Луну под кожу

Воскресенье наступает как-то слишком быстро. Исак понимает это, когда просыпается ровно в восемь утра по будильнику и смотрит на телефонный календарь. Даже приезд матери кажется каким-то далёким и расплывчатым воспоминанием. Вот Исак открывает ей дверь, вот она проходит по квартире, брезгливо оглядывая помещение, будто здесь повсюду валяются использованные презервативы и шприцы. Так ты, мама, представляешь себе сына с нетрадиционной ориентацией? Так по-твоему должен закончить ущербный мальчик с неправильной позицией в жизни? Что ж, мама, ты почти права. А в обед ему нужно увидеть всех. Мать, отца, тётю и дядю с их детьми. Конечно, самыми лучшими детьми на свете: милая дочка и умница сыночек. Голова начинает нещадно болеть уже в кровати. Стоит только подумать, что придётся пережить его нервам через пару часов. Исак уже давно перестал доказывать свой протест всем и вся. Он даже наденет рубашку и брюки. Только не трогайте его. Пожалуйста. Не читаете морали, которые он знает наизусть. Вы же видите, прекрасно видите, что мальчик-кудряшка давно умер. Так может хватит учить его тень? Он почти цел снаружи. Только жёлто-зелёное пятно ещё красуется у глаза своими остатками. И вряд ли его можно замазать без видимого слоя косметики. Да и косметики у Исака нет. Можно было бы позвонить Эве, но он и так оборвёт ей телефон после. Потому что нужно. Потому если не услышит привычное до боли: "Всё нормально, Исак. Ты же знаешь их...", — то взорвётся прям там же. Испачкает своими прогнившими органами и протухшими мозгами идеально чистую подъездную дорожку к дому. Заляпает кровавыми мерзотными пятнами благородный серый камень. Ведь даже эта дорога чище тебя, Исак. Ты же помнишь? Белая рубашка идеально сидит по плечам и застёгнута ровно до двух последних пуговиц. Исак любит свои ключицы. Точнее, любит чужую любовь к ним. Слегка зауженные брюки подчёркивают те остатки аристократичной фигуры, которая у него была. Ремень слегка натирает тазобедренные косточки, но это такие мелочи. Даже туфли сидят идеально. Исак называет их "домашними", потому что надевает только на такие вот встречи. Хотя, увидь их цену кто-нибудь из парней, они бы назвали их "золотыми". Волосы после душа не поддаются никаким манипуляциям, а их длина явно намекает на то, что либо "зализанная укладка", либо иди с чем есть. Исак выбирает второе. Он вызывает такси и смотрит на себя в зеркало. Смотрит и не видит. По ту сторону, в ответ, на него смотрит какой-нибудь старшеклассник гимназии, который радует родителей оценками, но вот случайно подрался с кем-то на перемене. Ах, простите, конечно же, не подрался, а заступился за более слабого. Отражение криво ухмыляется, как бы спрашивая: "Кого ты обманываешь, друг?", — но Исак никому и не врёт. Даже себе. Он не хотел бы быть этим гимназистом, или тем, за кого нужно заступаться. Исак давно потерял ту ниточку, которая могла бы привести его к этому "быть". Кем он себя видит? Да никем. Уже очень давно. И, наверное, он бы сдох давно, если бы так не любил жизнь. Непонятно за что, но любит. Любит звонить Эве и заходить к ней в магазин. Любит чихать от пыльцы и смотреть на буйство цветочных красок. Любит капли дождя на лице и горячий душ после промозглого ветра. Любит запах новых комиксов и звук колокольчика в магазине. Любит, когда с оттяжкой, когда грубо. Когда не вдохнуть, не выдохнуть. Когда те-самые-руки сжимают бока, а те-самые-губы прикусывают мочку уха. Любит играть со своей опасностью, даже если это выливается в глубокое залечивание ран. Исак любит своё отклонение. Он точно не здоров. Ни физически, ни морально. Но он любит это. Когда укусы на шее и запах абсента. Когда милые разговоры с подругой и тупые вечера с парнями. Когда рычащее "Мой" от него и "Ты ел?" от Эвы. Отражение всё так же криво улыбается, и Исак понимает, что он весь такой. Кривой. Неправильный. И он совершенно точно не любит себя, но любит кучу моментов, связанных именно с ним. Телефон разрывается трелью, а такси уже ждёт внизу. В салоне Исак ставит режим "Вибрация" и это так наигранно-заботливо, что хочется рассмеяться. Если бы во время обеда ему позвонили и заиграла "его музыка", то театрального хватания за сердце не удалось бы избежать никакими способами. Их дом, точнее дом родителей, находится почти за чертой города в элитном секторе. Здесь всё как под копирку. Дом, лужайка, дорожка, почтовый ящик и клумбы с цветами. Цветы, кстати, совершенно отвратительные, и он бы уволил садовника. Только вот он здесь никто. Его никто не встречает, не говорит: "Сынок, как добрался? Всё ли у тебя хорошо?". По нему и так видно, что всё не очень. Мать спускается со второго этажа, когда он оглядывает идеально вылизанный белый холл. Она лишь коротко кивает и указывает рукой в сторону столовой. Отлично, если его роль на сегодня заключается только в том, чтобы быть предметом интерьера, то он более чем согласен. Их гости ещё не приехали, потому что сам Исак прибыл на пятнадцать минут раньше. Так просто будет лучше. Входить в пустую столовую, а не появляться препарированной лягушкой перед студентами-медиками. Когда Исак заходит в просторную столовую, там уже занято место отца. И это страшно. Исак замирает в проходе, сглатывает несколько раз. И пытается просто дышать. Он смотрит на стол. На идеально расставленные приборы. Хочет опереться рукой о статую справа, но вовремя вспоминает, что там пусто. После того, как белый мрамор окрасился его кровью, статуи в доме больше не стало. Воспоминания яркими метастазами возникают где-то под коркой головного мозга. Удар. Чей-то крик. Тупая боль от уха и