Луну под кожу

Когда Эва говорила, что ему будет хуже, Исак ей, конечно же, верил, но не думал, что ему будет дерьмово настолько. Подняться с кровати в шесть утра оказалось его максимумом. И вообще-то он мог забить на работу, взять отгул, больничный или отпуск. У него на карточке всегда водились деньги, и зачем ему где-то работать понимали разве что сам Исак и, может быть, Эва. Работа в магазинчике комиксов не приносила ему ровно никакого достойного дохода, и зарплаты хватало лишь на продукты. Только вот даже такая мелочь позволяла Исаку чувствовать себя человеком. Именно этот магазинчик вместе с университетом делил его жизнь на две совершенно разные части. Границы, правда, давно смазались, но призрачная надежда на передышку и здравую адекватность ещё присутствовала. В итоге, Исак приехал только к обеду. Как доехал, помнил смутно, потому что штормило его всю дорогу, благо, ехать было недалеко. Когда Исак вошёл в помещение, над дверью звонко клацнул колокольчик, а его напарник тут же подорвался из-за стойки, встречать нового клиента. — Воу, красавец прям, — ещё одна причина, почему этот магазинчик: только здесь внешность Исака особо не бросалась в глаза, потому что он вполне себе походил на семнадцатилетнего гика со своими тараканами в голове. Иногда избитого гика, но с кем не бывает. — Хера припёрся? Ден знает об Исаке только анкетные персональные данные и то, что жизнь Вальтерсена за пределами этого места его никак не касается. Следует отдать ему должное, он никогда и не лез с расспросами. — У меня смена как бы, — Исак всё ещё стоит у первого стеллажа, держась за него рукой, потому что сил пройти пару шагов нет. — Да ты на ногах еле стоишь, чувак. Какая смена к чертям? — Ден помогает дойти до стойки и упасть на стул. — Обезболивающее есть? В ответ только вскинутый на плече рюкзак и тихое: — В первом кармане. Таблетки начинают действовать только через двадцать минут, хотя должны бы по идее сразу. Исак запоздало вспоминает, что у него разве что ресницы целы, так что лекарство, видимо, тупо не понимало, какой отдел мозга ему успокаивать в первую очередь. — Домой ты не пойдёшь? — Нет. — Дебил, — Ден толкает в подсобку какие-то коробки. Скорее всего с новым товаром. — Прись тогда сюда. Раз тебе так работать охота. Исак понимает, что в его состоянии разговаривать с покупателями не стоит, да он и не смог бы. Так что подсобка и разбор товара, который, как обычно, привезли через одно место, наиболее подходящий вариант. Он долбается с новым завозом до самого вечера, кажется, отключается пару раз, засыпая. Пачка обезболивающего перекочевала к Дену ещё пару часов назад под предлогом: "Ты их как мармеладки жуёшь. Это не поможет". Когда свет в магазинчике выключается, Исак чувствует себя немного лучше. Ему думается, что это из-за того, что он почти не тревожил своё тело перемещениями, да и в подсобке у них стоит мягкое кресло. Плюс Ден одолжил свой бомбер, потому что Исака в какой-то момент знобило, как на Аляске. — Ты до дома-то дойдёшь? — Да, не парься, — ему, правда, лучше. Они расходятся в разные стороны, и Исак запоздало понимает, что ему нужно в аптеку. Это не так далеко от магазинчика, но придётся возвращаться. Дальше есть ещё один аптечный пункт, но там точно докопаются до его разбитого вида. Исак распутывает наушники, включает музыку на тот допустимый уровень громкости, который может сейчас выдержать его мозг, и не торопясь плетётся к пункту назначения. Фармацевт, молодой парень в смешном синем халате, выдаёт ему лекарства без лишних вмешательств и допросов. Ему просто срать на Исака, как и Исаку на него. Вальтерсен расплачивается картой, и пока пытается запихнуть пакет с лекарствами и кредитку в карман рюкзака, не замечает, как врезается в кого-то прямо со ступенек. Сначала он идентифицирует запах — ни с чем не сравнимый абсент и мята. Затем поднимает глаза и медленно сглатывает. Прямо перед ним стоит Эвен, который тоже не ожидал его увидеть. У них есть негласное правило — не лезть в нормальную жизнь к друг другу. Не пересекаться, не заходить на работу, не звонить и не писать днём. Ничего из того, что не относится к ночному времени. Эвен смотрит на него долгих две минуты, склоняет голову набок, прикусывая нижнюю губу. Он разглядывает рассечённую бровь, разбитые губы и веточку гематом, спускающуюся от линии подбородка прямо к ключицам. Исак спешит застегнуть куртку под самое горло. Он делает шаг вниз по ступенькам, когда его перехватывают за запястье. Несильно, еле держа, но там всё стёрто в кровь и перемотано бинтами, поэтому сдержать болезненное шипение не получается. У Эвена в глазах непонимание, интерес и какой-то непонятный испуг. Нясхейм собирается что-то спросить, но это — не та территория, где у него есть на это право. Исак вытягивает свою руку из "захвата" без усилий, спускается вниз и бредёт в сторону остановки. У него сердце, кажется, перестало биться, а вся боль прошла, будто тело подвергли криозаморозке. По венам ледяной испуг, а дышать получается только на "три". Исак чувствует взгляд в