Трафареты

      Габриэль понимает, что задремал, когда в дверь постучали. Зажмурившись и поморгав на пробу пару раз, он поправляет очки и расстегивает еще и вторую пуговицу на воротнике рубашки.       — Открыто.       Тяжелая дверь слегка приоткрывается и из-за нее показывается темная макушка, челка и светлый нос. Марин выглядывает, заходя, и улыбается ему, и Габриэль улыбается ей тоже. Она относилась к числу людей, которых не было невыносимо видеть в это время суток. На ней домашняя одежда, а волосы распущены, что значит, что она уже собирается ко сну. Габриэль глядит на наручные часы. Время близится к полуночи.       — Можно? — спрашивает она, убрав темную прядку за ухо бледно-розовыми пальцами.       За прошедшие годы волосы у нее отросли, и она даже чем-то напоминала свою мать в юные ее годы, но он, конечно, ей об этом не говорил: к слову не пришлось да и незачем было. Девочка по матери тосковала и так, хотя каждое подобное замечание принимала близко к сердцу. Она ловила каждую деталь о своей матери из его уст и беспрестанно пыталась применить к себе. Ее духи, ее кашне, любимый сорт чая в студенческие годы, любимый десерт, ее поведение. И выглядело жалко. Ее было жалко. Может, она так пыталась заполнить пустоту, оставленную Сабин, хотела почувствовать, что они близки, но выходило так себе. Они мало чем были похожи. Но если бы Марин начала делать хвосты, которые любила ее мать за простоту в те годы, со спины она напомнила бы о ней.       Она все равно напоминала своим видом, в каких-то малейших чертах лица, одним своим существованием, но в то же время напоминала о том, что ее отцом был другой мужчина, которого Сабин любила и после которого ей потом было плохо. Не то, чтобы в этом была его вина, но состоянию его подруги это никак не помогло. Ей нужна была жизненная опора, а она в итоге осталась одна со своими проблемами, с маленькой дочерью, со всей обрушившейся на нее лавиной, которая и так едва ли сдерживалась в последние годы. Габриэль не мог ее винить, а что думала по этому поводу Марин, он не знал: с того самого разговора в первые недели в его доме они никогда больше не поднимали на эту тему.       У Сабин было все настолько хорошо, насколько могло. Она нашла хорошее место, забралась в какую-то глухенькую китайскую деревушку, нашла людей, которые ей всегда могли помочь, кажется, кого-то из дальних родственников, и говорила, что те говорили ей не раз возвращаться за дочерью да забирать обратно. Но Марин оставалась в его доме, потому что Сабин считала, что так у нее больше возможностей, что наверняка она уже думает, куда будет поступать, что у нее тут много друзей, своя жизнь, и тянуть ее обратно на самый низ не хотелось, как и не хотелось отлучать от всего этого. И в каждом письме благодарила Габриэля, поминая всех богов. Он только усмехался. Для него это не было проблемой.       После развода он часто думал, как бы сложилась его жизнь, не будь в ней Марин, каким человеком он был бы сейчас. Она хлопот доставляла очень мало для девочки ее возраста, потому что Женевьев на Адриана нередко жаловалась и просила принять хоть какое-то участие в его воспитании, «он, в конце концов, и твой сын тоже, Габриэль».       Марин старалась. Марин до ночи сидела, увлеченная делом, пыталась снова и снова, когда не получалось. Она могла злиться, плакать, сидеть никакущая за ужином и не отвечать на его расспросы внятно, но переступала через себя. Могла просидеть не один час, работая над рисунком, а потом, поддавшись порыву, разорвать на куски. Пыталась сама находить свои ошибки. Габриэль часто ей напоминал, что, когда на ошибки указывает кто-то более опытный, обучение идет быстрее, но она с улыбкой каждый раз отвечала, что ей так нравится больше, что что-то есть в том, чтобы мучиться самому и потом уже после долгих часов приходить к тому, что Габриэль мог объяснить уже давно, и заняло бы минут пять-десять, не больше. Но сама – значит, сама. Он не захотел с ней спорить. Она напоминала его самого, юного и упрямого, только Габриэль мог после того, как ему объяснили его ошибку, долго с ней не соглашаться и делать так, как желает того он сам, и лишь спустя долгое время приходить к тому, что был не прав, а все было очень просто.       — Конечно, заходи, — и выпрямляется, приглаживая волосы.       Он лишь недавно стал замечать, что их отношения постепенно меняются. Марин взрослела, и у них находилось больше тем для разговора. Она была способной ученицей. И послушной девочкой, поэтому он ей не сильно что-то запрещал, поскольку та и сама могла теперь рассудить, что ей нужнее. Но еще Габриэль был ее опекуном, поэтому он ее, конечно, опекал, так, как умел. Он неважный родитель, а Марин ему и не дочь. Он всегда одергивал других, если кто-то называл ее так, да и Марин тоже не любила эту трактовку, и тем самым они держали дистанцию.       Габриэль привык к мысли, что дети должны уважать родителей, а мягкость все только портит. Его самого растили в строгости, поэтому он никогда не понимал, когда его уже бывшая жена сюсюкалась с сыном да сопли ему постоянно подтирала. Его случай был, разумеется, не лучше, а к золотой середине они не успели прийти раньше, чем подали на развод. Психологи, правда, говорили, что у детей, которые получают недостаточно любви, потом бывают проблемы, но Марин, у которой и до этого жизнь была не слишком сладкой, была в норме. Она понимала и соблюдала границы и знала, когда их можно нарушать, а когда – нет.       Но чем старше она становилась, тем меньше становилась потребность в дистанции, в границах, в строгости. Габриэль не менялся. Люди в его возрасте, наверное, и не могут измениться. Марин взрослела и менялась на глазах, и их взаимоотношениях стало больше свободы и простоты. Поэтому Марин вполне могла вот так заглянуть к нему перед сном. Конечно, она не делала этого, чтобы пожелать спокойной ночи, но по другой причине – вполне. Могла попросить совета, реже – попросить чего-то еще. Могла попроситься понаблюдать за его работой.       — Я почему-то так и думала, что вы будете в ателье, — уголки ее губ вздрагивают, и она прикрывает за собой дверь правой рукой, в левой аккуратно удерживая кружку за ручку и следя за ее наполнением краем глаза, — что вы будете опять работать допоздна, хотя все важные показы будут только в следующем году. Подумала, вы захотите выпить кофе, — и ставит на угол стола кружку, тут же пряча руки за спиной и глядя на него пытливо.       Или могла вот так зайти, напомнить об ужине или принести чай и кофе, который он просил принести прислугу.       Смотрит так, будто ждет похвалы, хотя знает, что не дождется за такой пустяк.       Но он благодарен.       Она стала с недавнего времени учиться сама кофе варить, хотя у них была кофемашина. Выходило неплохо, хотя едва ли можно было как-то испортить: всего-то и надо было, что следить за уровнем шапки в турке.       — До следующего года осталось всего ничего, оглянуться не успеешь, — хмыкает Габриэль в кружку, отпивая. — Я уже не говорю о промежуточных коллекциях и прочих. Работы всегда навалом, так что ты можешь сейчас еще передумать идти на дизайнера.       Марин пожимает плечами и встряхивает головой, пытаясь увести волосы за спину.       — Значит, скучать не придется, — не унывает она. — Плюс, я же видела всю эту «кухню» изнутри, одними разговорами меня уже не спугнешь.       Эта девочка его видела и в куда худшие дни и в куда худшем состоянии, и ее это не останавливало.       Кофеин доходит до мозга, и Габриэль обращает внимание на то, как она опускает то и дело глаза и смотрит на руки, не решаясь начать. Он вздыхает.       — Выкладывай, что там у тебя, — говорит он просто.       Марин открывает удивленно рот, а затем посмеивается:       — Хах, всегда поражало, как вы это угадываете, — искренне, но в попытке оттянуть на лишнюю пару секунд предмет разговора. Габриэль вопросительно приподнимает брови, подначивая ее, и Марин сдается, вздыхая. — Я завтра собираюсь с друзьями на Comic Con.       — Я это отлично помню, — кивает Габриэль.       