выше. Кровь. Какие-то отдалённые заглушенные звуки и чернота. Цепочка событий исчезает так же, как и возникла, и вроде бы даже дышать становится проще. Исак проходит на как бы своё место, на один стул справа от отца. Рядом он не сел бы даже под страхом собственной смерти. Рядом бы его, такого испорченного, даже и не посадили. — Здравствуй. Отец даже не читает газету, чтобы сделать вид, будто не расслышал. Даже не пытается сделать вид, что игнорирует появление кого-то ещё. Как ему будет угодно. Через десять минут наконец-то приезжает остальная часть семейства. Исак слышит смех матери и громкие голоса в холле. Вздрагивает, когда все пятеро входят в столовую, а отец встаёт, чтобы поприветствовать. Исак поднимается следом. Началось. У сестры его матери двое детей, которые почти одногодки с Исаком. Парень, кажется, на два года старше. И Исак на его фоне просто несуразный подросток. Когда все рассаживаются, кузен оказывается ровно напротив него. Отчего-то даже улыбается. Исак старается не фокусировать своё внимание на людях в комнате. Он и так знает, кто и как скривился, кто осуждающе смотрит, кто просто в шоке, что он ещё не сдох в какой-нибудь канаве. Мама трещит о том, как долго она не видела племянников. Те, кажется, год пробыли в Англии. То ли по учёбе, то ли ещё за чем-то. Исак не вникает. Он фоном проносит через себя все слова, чтобы не упустить момент, когда не перемытые косточки останутся только у него. Он смотрит, куда угодно: на тарелку, на вилку и нож. На свои руки. Куда угодно, но лишь бы не прямо перед собой и не в бок на отца. Не смотрит, но всё равно чувствует чей-то назойливый изучающий взгляд. — Откуда у тебя синяк? — кузен показывает на свой глаз, как бы уточняя. Сука. Этот момент настал быстрее, чем Исак был готов. Раз. Два. Три. — Дурачились с друзьями. Прилетело локтем. Идеальное враньё. Голос не дрогнул. Взгляд прямой. Голос чистый. Плечи расправлены. Он ведь предмет интерьера в приличном доме. Надо соответствовать. Исаку, кажется, что после его слов отец как-то облегчённо выдыхает. Ах, ну да. Ожидалось, видимо, что он ответит: "Подрался" или того хуже "Парень избил. Да, мой парень. Вы всё правильно поняли". А здесь такая чистая ложь. Можешь гордиться, папа. Кузен понимающе кивает, а Исак позволяет своему взгляду задержаться. Такая же белая рубашка, только рукава закатаны, обнажая золотистый загар. Исак свою бледность спрятал как мог. Такая же не самая аккуратная укладка, только смотрится, будто только что от стилиста. Парень красив. И это, видимо, наследственное. Исак пошёл в отца, и только кудри в мать. Если бы не его образ жизни, мог бы разбивать сердца налево и направо. Загорать на лазурных побережьях и светить кубиками пресса. Только, увы, вместо кубиков у него впалый живот с синими отёками от ударов, а про остальное и говорить и не хочется. — Ты всё там же, Исак? Учишься? — Да, всё там же. Учусь. Как ваши дела в бизнесе? Читал в газете, что успешно. А сейчас аплодисменты, потому что даже мать поворачивает свою голову в его сторону. Всего лишь надо было залезть в Google да почитать новости. Всего лишь надо было слегка улыбнуться и сделать заинтересованный вид, чтобы хотя бы на секунду у всех мелькнуло: "Неужели...". Нет. — Спасибо, Исак, дела идут хорошо. Вот сын активно помогает. Он у нас... — Пап, ну, перестань. Исаку, на самом деле, нравится этот парень. Он либо не в курсе того, как живёт Исак, либо ему наплевать на чужие жизни, и он не суёт в них свой нос. Никогда не хвалится и не позволяет этого родителям. Иногда возникает ощущение, что его сюда тоже приглашают насильно. Если вспоминать про их дочь, то та всегда спокойна и тиха. Исак мало что слышит от неё. Да и не особо горит желанием. Дальше мать уводит сестру, чтобы показать новые украшения, привезённые из Франции, кузина идёт следом. Отцы обсуждают деловые новости и политику. Исак туда просто не лезет. Он даже может поддержать эти разговоры, но не хочет. Он ловит взгляд отца один-единственный раз, и в голове проносится только одно: "Убирайся отсюда". — Исак, — кузен обращается к нему так, будто они видятся каждый уикенд. — Не покажешь, где у вас уборная? А то давно не был, не могу сориентироваться. Исаку хочется рассмеяться и сказать, что он бывает здесь не чаще. Но он прожил в этом доме почти восемнадцать лет, так что расположение комнат не забудется, как бы сильно он не хотел. — Да, конечно. Он даже стул пытается отодвигать бесшумно. Чтобы ни отец, ни дядя не отвлеклись на этот звук и не посмотрели на него. Ему бы продержаться ещё час. Здесь всё давит. Стены с фотографиями и дипломами, потолок с люстрами. Здесь всё такое чужое, что Исак непроизвольно сжимается, когда они поднимаются на второй этаж. Ему бы спрятаться где-нибудь в уголке. Поджать под себя коленки, как в детстве, и сидеть тихо-тихо, пока отец его не найдёт. Только в детстве это была весёлая игра в прятки, а сейчас больше будет похоже на кошмарный сон. Потому что в восемнадцать отец его нашёл. А затем удары, кровь, крики... — Вот, пришли. Обратно не заблудишься? Боже, он даже не понимает, зачем это спрашивает. Зачем улыбается и зачем почти что флиртует. Это, что, рефлекторные приобретённые умения? — А ты будешь меня искать и переживать? Это, что, флирт в ответ? Исак лишь ухмыляется, хмыкает в ответ и уже собирается идти обратно, задержаться где-то у своей бывшей спальни (в столовую он сам точно не вернётся), когда его целуют. Просто так. Без разрешения и предупреждения. Ненавязчиво, без силы, просто целуют. Губами в губы. И за пару секунд Исак подмечает, что губы у парня-то сладкие. Он чуть ли не