спину, старается идти ровнее и быстрее, но по понятным причинам не может. Остаётся радоваться, что хотя бы не упал. Уже в автобусе, прислоняясь лбом к холодному стеклу, получается сделать вдох на "раз". Он думает о том, как Эвен оказался в этом районе, потому что за год не было ни одного пересечения, думает о том, будут ли они ещё, и никак не может понять источник того ледяного страха, который сковал его на несколько минут. Исак никогда не боялся Эвена. Ни разу. Он игрался, нарывался сам, отхватывал за это, как-то раз дело дошло до перелома, но он ни разу не боялся его. Видимо, всегда знал, что в любом случае его не убьют и не искалечат. Тот перелом был досадной ошибкой и больше списывался Исаком на неудачное приземление, чем на применение к нему силы. Он всегда знал, что Эвен не допустит ничего из того, о чём Исак на утро будет жалеть. До некоторого момента Исак так и думал. Пока не понял, что однажды всё-таки может не проснуться утром. Он не должен его бояться. Он не может его бояться. Это капитуляция. Это проигрыш по всем фронтам. Потому что, как только Эвен почувствует страх, он прекратит всё. Исак не мог этого допустить. Он просто не может его бояться. И инстинкт самосохранения может идти куда подальше. Оказавшись дома, Исак решает, что ему стоит избегать контактов с ночной жизнью, пока тело не придёт в относительный порядок и не будет отзываться болью на каждое движение. На ужин у него в кое-то веки нормальная еда, приготовленная вчера Эвой, и горсть таблеток. Смотря на свою аптечку, Вальтерсен думает, что мог бы пойти на того же фармацевта. Знаний у него уже примерно как у медика-первокурсника. Прохладный душ возвращает его к жизни ещё на пару часов, а чат с одногруппниками заставляет не думать о прошедшем вечере, точнее, о неожиданной встрече. В группе снова обсуждают какой-то то ли конгресс, то ли конференцию, выбирают тех, кто будет представлять их факультет, кто будет помогать с организацией и прочим. Это вызывает лёгкую усмешку. Исак в такие моменты отчётливо понимает, насколько же он, побитый и испачканный, не соответствует этой жизни. Все эти ребята, которые учатся с ним уже на третьем курсе, такие же детки богатых родителей, только у них, в отличие от Исака, есть большое "но": они все глотки готовы друг другу перегрызть за возможность попасть на практику в самую лучшую фирму, засветиться перед самыми лучшими работодателями, и они сделают всё, чтобы через год сидеть в своём офисе с зеркальными стенами и дверями. Исак же держится на плаву под чёткой и твёрдой "четвёркой" (сам не знает, как умудряется), выслушивая от особенно правильных профессоров, что с такими умственными данными он, Исак, может намного больше. Их даже не смущает, что Исак вдоль и поперёк покрыт чернильными рисунками, что он чаще с засосами и синяками, чем без, и что, наверное, весь корпус знает, что он сидит на всякой дряни. — Исак, ты же умный мальчик, ты мог бы быть лучшим на своём потоке. Никто не разбирается в этом лучше тебя, — всё время причитает их профессор по финансам. На что Исак только улыбается и слегка кивает. Он действительно шарит в этом, наверное, поэтому так легко и согласился на поступление, не выставляя ультиматумов, как Эва. Наверное, поэтому родители и не закатывают ему истерик, потому что учится же. Исак никогда не считал себя тупым в плане знаний. Они даже слишком легко укладывались в его мозгах. Но Исак понимает, что в остальном он — беспросветный идиот с замашками мазохиста. Он уже давно проебал свою жизнь, профессор, и скоро даже его "гениальный" мозг перестанет функционировать от того количества химии, которое он в себя вливает. Исак смотрит на то, как их староста уже капсом доказывает всем, где они не правы, и ей мало кто может ответить также. Хотя все понимают, что чушь здесь несёт именно она. Исаку сон просто как рукой сняло, а копаться в интернете неохота, поэтому он начинает набирать сообщение, сразу же подмечая, что, пока на экране светится "Исак набирает сообщение...", ни одно новое сообщение в чат не поступает. Ты херню несёшь, Мэгс. Эта тема не для доклада на нашем курсе. Она избита в край, а статей по ней больше, чем жёлтых страниц про Линдси Лохан. Если не хочешь опозориться, послушай лучше, что тебе предлагают те, у кого мозг не посыпан пудрой. Тишина в чате висит ещё с минуту, пока в ответ не приходит: А не пошёл бы нахуй, Вальтерсен? У тебя его нет, или ты уже перепробовала весь спектр пластической хирургии, и напоследок решила пол сменить? Мэгс, из тебя выйдет уродливый гей, я тебя уверяю. Ответом служит картинка с вполне красочным факом, которая перебивается сообщениями о том, что Исак прав насчёт темы. Пытается напрячь мозг, чтобы заставить его работать в нужном русле. Исак предлагает пару идей для проекта, говорит в каких изданиях можно об этом прочесть, насмешливо улыбается, когда одну из тем начинают активно обсуждать, признавая её лучшей. Где-то на периферии мелькает мысль типа "А может быть...", но Исак отгоняет её, отключая телефон и откидываясь на чёрные простыни. — Не может.

