3
29 марта 2017 г., 21:36
Примечания:
итак, я вернулась с незапланированного хиатуса - экзамены не за горами, поэтому регулярных апдейтов, скорее всего, не получится, но! я постараюсь!!
и спасибо всем за отзывы, это много значит для меня uwu
— Это, — говорит Папирус, — эм. Это довольно неудобно, парень. Может, встанешь, или как?..
санс упрямо не сводит глаз с потёртых носков папирусовских линялых кроссов. Эти интонации идут вразлад с его воспоминаниями, но низкие картавые нотки рождают уютную теплоту в его метафорическом животе, нечто сродни виски, только лучше. санс едва удерживается от вздоха облегчения.
— Нет? Ты просто... останешься здесь, внизу, хах. Санс, он что— он что, преклоняется?
Да, совершенно точно. Это ужасно. Это унизительно. А ещё это первая знакомая вещь, за которую он смог ухватиться с того момента, как очнулся в мусорном баке с отхваченной по колено ногой, так что, наверное, его можно простить за минутную дрожь и попытку прижаться ближе, прежде чем одёрнуть себя.
Он проглотит стыд. В этом он хорош.
Всё нормально.
— Чува-а-ак, — охает Папирус и отступает назад на полшага. — Помоги мне с этим, бро. У него хватка будь здоров.
Теплое прикосновение к спине застаёт его врасплох. Маленькая ладошка опускается на шейный отдел позвоночника, пока вторая обхватывает надтреснутые фаланги — почему ты заикаешься, спросили его пять минут назад, но всё, что санс хочет знать, это как тому удалось сохранить свою дурацкую гладкость и целостность и белизну — и затем другой мягко разжимает его пальцы, вызволяя Папирусову ногу.
— хэй, хэй, чш-ш-ш. всё в порядке. ты в порядке.
И что, чёрт возьми, это должно значить, что ему с этим делать? Он в порядке, как будто это что-то, блять, меняет. Он в порядке, как будто это слово имеет хоть какое-то значение.
— отсоси мне, — рычит он и отпрядывает от крошечных тёплых ручек, сворачиваясь угловатым клубком.
Он не хотел огрызаться, просто. Другой санс трогает его, и он не понимает, почему, почему чужой Папирус никак не реагирует, почему позволяет этому происходить. Он не понимает, почему другой санс двигается без разрешения, не в состоянии постичь, почему тот не падает ниц, не распластывается на полу, как ему надлежит, но всё здесь так чуждо, может, и это тоже изменилось.
Он не хотел задирать мальца. Большую часть времени он и не помнит, что эта штука всё ещё здесь, пока не запнётся об неё, но один бездумный взмах его хвоста подсекает двойника под колени и отбрасывает назад. Тот приземляется с визгом, точь-в-точь щенок, которого хорошенько лягнули, и в его широко распахнувшихся глазницах плещется обида.
Раздаётся нежное динь, и санс обнаруживает себя вздёрнутым вверх неудержимой силой, нос к носу с отчётливо закипающим Папирусом.
— Осторожней, — рявкает он. — У него всего одно очко здоровья, уёбок.
санс, впрочем, не обрабатывает и половины сказанного; не смог бы повторить приказ Папируса даже под дулом пистолета. Слова неважны — важно лишь то, что кремень в голосе не-брата заставляет зверя в животе санса трепетать в предвкушении, и это притупляет окружающий мир с пугающей эффективностью, — невзирая на то, что когти Папируса сомкнулись в воздухе, а не на его горле. Он, чёрт, он выглядит разъярённым, и злится он на санса, и это почти как благословение господне: так знакомо, что санс разомлевает в потоке магии, не отдавая себе в этом особого отчёта. Это рефлекс, не больше, это лишь ослабляет извечный узел тревоги, гнездящийся ровно в центре грудной клетки, но ослабляет настолько, что почти можно дышать.
— да, — выдыхает он умиротворённо, с полуприкрытыми глазницами. — да, босс. хорошо.
— Иисусе, — ему незачем поднимать взгляд на не-Папируса, да и нет желания этого делать — он слышит это в его голосе, эту лёгкую нотку очарованного отвращения, ту же, что и у его брата, когда тот...
....и нет, неа, санс не собирается об этом думать прямо сейчас. Он не может думать об этом сейчас. Он не может думать ни о чём, кроме сокрушительных тисков магии, сжимающих его душу, и бесовского оранжевого свечения в левой глазнице Папируса — резкий контраст с правой, тусклой и пустой.
— Ладно, — бормочет Папирус дрогнувшим голосом и опускает его на край матраса чересчур осторожно. — Вот это прикольный триггер, на который я не хочу больше натыкаться никогда.
— Он, эм, — тихо произносит другой санс откуда-то из-за пределов поля зрения, — думаю, это... помогло? По крайней мере, он прекратил гипервентилировать. — Он издаёт высокий смешок, балансирующий на грани маниакальности. — То есть, может, попробуешь... сесть рядом? Похоже, ты ему нравишься.