отвечает, но вовремя вспоминает, где они и кто они. — Ты, — хочется спросить "охуел!?", но получается правильное: — с ума сошёл? — Прости, — кажется, кузен сам от себя такого не ожидал. — Я не хотел. Просто... Извини. Прости. — Забудь. Ладно? Ничего не было. Да откуда же взялось это ледяное спокойствие и контроль над ситуацией? Видимо, в этом доме стены настолько пропитались всем этим, что волей-неволей начинаешь держать себя в руках. — Да. Да, конечно. Извини. Исак... — Что? — Ты очень красивый. — Забудь. Исак спускается по ступенькам почти бегом, слышит, как из родительской спальни выходят мама и тётя, видит, как в столовую уже заходит кузина. Она поворачивается у самого входа, смотрит на него в упор и лишь неодобрительно качает головой. Если она уже здесь, то она точно видела. Исак впервые за долгое время ощущает, как страх, настоящий болезненный страх, пробирается под кожу. Остаток встречи он проводит на иголках. Если бы Исак кололся, он бы точно сказал, что у него ломка. Хотя он довольно долго ничего не употреблял, но там всё с лихвой компенсировали обезболивающие. Серьёзно, Исак даже подумывал перейти на них, но лёгкая потеря концентрации на весь день его не особо прельщала. Он понимал, что никто и ничего не скажет, но сам факт того, что произошло в этом доме несколько часов назад, заставлял нервно вздрагивать, каждый раз при взгляде кого-либо из родственников в его сторону. — Сынок, ты что-то поник. Что случилось? — и это, конечно же, не к нему. — Я просто устал, пап. Ничего серьёзного, — и это, конечно же, не от него. Тётушка после этого смотрит на часы так, будто видит их впервые, причитает, как же они засиделись и что им ещё ехать, и там ещё какая-то куча дел. Наконец-то. Примерно через двадцать минут парадная дверь хлопает прощальным аккордом, а ещё через две минуты с дорожки отъезжает машина. Всё закончилось. Исак смотрит через витринное окно, когда машина поворачивает за угол, чтобы наконец-то уйти самому. Это привычный ритуал. Он ведь не может сбежать сразу же после. Как это будет выглядеть? Как правда, всегда думается Исаку, но озвучивать её он не спешит. Он смотрит время на телефоне и уже тянется к дверной ручке, когда слышит сухое и твёрдое: "Задержись". Это первое слово, которое отец говорит ему за весь день. И быть бы ему последним, но это нелогично. Исак разворачивается так, будто стоит под обстрелом, смотрит на отца. Впервые открыто, подмечая, что тот сменил очки и слегка поседел на висках. К его счастью, обратно в столовую или гостиную его никто не зовёт. Значит, разговор будет коротким. В идеале, Исак предпочитал бы, чтобы его не было вовсе. — Хорошо выглядишь сегодня. — Спасибо. Чушь собачья. — Так откуда? — Что? Отец указывает на глаз, как в начале обеда это сделал кузен, и Исаку кажется, что заветная дверь на свободу отодвигается от него на несколько километров. Он понимает, что стоит только протянуть руку, но тело будто парализовано, а пальцы сжимают панель телефона так, что она скоро пойдёт трещинами. — Какая разница? — Ты можешь ответить на вопрос? — Я уже отвечал. — Правду, Исак. — Нет. — Ты хоть что-то поменял в своей жизни? — В худшую сторону, если тебе так интересно. Отец смотрит на него устало, кривит губы, кажется, что сейчас подойдёт и плюнет ему в лицо. Или поставит ещё один фингал для симметрии. Исак хватается за ручку синхронно с спокойно-ледяной фразой: — Пошёл вон. И это то, о чём он мечтал с самого начала.

***

На город неожиданно опускаются сумерки, и верхушки домов постепенно теряют свой цвет. Кажется, собирается дождь. Все спешат быстрее добраться до дома, а Исак спешит поскорее убраться из него. Он не вызывает такси обратно, идёт по какой-то дороге, где почти не бывает машин, и крутит в руках телефон. В кармане брюк обнаруживаются наушники, которые иначе как на автомате туда попасть не могли. И это всё очень кстати. Музыка пронизывает каждую клетку в голове, спускаясь ниже. На полную громкость. Так, чтобы, если сзади вдруг обнаружится грузовик на полной скорости, Исак его не заметил. Чтобы его перемололо под громадными колёсами и разнесло на части по проезжей части. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки и хочется упасть прямо здесь и заорать. Орать, пока децибелы звука не разорвут глотку и не вырвутся наружу до последнего килобайта. Орать так, чтобы люди в соседних домах замирали от его крика и роняли посуду. Исак сильнее сжимает кулаки, кусает губы в кровь и упрямо идёт дальше. Первые капли дождя попадают на плечо, оставляя на белой рубашке мокрые следы. За углом обнаруживается магазинчик, где ему продают бутылку вина и сигареты, не спрашивая паспорта. Исак запоминает это место. Дождь усиливается и уже барабанит по стёклам домов и квартир, пропитывая вещи Исака насквозь. Ему плевать. Плевать на то, что рубашка мерзко стала прилипать к телу, а голову скоро разорвёт от громкости в наушниках. Плевать. Мимо уже даже не пробегают случайные прохожие, а все животные давно попрятались в своих укрытиях. У Исака такого укрытия нет. Он спокойно идёт по улице, наступая в лужи и пьёт прямо из горла. Закурить не получилось из-за вечных капель, тушащих сигарету. Вино кислое и абсолютно поганое на вкус, но блевать от него не хочется, так что глотку обжигает алкоголем с каждым глотком. Исак делает их в унисон с каплями, попадающими на ресницы. Те слиплись и вода с них застилает обзор. Он не слышит дождя из-за музыки, но чувствует. Останавливается. Прикрывает глаза, делая последний глоток, и подставляя лицо под холодный ливень. Дождевая вода ведь чистая? Так, может быть, хоть она его отмоет?