***

Эвен приезжает в свой бар ближе к двенадцати, скользит взглядом по помещению, в котором присутствуют лишь бармен да несколько человек за тремя столиками. В будни здесь тихо, ничего не мерцает, не горит, а проститутки не вертят своими прелестями над потенциальными посетителями. Эвен вспоминает, кто работал здесь позавчера, но он вообще мало что помнит из того дня, поэтому решает просто спросить об этом напрямую. Он здоровается с барменом, просит чашку кофе, закуривает и наконец-то задаёт вопрос, который мучает его весь вечер: — Чья смена была позавчера? — Моя, — удачненько. — Исак был? — обычно он не называет имени, только спрашивает: "Заходил?". И тут как бы всё понятно, о ком речь и к чему. — Был. Ты ж с ним был. Эвен сжимает чашку в руках, чувствуя, как ладони начинает жечь. — А куда мы пошли после? Бармен кивает в сторону подсобных коридоров, и это, впрочем, не удивляет. Эвену не всегда хватало выдержки, чтобы дойти до нормального места. Именно с Исаком все его заслонки почему-то ломались в одночасье. Эвен докуривает сигарету, туша её в недопитом кофе, и двигается в сторону коридора. Там всё также затхло, пыльно и грязно. Эвен кривится, потому что осознаёт, что он был крайне пьян, раз они трахались прямо здесь. Он уже думает, что устроит Исаку допрос с пристрастием, откуда у него настолько сильные побои, пока его взгляд не цепляется за обшарпанную стенку. Там, на кусках свисающей штукатурки, отчётливо видны засохшие тёмные пятна. Эвен сглатывает и подходит ближе. Сомневаться в том, что это кровь, не приходится: сама штукатурка бледо-серая и явно не включает в себя бордовые вкрапления. Эвен вертит головой, упираясь в пол, замечая там затёртые следы, видимо, спермы, и всё те же кровавые точки. У него в голове картинки никак не хотят складываться в один пазл. Там мелькают кучи образов, через которые отчётливо слышен тихий скулёж и звук удара. Эвен присаживается на корточки у самой стены, массируя виски, но ничего определённого вспомнить не может. Когда он выходит из коридора, то запоздало понимает, что раз он зашёл сюда с Исаком, то тот должен был ещё выйти обратно. Бармен ухода Исака не помнит, ссылаясь на толпу клиентов в тот день, но единственное, что он точно может сказать — Эвен выходил один и был очень раздражённым. Нясхейм просит ещё одну чашку крепкого кофе, отстукивая быстрый ритм по столешнице. Он замечает, как к нему подсаживается мужик-таксист, заказывая себе кружку пива. Этот мужичок тусуется у их бара уже несколько лет, поэтому Эвен кивает ему в знак приветствия, на что получает уставшее и слегка озлобленное: — Эвен, все в курсе, что он — твоя игрушка, но если ты хочешь играть с ним и дальше, то надо быть аккуратнее. Мужичок забирает своё пиво, неспешно идя к выходу, а у Эвена в голове возникает всего лишь одна картинка, которая по яркости затмевает все дни до этого: перед ним лежит еле живой Исак, а Эвен, добивая его напоследок, уходит и даже не оборачивается. Нясхейм сопоставляет всё это с тем, что увидел сегодня, и его слегка подташнивает. Он не помнит этого. Он не помнит, как избивал и насиловал этого мальчишку. Он совсем не помнит, что с ним сделал. — Твою мать...