— О-о-о-о, ну нет уж, спасибо, ни за что, — отзывается Папирус, позволяя своим зрачкам снова вспыхнуть. Он подцепляет тлеющую сигарету из прожжённой дыры в ковре, кривится, и сызнова засовывает меж зубов. — Есть что добавить, дружище? Не хочешь поведать, из какой же, чёрт подери, тьмутаракани ты к нам пожаловал? Потому что мне что-то в голову ничего, кроме бритвы Оккама, не идёт.
— я не, я не знаю, — мямлит санс в собственные коленные чашечки. — простите.
— Ты понятия не имеешь, как оказался в мусорном контейнере Маффет?
— я д-даже не знаю, кто такая м-маффет.
— Но ты Санс. Один из, — следует незамедлительная поправка, и санс усмехается под нос.
— т-технически.
— И, я полагаю, ты не... — он обводит неопределённым жестом себя, своего брата и их бодренькую спаленку. санс комкает цветочные простыни в кулаки. — Ты не местный, так ведь?
— я. не. з н а ю. — выплёвывает санс.
— Папс, — говорит его вроде-как-близнец, и он, ого, ни с того ни с сего он оказывается совсем рядом с сансом, достаточно близко, чтобы взять в свои ладони его, трясущиеся. Он улыбается, несмотря на предостережение в голосе, улыбается ему по-настоящему, с гусиными лапками в уголках глазниц, а не просто роднящей их пожизненной усмешкой. — Давай просто позволим ему чуток отдышаться, прежде чем ты начнёшь его допекать, окей? Сейчас он явно не в самом лучшем состоянии для допроса.
И это словечко, "допекать", ох, санс знает, что это значит. Он был прав, прав с самого начала, конечно же, зачем ещё было лечить его? Зачем тратить время, если им от него ничего не надо, зачем истощать силы, таща его раскаивающуюся задницу через снега? Я ничего не знаю, так и норовит вырваться, Босс не делится со мной ничем, кроме шлеи блядского поводка, но. Его и в лучшие-то времена не назвать красноречивым, а непрерывное жужжание скотского мозга, затарахтевшего всеми шестерёнками, вовсе лишает его дара речи. С низким, испуганным хныканьем он сворачивается в клубок, позволяя зрачкам померкнуть в смятении.
Рано или поздно должен настать момент — если мир был хоть сколько-нибудь справедлив (что, как ему следовало бы знать к этому времени, значит немного больше, чем слащавая пушистость принимания желаемого за действительное), — когда его тело привыкнет к боли точно так же, как и сознание. Мысль о боли ничуть не страшит его, не пронимает его до костей (хех), ведь вовсе неудивительно, что хватка двойника на его запястьях крепчает. Ему нужно просто закрыть глаза, просто склонить голову и терпеть, но он брыкается в руках другого санса, потому что он, по-видимому, ёбаный идиот, который никогда, никогда не учится на своих ошибках.
— п-пожалуйста, — выдыхает он, — пожалуйста, не надо, не надо... — санс понятия не имеет, чего просит, точнее, что умоляет своего близнеца не делать. Он лишь знает, что ненавидит мелкие кусачие мурашки, взбегающие вверх по рукам от ощущения своих-но-чужих пальцев, сжимающих его синюшные запястья. Этот санс сноровистей его — логично, кости-то здоровее, — хоть его когти с клыками гладко обтёсаны. Бесполезны в реальном бою.
Он ожидает, что слова возымеют примерно столько же воздействия, сколько имели на его настоящего брата, но, к несказанному удивлению, двойник мгновенно роняет его ладони и вскидывает свои в прозрачном жесте капитуляции.
— Воу, окей, не трогаю. Понял. Я, пожалуй... м, как насчёт стакана воды, а? И, наверное, самое время для ещё одной таблетки болеутоляющего...
ещё одной чего, не говорит санс, потому что его куртка исчезла, а с ней и заначка, но мальчонка практически вприпрыжку вылетает из комнаты, явно взволнованный перспективой сделать наконец что-то полезное.
— Это же те, белые, да, Папс?
— Ага. На них ещё написано "M357", — отзывается Папирус. Его глаза лишь на мгновение задерживаются на пустой дверной раме, в которой исчез его брат, но сразу же возвращаются к сансу, сощуренные и насторожённые. — Дай взгляну на твою руку.
санс на это приподнимает голову, едва-едва.
— что?
— По-твоему, я заикаюсь? — Папирус пересекает комнату и встаёт прямо перед ним, требовательно протягивая ладонь. Он нетерпеливо щёлкает пальцами. — Живее, ну же, пока он не вернулся. Левую.
Сбитый с толку, санс повинуется.
Он не уверен, чего ожидает — как минимум, нечто мучительное, — но Папирус берёт его руку невесомо, легко. Он просто переворачивает её и с прищуром изучает аккуратные печатные буквы, врезанные в сансову грязно-белую локтевую кость. Отпускает. Такое чувство, что его вот-вот вывернет.
— Ну пиздец, — бормочет он.
В кои-то веки санс согласен.