***

Возвращается далеко за полночь, полностью продрогший и озябший. Ему сейчас для полного комплекта только простуды или пневмонии и не хватало. Эва его убила бы, если бы сейчас увидела. Увидела, как снимает прилипшую к коже рубашку, а промокшие штаны склизким грузом скатываются к ногам. Кажется, шатания по лужам не выдержали даже брендовые туфли. Да плевать вообще-то. Уже ставя телефон на блокировку, понимает, что завтра нужно на учёбу. Кровь из носу нужно. Только кому? Ему, родителям, преподавателям? Последним он и подавно не сдался, родителям нужна солидная бумажка, а ему... Наверное, не хочет отупеть окончательно. Встать получается на удивление легко, даже не матерясь в сторону мобильника. Получается даже нормально собраться, выпить кофе, съесть бутерброд. Не утро, а потусторонняя реальность. Если сейчас ещё и на автобус успеет... Успевает. Даже едет сидя, заткнув уши наушниками. Из раздражающих факторов только пара девиц через одно сиденье. Лицом к нему. Что, крошки, не нравится? Так и вы мне нахер не сдались. Читает материалы по предмету в интернете, счастливо улыбаясь от того, что голова не гудит и слова складываются в очень даже понятные ему предложения. Сколько он уже не принимает? С того самого момента, когда стал закидываться обезболивающими? Так он и без них сейчас обходится. Неужели сможет слезть? В универе решает отсидеть все положенные пары. Он себя отлично чувствует, надо бы ловить момент. Некстати, попадает на зачётный тест, но уверен, как минимум, в половине ответов, так что два точно не влепят. И это просто прекрасный понедельник. Можно он будет таким всегда? На большой перемене желание досидеть ещё две пары испаряется так же быстро, как и лапающие его руки. — Съеби. — Да ладно, что тебе, — этот парень раз за разом не даёт прохода, слишком прямо намекая на секс. Вот прям горит у него при виде Исака. Кинковый извращенец. И озвучивает ведь всё, что хотел бы. Придурок. — Не боишься подхватить что-нибудь, а? — не, ну все знают, что Исак не одуванчик с поднебесной. А вдруг? — Не-а, — самоуверенно. — Ты хоть и блядь, но так бы не опустился. Охуели все в конец. В контактах он тоже так подписан: "Исак. Блядь"? — Ты такую блядь, как я, финансово не потянешь. Бесит. Так бесит, что хочется вломить с разворота и посмотреть, как дёргается тупая голова назад, а место удара наливается красным. Но нет. Исак не будет так рисковать своей и так подвешенной на отчислении задницей. Так что его верный друг, сарказм, вывозит за всё и сразу. — Ты же знаешь, что потяну, — и опять тянет свои ладони к коленям Исака. Задолбали эти богатые детишки. Потянет он. Как же. Да твоего отца инфаркт хватит, узнай, куда исчезают денежки с карточки. А хотя... — Потянешь? Спрашивает украдкой, откладывая лэптоп и запрыгивая на подоконник, раздвигает колени. Парень тут же оказывается между. Догадливый какой. Ошарашенный. Явно не ожидавший такого поворота, но догадливый. — Зачем тебе бабки, детка? — ведет пальцами по скулам Исака. Всё в счастье своё поверить не может. — Ты же обеспечен с ног до головы. — За бесплатно работать мой ротик не будет, — и это так пошло-порочно, что у его собеседника встаёт. Тут же. Исак видит это через тонкую ткань джинс. — Не жмёт? Надавливает ладонью на возникший бугорок. Твёрдый. Накрывает. Прямо там в университетском коридоре. Замирает. Усмехается. — Только знаешь что? — ему не отвечают, но явно слушают. — Тебя потом ни один хирург не соберёт, если ты меня выебешь. И вот тут почти не врёт. Даже уверен, что несёт абсолютную правду. Знай Эвен хотя бы одного из многочисленных Исаковских перепихонов, то... Всякое может случиться. Грёбанный собственник. Так некстати всплывает в голове, что удавиться хочется. А можно слезть с него и снова залезть на наркоту? Пожалуйста. Так шанс дожить хотя бы до двадцати пяти без психушки значительно выше. Отпихивает от себя озадаченного парня, шагая на следующую пару. Он их, мать так, отсидит. Хочет уже или нет, но упорно запишет каждое слово из лекции, потому что мысль возникшая в голове совершенно лютая. Поднимается на пять рядов выше, чтобы всё видеть. Каждую точку на экране и доске. Чтобы всё контролировать. Забить мозг так, чтобы он даже не пытался снова мыслить не об учёбе. — Хэй, милый, — ведёт наманикюренными пальчиками по руке, а Исак думает о том, как выламывает каждую из этих фаланг. Ей-то какого хера нужно? Видимо, его. Его хера. — Есть предложение... Облизывает ярко-накрашенные губы и хлопает ресницами так, будто они у неё живые и сейчас улетят. Все же в курсе, что Вальтерсен по мальчикам. Что, перевоспитать решила? Так тут вообще без шансов. Исака раздражает эта Барби до нервного скрежета ручкой прямо по столу. — Секс? — уточняет сам. Не хочет затягивать диалог с этой персоной ещё хотя бы на минуту. Кивает и снова тянется к его руке. Отдёргивает, кажется, даже кривится. Не. Трогай. Есть у кого-нибудь антисептик? — На шлюх не встаёт. Свободна, — и демонстративно примостить рюкзак прямо на стол. Перед ней. Чтоб наверняка поняла, что без шансов. — А сам-то, — улыбается своей слащавой улыбочкой, — лучше? — Дороже. Просто отвалите от него все. Почему, как только он появляется в дверях университета, то каждый, просто каждый, обязан у него что-то выспросить. Нахуй идите, ребят. Сидит, пишет лекцию, пытается вникать, но тщетно. В голове по кругу, словно на зажёванной барахлящей плёнке: "А сам-то лучше?". Ни черта он не лучше. Курить хочется нещадно. Что-нибудь покрепче сигареты. Срочно. Но у кого тут стрельнёшь? Это только он может открыто идти с косяком за ухом, остальные обосрались, забыв вытащить те же таблетки из кармана. Ломает. Так ломает, что горло пересыхает, а дышать становится труднее. Выкурил почти половину пачки обычного табака, а не помогает. Будто не в себя курит. Не то. Всё не то. И опять эта абсолютно ненормальная мысль, которая начинает активно прогрызать себе дорогу к сознанию. И если Исак на это решится, то всё остальное сущая чепуха. Его просто убьют, если он сделает то, о чём думает.