Она пришла заранее и спросила его об этом, наверное, не слишком надеясь, что он отпустит. Он достал ей билет, что не было слишком сложно (и было необязательно, Габриэль смог бы устроить так, что ее бы и так пустили, но она слишком хотела пойти как обычная девочка). Не было похоже, будто Марин горела желанием туда пойти, но искренне обрадовалась, когда Габриэль ей позволил, и он уже тогда понял, что она туда идет не ради самого мероприятия, а ради конкретных людей. Габриэль удивился, потому что Марин ни одного друга домой не привела за годы учебы в коллеже, а потому ограничивать не стал. Ей это пошло бы на пользу.       — Я хотела бы, чтобы Адриан пошел с нами, — выдыхает она, собравшись с духом. — В смысле, он и сам пойти хочет, а наш друг заболел и потому есть лишний билет, в общем… Пожалуйста, месье Габриэль, обещаю, все будет хорошо, мы его замаскируем, если что!..       Габриэль вздыхает.       — Это он тебя надоумил? — мужчина устало трет переносицу. Марин непонимающе хлопает глазами. — Попросить.       — Ах, это? Нет, это только я сама, — и становится серьезной. — Он и не думал, сказал, что вы наверняка не отпустите.       Что ж, неудивительно, думает Габриэль, заглядывая в ежедневник. У Адриана запланированы на завтра занятия и должна была быть фотосессия, но ее перенесли на начало следующей недели. С другой стороны, Адриан вел себя куда прилежней, чем когда только вернулся домой, и это следовало бы поощрить.       Габриэль уверен, что без влияния этой девочки не обошлось. Они не очень ладили поначалу, а потом их вечером никто не мог разогнать по разным комнатам. Теперь Адриан всегда уведомлял его заранее о своих планах и исправно занимался, не пытался улизнуть и куда меньше сидел, уткнувшись в приставку, приобщив к своему увлечению Марин.       Ее мать тоже такие штуки любила, ничуть этого не стыдясь, и годы юности и молодости они часто соревновались, играя в тогда еще совсем простые игры, которые были еще и очень сложными, настолько, что Сабин иногда не выдерживала и сдавалась, и Габриэлю приходилось проходить уровни за нее. Это были хорошие воспоминания и далекие, наверняка теперь он был бы совсем не на высоте. Помнить о таких моментах было хорошо. И образ Сабин в его памяти оставался все таким же светлым.       Марин положила руки на его стол и посмотрела прямо в глаза.       — Пожалуйста.       Эта привычка появилась у нее недавно, и Габриэль знал, что ей было тяжело. Он сам ей сказал, что то есть психологический прием, и обычно она старалась смотреть куда-нибудь на переносицу, удерживая визуальный контакт. У нее были красивые голубые глаза, все такие же большие, как и в детстве. И она упрашивала искренне, даже не для себя.       Габриэль неожиданно для себя усмехается, чуть крутанувшись и разрывая их связь.       — Если Адриан готов к тому, что тогда придется нагрузить ему понедельник, вперед. Я освобожу ему завтрашний день.       Марин неверяще на него смотрит:       — Правда? Вы действительно его отпускаете? — и закусывает губу почти у самого уголка, почти сияя изнутри.       Раньше он редко видел ее счастливой или даже искренне радостной, а теперь наблюдал ее улыбку все чаще.       — Я дважды повторять не буду, — выдыхает он и притягивает к себе папку, пряча заразную маленькую улыбку в кружке, где кофе давно почти не осталось. — Только постарайтесь, чтобы Адриан не светился и чтобы вас там не придавили его фанаты. Если это все, Марин, я хотел бы вернуться к работе. Иди, обрадуй его, пока я не передумал.       Он видел краем глаза, как она оттолкнулась от стола, как странно дернулось ее тело в его сторону, после резко и неестественно отстраняясь назад, будто она в последний момент передумала, и, мужчина уверен, с улыбкой до ушей кивнула.       — Спасибо, месье Габриэль.       Габриэль неважно отмахнулся в ее сторону, стараясь не думать о том, сколько счастья лучилось в ее голосе от такой мелочи.       Он видел, как сверкнули босые пятки, и даже не успел отругать, когда дверь за ней закрылась. Вместо этого Габриэль просто покачал головой, возвращаясь к работе, в последний раз притрагиваясь к кофе, в котором напитка оставалось ровно на треть глотка.       И невольно улыбнулся.       Кофе у нее действительно получался вкусным, именно таким, какой он любил.