанов еще и бубен. Человечки-кругляшки отползают назад. Маринетт скрещивает руки на спинке дивана и опускается на них подбородком, прогнувшись в спине, незаметно для себя бьет пальцем по предплечью в том же ритме.       Она стоит так с минуту, а потом черныши радостно ликуют, и Адриан, выдохнув, откидывает голову на боковинку, прикрыв глаза.       Маринетт не сильно думает головой, прежде чем говорит очень буднично:       — Ты решил задачи по физике?       Адриан восклицает, дернувшись испуганно, и чуть не падает с дивана, вовремя выставив руку. Смотрит на нее расширившимися глазами, другой рукой в последний момент ловя консоль и вздыхая с облегчением. Маринетт улыбается ему в качестве извинения.       — Нет, еще даже не начинал, — он приподнимается обратно, садясь, и Маринетт осторожно выходит из-за дивана, — но на первый взгляд там не так уж и сложно. Что вообще там может быть сложного?       Она будто чувствует, как ее по темечку бьет камнем.       — К-конечно, легкотня! — нервно смеется она, ногтями скребясь по обивке дивана.       Адриан держит в руках консоль, но новую игру не начинает, глядя немного хмуро, как ей кажется.       — Если у тебя проблемы с физикой, я уверен, отец может с легкостью найти тебе хорошего репетитора, — говорит он, не глядя на нее, видимо на этом надеясь закончить разговор, но Маринетт отчего-то не собирается уходить, просто согласившись.       — Ты прав, но… мне бы не хотелось его беспокоить в лишний раз. Особенно если ты говоришь, что там все так просто, — она неловко потерла обивку, опустив глаза.       Адриан пожимает плечами, нажимая снова кнопки, кажется, не расположенный говорить на эту тему дальше.       — А… что это такое? — мальчишка поднимает на нее глаза, и Маринетт кивает на консоль в его руках.       — Игра, — просто отвечает он. — Аркадка на ритм, довольно залипательная и забавная. Достаточно известная. Как можно не знать?       Маринетт пожимает плечами и собирается уходить, но почему-то снова возвращается за диван и сверху смотрит на то, как Адриан играет. Выглядит увлекательно. Игра красочная и довольно красивая, несмотря на свою простоту. Она в такие не играла с тех пор, как сюда попала.       У мамы был «геймбой», когда Маринетт была маленькой, и ею-двухлетней был сломан. У мамы еще была камера для него и даже принтер, и у нее, вроде как, оставались те черно-белые снимки с фильтрами, которые сейчас через различные приложения для селфи накладывать можно. А у них такие были с начала нулевых.       — Ты, может, попробовать хочешь? — спрашивает он через некоторое время. Видимо, у Маринетт на лице все написано и она разве что слюнями не исходит.       — А можно? — почти удивляется она, неторопливо присаживаясь рядом. Наверное, его начало раздражать, что над душой так долго стоят.       — Почему нет, если хочется? — и настраивает для нее сложность.       Маринетт вливается быстро, не без помощи Адриана. Конечно, она путается, но он ее успокаивает, мол, это нормально.       И ей нравится. Действительно нравится. Она с легкостью может понять, почему Адриан на это залипает целыми днями. Это действительно увлекательно! Ей, конечно, говорили, что игры – это пустая трата времени, но разве это так, если ты получаешь в этот момент удовольствие?       Адриан ее хвалит, и посмеивается над тем, что она радуется, как ребенок, а еще шутит, мол, у тебя что, последние пару лет развлечением было чтение книг? Она бы поспорила, но ей не хочется: тут новая команда открылась для маленького войска.       — Адриан, твой репетитор по китайскому только дозвонился, он приехать не сможет.       Маринетт замирает, как вкопанная, слыша голос Габриэля за своей спиной, у входа в гостиную. И ей даже в голову не приходит куда-то деть приставку, а битва в самом разгаре, и она отстраненно нажимает на нужные клавиши. Адриан пожимает плечами, говорит, что ну и ладно. У Маринетт в голове его шаги отзываются эхом, смешиваясь с музыкой и голосами патапончиков, и пальцы бессознательно сильнее давят на кнопки и сжимают консоль.       — В игры играете, значит? — интересуется он, и Маринетт, не видя его лица, напрягается еще сильнее, вдавив голову в плечи и кивнув болванчиком.       — Да, Маринетт стало интересно, и я дал ей попробовать, — говорит Адриан так, будто в этом не было ничего криминального. А игра все не кончается и не кончается.       — А домашние задания? Все сделали? — добивает он, как контрольный, и Маринетт с ужасом вспоминает о заброшенной физике.       Но Адриан остался невозмутимым:       — Там немного осталось, физика только, мы решили чуть-чуть передохнуть. Через пять минут пойдем вместе делать, да, Маринетт? — и положил руку на ее плечо, будто так и надо. Патапончики сражают последнее войско и победно гудят. Маринетт кивает головой.       И слышит, как Габриэль усмехается:       — Главное, успейте до ужина.       И поднимается по лестнице вверх, покинув гостиную.       — Видишь? Не так ведь и страшно? — с улыбкой подбадривает Адриан. Да уж, конечно, ничего, а у Маринетт сердце колотится, как сумасшедшее. — Давай, у нас есть еще пять минут, будешь еще играть?       Она молча протягивает консоль, так и оставшись, поджав губы, и чувствует, как щеки с ушами горят.       Если подумать, ничего страшного не случилось, Габриэль, кажется, на нее не злится и не разочаровывается в ней, и все равно ей страшно.       — Да не парься ты так, он тоже играл в игры, когда был моложе, он же не всегда был таким черствым и занудным, — он снова качается в ритм музыке.       — Он не… — губы поджимаются и щеки разгораются сильнее, когда Маринетт неосознанно стискивает кулаки, — он вовсе не такой! Ты просто его не знаешь!       Адриан пожимает плечами, не слишком смущенный:       — Ну, знаешь, как-то не было возможности узнать.       Маринетт чувствует укол совести и извиняется. Адриан отмахивается, словно это ничего. И улыбается ей в качестве доказательства. Она находит в себе силы на ответную улыбку.       Они проводят оставшийся вечер вместе, в ее комнате. Она дает ему переписать остальную домашку, он помогает решить ей физику, и как-то это спокойно, будто всегда так было и не существовало того месяца глухого молчания.       — Я думал, ты не захочешь со мной общаться, — объясняется он, протягивая ей решение последней задачи, когда Маринетт все же решается спросить об этом. — Помнится, в детстве ты не слишком рада была общению со мной, я же был тем еще приставалой. Не то, чтобы я сильно изменился с того времени, знаешь.       И Маринетт снова становится перед ним стыдно.       А потом они снова играют на консоли уже после ужина, и Адриан обещает в следующий раз дать ей попробовать поиграть в файтинг. Они болтают, бросаются темами, пытаясь найти предмет для разговоров. Темы все-таки находятся, по большей части от того, что они делятся своими интересами и завлекают. Маринетт особо никогда с мальчишками не общалась и не дружила, а тут оказалось достаточно легко. Или так кажется, потому что Адриан – кто знает.       Их ближе к ночи разгоняет Натали, но Маринетт, перевозбужденная и взбудораженная, еще долго не может уснуть, довольная вертится в постели, обнимая одеяло, пишет Алье вкратце итог дня и обещает утром ей все подробно рассказать. Так хорошо и так приятно, будто камень с души упал. Адриан на нее не злится. У них нормальные отношения. Габриэль будет спокоен, если она будет рядом с ним. Скорей бы утро наступило!       И она прикрывает глаза и видит сон. Или не сон. Она не думает об этом как-то, вслушиваясь в такой родной голос матери, почти забытый с годами.       «А помнишь, у меня был «геймбой»? Наверное, нет, мне его друг подарил на день твоего рождения, а ты его сломала, когда тебе два было, но у меня остались фото. Посмотри, ты такая тут кроха, — мягкий смех, поцелуй в волосы, такой на редкость хороший вечерок. — А это я. И… А-ха-ха, боже, это же Габи! Господи! Какая же у него была тогда дурацкая прическа! Нет, ну ты посмотри только, посмотри!..»       Жалко, что я не могу этого увидеть, думается Маринетт с улыбкой на губах.       Наверное, и в самом деле была дурацкая…