***

Эвен заебался. С большой буквы "З". Задолбался так, что уже час пытается встать и банально пожрать. Как в душ дошёл вообще не помнит. И зачем одевался обратно? Но это уже рефлексом. Вдруг опять дёрнут. Но сейчас всё. Лимит исчерпан настолько, что пополнить его нельзя. Трезвый, как никогда в жизни, но состояние такое, будто бухал месяц. Не прекращая. Так задолбался со всеми своими проблемами, что если сейчас позвонят из клуба и скажут: "Приезжай. Нужно", — пошлёт всё нахер. Не выдерживает. Всё. С него на сегодня всё. И вроде отпускает. Вроде даже засыпает прямо на диване в гостиной. К чёрту кровать. Тут тоже классно. Всё к чёрту. И этот с ума сводящий звонок от входной двери. Тоже к чёрту. Позвонят и свалят. Но нет. Не уходят. Трезвонят уже минуты три. Будто привалились плечом к звонку и так стоят. — Убью нахер... Встать получается только рывком, потому что либо резко, либо вообще никак. И тут не физическая усталость, здесь морально выебали за пару дней мозг так, что хочется выкинуть на помойку. Вряд ли сможет дальше функционировать. В глазок даже не смотрит, резко наотмашь открывая дверь, надеясь, что идиота приперевшегося сюда в десять вечера, ей же и двинет. Почти угадывает. По ту сторону отскакивают на пару шагов и матерятся. Слишком знакомо матерятся.

***

Когда Исак подъезжает к высотке на такси, то ему кажется, что он просто гениален до обморока. Когда поднимается бегом до четвёртого этажа по чистому подъезду, думает, что он конченный кретин. Игнорировать причину всех своих шизанутостей, а потом просто завалиться к нему. И ладно, если бы он поехал в клуб. Нет же, припёрся прямо в логово к зверю. На порог дома. Не придурок ли? Стоит перед железной заслонкой, называемой дверью, минут пятнадцать не меньше. А уйти всё равно не может, хоть руки и похолодели раза в два. Стоит и смотрит. Прикидывает, и пазл не складывается. Эвен, его затхлый гадюшник, литры абсента и остального говна, и идеально вылизанная уборщиками высотка дома в таком же приличном районе, как и квартира Исака. Может... Может внутри всё иначе? Там полный разгром, а из еды только алкоголь? Так становится проще думать. И пока думает, не замечает, что уже которую минуту вдавливает кнопку звонка. Отмирает только тогда, когда чуть не получает стальной дверью по носу. Какого чёрта она открывается наружу... Замирает. Так же, как и минутой ранее. Тут уже не сбежать. Можно попробовать, но не хочет ведь. Хочет внутрь. Так по-детски интересно, что плевать на всё. Эвен же к нему припёрся на работу. Нарушил их границы. Это он виноват. Это он... Стоит по ту сторону порожка и, кажется, думает, что торкнуло его окончательно. — Двинулся всё-таки, — говорит себе под нос, сжимая веки и потирая их пальцами. Исак не знает такого Эвена. Не помнит уже очень давно, так точнее. — Привет. Выходит даже лучше, чем планировалось. Он же произносит это, а не про себя строит диалоги? Эвен открывает глаза, смотрит. Всё ещё не верит то ли в рок судьбы, то ли в то, что не поехал крышей окончательно. — Тебя как сюда занесло? — Не пизди, что не ждал, — и не мог нормально ответить. Вот не мог и всё. Не хочет. Такая дурость в голове вертится, что про слова не думает совсем. — Рот бы тебе промыть. — Что-то ты не был таким гигиеничным, когда вытрахивал его своим... — Проходи уже, — перебивает, отступая на шаг назад и в сторону. Даёт пройти. И Исак думает, что сейчас захлебнётся в своём же интересе. Квартира чистая. Абсолютно. Ни единой разбитой бутылки, завалявшегося презерватива или чего-то в этом роде. Будто тут живёт какой-нибудь учитель, а не... Не Эвен, в общем. Вальтерсен суёт свой нос в каждую комнату. Которых всего две, ну три, если считать кухню, да и та соединена с гостиной. Плюс комната. А, ну и ванная само собой. Скидывает свой рюкзак ещё в коридоре вместе с курткой, а теперь каждый раз косится на них, потому что не вписывается. Потому что квартира Эвена вся в бежевом цвете и заклёпанная металлом косуха Исака тут никак не смотрится. А ещё чисто. Чисто-чисто-чисто. Исак будто новым воздухом дышит. Он свою квартиру, как не проветривал, всё равно без толку. Эвен сидит на диване, откинувшись на спинку и лишь лениво поворачивает голову за Исаком, пока тот осматривает чуть ли не каждый угол и предмет мебели. Мечется как только что купленный котёнок, которого взяли наконец-то домой. И что-то не так. Что-то очень странное дерётся под рёбрами, вереща о том, что у них т а к не бывает и быть не может. Исак у Эвена дома, сразу после пар. В раздолбанных джинсах и чёрной футболке, а Эвен в спортивных штанах и свободной кофте. Идиллия. Мальчик вернулся с занятий к своему папочке, который не хочет его просто трахнуть. Который... Просто наблюдает за ним. Это всё не про них. Что-то не так. — Ты долго там будешь носиться? — У тебя красиво. — Ага, польщён. Зачем приехал? Эвен говорит всё это с закрытыми глазами и будто почти засыпает. Слева от дивана стоит такое же по дизайну кресло, а перед ним — зеркальный столик. Ох, не любит Исак такие вещи. Ох, не любит. Он уже здоровался своим лицом с такими зеркальными предметами. Мягко скажем, было неприятно. Столик не особо низкий, но явно журнальный, опирается на одну массивную вылитую из более тёмного стекла ножку. Отчего-то Исак решает, что эта конструкция выдержит его вес. Потому что сразу перед, сразу перед ним. Буквально упирается коленками в его ноги. Смотрит на босые ступни и идиотски улыбается, вспоминая, что последние полгода Эвен трахал его исключительно в одежде. И в обуви, соответственно. Исак смотрит прямо, смотрит на хлопковую домашнюю кофту и картинка не складывается. Никак не лезет собранным мотивом в голову. Нельзя так разительно отличаться и жить разные жизни. Не бывает так. Или только у Исака не получилось? Кажется, снова задумывается, потому что в следующий момент ловит на себя вопросительный взгляд. — Так зачем приехал? Пожимает плечами, облокачиваясь локтями о колени. И ухмылка сама лезет на губы, потому что пихни его кто-нибудь, уткнётся носом прямо в пах. Такая задумка была, да, Эвен? Нясхейм смотрит на мальчишку, всё ещё переваривая у себя в голове столь неожиданное появление. Смотрит и понять не может, почему ещё этот узкий зад не сидит на его члене, почему вообще ничего? Не хочет понимать. Знает ведь, но не хочет. Все прошлые следы почти сошли, остались только лёгкие тени очертаний, а ещё взгляд у Исака ровный, не дёрганый, с нормальными зрачками. И этот рюкзак с книжками (просто одна явно торчала из не до конца открытого кармана), что не так, Исак? — Я шлюха, да? Интересный вопрос к парню, который не трахнул тебя разве что прямо перед родителями. — Я бы не хотел так думать. Не хотел бы, потому что каждая чужая отметина, как выстрелом прям в голову. Потому что каждое твоё показушное блядство становится настолько настоящим, что у Эвена ломает все заслонки, а потом он ломает и тебя. Просто потому что... Не хочет об этом думать. Об этом нельзя думать. — Ты приехал задать этот вопрос? — Нет. Исак сам не знает, зачем приехал. Захотел. Так чертовски захотел, что вбежал по ступенькам с такой скоростью, что мог бы заочно сдать норматив по физической культуре, будь тут тренер. — Ты слез? — Пока не принимаю, — хмыкает. — Теряешь клиента. — Ты же знаешь, что... — Знаю, заткнись. И такой храбрый, что сам диву даётся. Когда они так общались? В самом начале? Когда Эвен повёлся на вертлявую задницу, расширившиеся зрачки и не затыкающий рот, а Исак кончил, не прикасаясь к себе, потому что выдрали так, что сразу понял: больше так никто не сможет. Когда это было? Два года назад или чуть меньше? — Я заебался. — Я тоже. — Был у родителей. Эвен знает. Просто знает. Просто примерно так и познакомились. К расширившимся зрачкам, у Исака ещё была рана на черепушке и разбитые губы. Зацепило тогда. Щёлкнуло так, что оба до сих пор выбраться не могут. Взаимный садомазохизм на грани безумия. И так легко об этом думать, как ты в адеквате, когда не вникаешь в подробности. — И как? — Как обычно. — Так не ходил бы. Заебись, какой простой. Посмотрите на него. И словно мысли читает, словно знает больше, чем положено. А он и знает, Исак уверен. — Не пизди, малыш, что из-за денег. Съехал бы в хату попроще, снимал бы как все студенты и подрабатывал. Нет проблем, — Исак ухмыляется. — В магазине своём, дебил. А не то, о чём ты подумал. — А о чём я подумал? Вот оно. Вот он алый блеск в глазах. Сейчас наклонится и вытрясет из Исака всю дурь. Ну, давай же. Так нужно. Так нужно, чёрт возьми. — О хуйне, уверен, — теперь не сонный, теперь так же упирается локтями в колени, и расстояние между ними ничтожно маленькое. В гляделки решил поиграть? Это они трезвые всегда такие полудурки, да? Исак уже и забыл, каково это: подкалывать Эвена. — Про хуй это ты верно заметил. Эвен выдыхает как-то тяжело, встаёт и уходит в ванную. Будто Исак его заебал во всех смыслах этого слова. Точнее, видно, что заебали его до Исака, а он уже просто доёбывает. Где-то внутри звучит: "Один раз уже довыёбывался". Проводит рукой по скуле, губам, заводит за спину. Чисто. Никаких царапин, ушибов и прочего. Просто вспомнилось. — Был на учёбе? — Прикинь. — И как оно тебе? — Что? — Жизнь нормального парня. — А я, по-твоему, не нормальный или не заслуживаю такого? — Малыш, ты в курсе, что ненормальный. Эвен садится на подлокотник, полубоком, ставя одну ногу на сам диван. И смотрит. Ну, что смотришь-то? Бесит. — Ты такой невыносимый, когда трезвый. — Я не всегда в пьяном угаре, чтоб ты знал. — Ага. Учту. — Исак? — М? — Так зачем? — да заебал. Зачем да зачем. Захотелось. Захотелось к тебе приехать. Чтобы увидеть, чтобы... Не знаю. Просто чтобы трахнул, выгнал, ударил. Неважно. Не в наркоте дело, Эвен. И это уже сложнее признавать на чистую голову. — Иди сюда. Подходит медленно, дышит неровно, глубоко, нервно. Что сделает? Что с ним сегодня не так? Или с ними? С ними давно всё не так. Эвен гладит холодные пальцы, переходит на запястья и выше по рукам. Прошибает. Прошивает мелкой дрожью, будто из ведра со льдом окатили. — Ты всегда такой холодный? — Когда в адеквате. Кивает, подтягивая к себе за шлевки на джинсах. Смотрит уже снизу вверх. Смотрит не так, как обычно. И так хочется, так чертовски хочется. — Сделай уже что-нибудь, — и почти неслышно. — Пожалуйста. Делает. Зажимает коленями бёдра и наклоняет к себе, а одна рука уже под футболкой: гладит по спине, перебирая позвонки, подбираясь почти к шее. Целует. А Исак даже ответить не может. Потому что целует неспешно. До вычурной правильности. Облизывает холодные губы, посасывает нижнюю и только потом проникает языком внутрь. Нежно. Чёрт бы его побрал. Он делает это нежно. Как никогда. Ни разу. Целует подбородок, скулы, переходит на шею, полностью садясь на диван и усаживая Исака сверху. Неважно. Уже без разницы как, лишь бы трогал. Лишь бы касался. Руками, губами, языком, тем, что так однозначно упирается Исаку в задницу. Не спешит. Не рвёт одежду. Покусывает нежную кожу на шее, собирая очертания татуировки на язык. Тянет чёрную футболку вверх и замирает, когда Исак оказывается без неё. — Ты такой красивый... И сейчас это нравится. Нравятся эти слова. Нравится, как Эвен на него смотрит. Трезвый, абсолютно соображающий, что делает. Смотрит и будто не может насмотреться. Очерчивает пальцами каждый контур ребра и ключиц, на последних словно теряется, а потом будто оживает и целует. Каждую из выпирающих ключичных косточек. Вылизывает буквально. И Исак уже готов кончить. Только от этого. Потому что никогда раньше так не было. Потому что это круче в сто раз. Потому что... Пусть что хочет делает. Решил побыть нормальным? Захотелось разнообразия? Плевать. На всё плевать, когда утыкается носом в плечо и тихо-тихо говорит: — Всегда подвисал на твоих ключицах. А Исак подвисает полностью. На всём. Не находится с ответом. Просто проводит рукой по волосам. Забирается в них всей пятернёй. Мягкие. А он и забыл. Совсем с катушек съезжает, потому что прижимает голову Эвена к своей груди. Потому что Эвен это позволяет, оставляя цепочку коротких влажных поцелуев, касаясь кончиком языка уже твёрдых сосков. — Не на... Не успевает договорить. Потому что на контрасте работает, сволочь. Вбирает маленький аккуратный сосок, облизывает, а затем отстраняется совсем немного и слегка дует. И так сначала. Исак надеется, что это не он начинает почти что скулить. Поцелуи поднимаются обратно на шею. Влажные, медленные, такие тягуче-медленные, что долго Исак не протянет. И это он ещё в джинсах. — Поцелуй меня. Сам не замечает, как это произносит, а Эвен уже гладит рукой его скулы. Не сжимает, гладит, очерчивает и целует. Целует долго, не давая возможности даже вдохнуть нормально, сродни асфиксии. Вылизывает его рот, слегка кусает. И так умопомрачительно хорошо. Сдавливает ощущениями прямо изнутри. Он горит уже весь. Прижимается ближе, натыкаясь грудью на такую не нужную серую ткань. Рвёт нетерпеливо наверх, стягивает с Эвена эту чёртову кофту. И срывается. Ему так нужно. Срывается, буквально вгрызается в длинную шею и целует её, целует, ставит засосы. Свои собственные. Прямо на его шее. Дуреет от этого, мажет языком, даже не замечая, что парень под ним почти в таком же коматозном состоянии. Целует пухлые и уже припухшие губы. Не так, как это делал Эвен. Целует, будто последний раз. Прикусывает, пока не слышит лёгкое шипение. Отпускает, наблюдая за проступившими капельками крови. Слизывает. Пробует на вкус. Не свою. Его. Бронируйте палату в психиатрии, к концу Исак точно свихнётся. Ёрзает своей задницей, трётся, как натуральная блядь трётся, но так правильно всё сейчас выглядит, что ему даже нравится, как это звучит. Хнычет, потому что Эвен не пускает. Целует в ответ, мнёт ягодицы, но даже не спешит хотя бы расстегнуть пуговицу на треклятых джинсах. Таких узких, что единственная боль, которую ощущает Исак, исходит именно от них. У него так крепко стоит, будто он под возбудителями. Почти. Под одним. Точнее, на нём. — Тише, малыш, тише, — гладит по спине, зачем-то успокаивает. А Исак хочет. Хочет. Ему уже физически плохо от всех накативших эмоций. В голове туман, и глаза застилает поволокой. — Пожалуйста, — умолять готов. За что угодно. За то, чтобы снять свои джинсы, за то, чтобы стянуть с Эвена его штаны и наконец-то взять в рот. О боже... Он так этого хочет. Хочет почувствовать солоноватую головку губами, хочет вобрать по самое горло, расслабляя его, чтобы глубже. Хочет обвести каждую венку. Исак до пульсирующей болевой точки внутри хочет отсосать Эвену. И это просто верх его патологии. — Хочу тебя. Пожалуйста. — Потерпи немного. И так тихо, не своим голосом. Исак вскрикивает, когда его подхватывают и несут в спальню. Он точно умрёт сегодня. Он точно в другой Вселенной. Без софитов и музыки. В той Вселенной, где Эвен кладёт его на кровать, кусает за подбородок и слегка матерится, когда стягивает джинсовую, как вторая кожа, ткань. И Исак не может ему помочь. Он, кажется, потерял связь с миром. Чувствует только прикосновения и реагирует на один единственный голос. Эвен ложится сверху, придавливает своим весом. И он теперь тоже полностью раздет. Снова выцеловывает каждый сантиметр кожи, особенно задерживаясь там, где ещё виднеются бледно-жёлтые следы. Будто извиняется. И это слишком настолько, что Исак запрокидывает голову назад и широко раскрывает глаза, чтобы не заплакать. Ему до одурения хорошо. Под этими руками и губами, под этим слегка хриплым голосом. — Дай мне... Хочет спуститься сам ниже, поменяться местами, но нет. Эвен быстрее. Эвен уже там и уже мажет широкую влажную линию языком от мошонки до сфинктера. Чёрт. Чёрт бы его побрал. Его блядские губы, которые обхватывают член Исака настолько плотно, что кончить хочется прямо сейчас. Его руки, которые гладят внутреннюю сторону бедра, рассылая мурашки по всему телу. Он знает его как облупленного. Знает, что и как делать. Даже если в разы медленнее, без грубости. Он знает все беззащитные места Исака. И это настолько дерьмово хорошо, что Исак начинает стонать в голос. Эвен замирает. Исак стонет громко, кончая на губы Нясхейма. Без хрипов. Полузадушенных стонов. Стонет высоко, чисто, прогибаясь в спине и тут же падая обратно. Дышит грудью, а Эвен не может не смотреть. Не может не слушать. Нависает сверху, пытается поймать шальной взгляд потемневших глаз, убирает прилипшую ко лбу чёлку. Исак даже не понимает, что делает, когда после ластится котёнком, отвечает на неторопливый глубокий поцелуй и почти укладывает Эвена на себя, чтобы чувствовать каждым доступным сантиметром кожи. Эвен целует в висок. И смотрит. Смотрит на него. После оргазма. Расшатанного. Разобранного. Смотрит и... Улыбается. — Давай, малыш, я знаю, ты способен на большее. Исак не понимает. Просто подчиняется, когда его переворачивают на живот и просят поднять таз выше. Грудью просто падает на бежевые простыни. Не поднимется. Нет сил. Думает, что сейчас отключится, пока не чувствует влажный язык прямо у сжатого колечка мышц. И это слишком. Это уже та точка невозврата, с которой он спрыгнет сразу, когда Эвен перестанет над ним издеваться. Перестанет целовать бледную кожу на ягодицах (и всё же, не удержавшись, оставляет на левой небольшой укус), перестанет вылизывать, слегка проникая языком, а затем целуя. Исак стонет. Или скулит. Не важно. Он точно не может быть тихим. Не хочет быть тихим. И он знает, что Эвену это нравится. Что он слушает его. И, наверное, впервые, слышит. Реагируя на каждый вздох и тихое "чёрт". Сначала пальцы. Один. И будто неверяще тормозит. Не двигается, не добавляет второй. Да. Вот такой подарок тебе, Эвен. Ни с кем после. Даже сам. И если Эвен до этого момента держался хоть за какие-остатки разума, то тут всё. Сносит все заслонки. Потому что ни с кем. Ни разу. Потому что тугой настолько, будто в первый раз. Потому что сам подаётся назад на его пальцы. Не может терпеть. Его. Только его. Срывает предохранители окончательно, когда на всю вгоняет два пальца, слыша утопающий в простыни крик, и наваливается сверху, целуя шею, лопатки, спину. Всё, что может поцеловать. Зарывается носом во взмокшие волосы, продолжая двигать пальцами и чуть ли не шепчет: "Спасибо". Это финальная черта. Дальше уже некуда. Некуда ведь? Потому что Эвен падает за неё прямо с Исаком. С первым толчком члена, с первым ощущением того, как же порочно узко, как же паршиво приятно. Трахает медленно. Так медленно, что Исак уже не просто скулит, а форменно хнычет, поджимая под себя руки, пытаясь сам ускорить темп, но не получается. Так медленно, что сердце сейчас остановится, потому что не выдержит. Не выдержит того, что чувствуется каждый сантиметр. Каждый нажим тугих стенок. — Эвен... Просит. Его. Его малыш просит, потому что почти в обмороке, потому что на грани. Не предупреждает, просто срывается. Вколачивается так, что кровать начинает скрипеть, а Исак стонать настолько громко, что в голове что-то взрывается. Как он стонет! Боже. Как он стонет... Вбивается в послушное тело, чувствуя, что вот сейчас настанет то, что было "дальше некуда". Исак вскрикивает, кончает, даже не прикоснувшись к себе. Как тогда, впервые. Перехватывает за талию и тянет на себя. Кудрявая макушка сразу же ложится на плечо. Исак больше не может. Перехватывает поперёк, делая ещё пять толчков и кончает внутрь. Где сейчас так одурительно жарко и влажно, что Эвен не спешит вытаскивать. Целует шею. Уже с проступившими красными пятнышками. Заваливает их набок, прижимая к себе ближе. Всё ещё в нём. Всё ещё так жарко, что кожа будто плавится. Всё ещё рядом.

***

Исак ничего не слышит и не видит, только чувствует, как же мокро внутри и что Эвен прижимает его к себе, не вытаскивая из него уже мягкий член. Исак даже сказать ничего не может. Просто лежит с закрытыми глазами и думает, насколько вытраханным он сейчас выглядит. Он запомнит этот секс надолго. Потому что т а к ещё не было. Не было, чтобы без боли, а ты даже пошевелиться не можешь. Измотан настолько, что даже глаза открыть не можешь. Выжат, использован на максимум и... Счастлив. Исак сейчас придёт в себя. Возможно, через пару часов. Поспит немного и уйдёт. Такого больше не повторится. Но прежде чем окончательно выпасть из этой Вселенной, он слышит то, что не должен был. Эвен уже в полудрёме, рефлекторно водит рукой по впалому животу и говорит то, что не имел права говорить. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Не должен был говорить этого Исаку. Не должен был, но сказал. Засыпая в следующую секунду. Исак засыпает до пяти утра, а после, уже в подъезде, вызывает такси и уходит. Уходит настолько разбитым, что теперь точно не собрать. Что теперь только вниз. Ещё ниже чем есть. У них не может быть такой Вселенной. Исак эту Вселенную не заслужил. У них не может быть так.