4
2 мая 2017 г., 02:54
Примечания:
санс Хороший Пёсик
— в-всё норм, — произносит Санс, съёжившись меж разведённых бедренных костей Папируса. Он посылает ему странноватую, дёрганую улыбочку снизу вверх, но его глазницы черны и пусты. — я н-не... я не обязан тебе нравиться.
И Папирус, блядь. Он хочет возразить, да, это практически вшито в его подкорку, потому что, быть может, это и не милое, знакомое личико его братишки — со всеми этими шрамами, синяками, отвратительно корявыми зубами и потёртым золотым (???) имплантом, — но голос, чёрт его дери, всё тот же, даже если эта версия дрожит, как осиновый лист.
Он не хочет слышать дерьмо такого рода из уст своего псевдобрата.
Тут даже и близко не пахнет нормальностью.
*
Хотя за ужином, пожалуй, всё складывалось не так плохо, пока они дружненько уминали кесадильи и (возможно) чутка перебрали с пивом.
(По крайней мере, дела пошли в гору, как только им удалось убедить нового Санса, что ему можно сидеть за столом вместе с ними, и это нервировало по стольким причинам, сколько Папирус на данный момент не способен переварить.)
Их столовый гарнитур, состоящий из квадратного деревянного стола и четырёх стульев, не блистал оригинальностью — зато им всем было где разместиться, и для гостей места имелось предостаточно. Прибавленьице к семейству, однако же, предпочло вместо этого мяться в проёме, пока Санс готовил, беспокойно переминаясь с ноги на деформированную ногу. Его лобная кость покрывалась испариной всё интенсивней с каждой пролетающей секундой. Папирус не мог себе представить, как могла поспособствовать охлаждению толстая чёрная куртка, но тот выглядел до того трогательно благодарным, когда ему её вернули — чистую, сложенную, заметно меньше смердящую нервным потом, — что они оба просто скривились и промолчали, когда он застегнул это дело до подбородка и натянул капюшон на надтреснутый череп.
Папирус открыл бутылку пива и облокотился о столешницу, засунув свободную руку в карман. Он наблюдал за пацаном краем глаза, выжидая...
...что ж, ладно, он не был до конца уверен, чего именно выжидал, но ему было спокойней, когда потный чувачок находился прямо в его поле зрения. Тот был на другом конце комнаты, на приемлемом расстоянии от его настоящего младшего брата, который бодро насвистывал что-то за готовкой, отчаянно фальшивя и не попадая в ритм. Он стоял спиной к Сансу-чужаку, словно бы и не рассматривая вариант, что прибывший может представлять угрозу. Зная Санса, ему это наверняка даже в голову не пришло. Его брат всегда был слишком доверчив.
Папирус усвоил иное. И усвоил накрепко.
— Ты вообще собираешься помогать, или так и будешь вертеться рядом? — его брат, вооружённый пурпурным фартуком с оборочками — подарок Маффет Сансу, но и Папирусу в каком-то смысле тоже, потому что Сансу он был великоват и смотрелся уморительно — и лопаточкой, подпёр бок рукой в перчатке. Он кивнул на шкаф за Папирусом. — Достань хотя бы тарелки, длинноногое ты чудовище.
Папирус громко фыркнул, засунул пиво в сгиб локтя и повиновался, вспоминая лишь в последний момент захватить третью. Санс уронил первую кесадилью (каким-то образом, слава богу, не подгоревшую; редкий выживший той русской рулетки, в которую Санс раз за разом играл на кухне) на верхнюю тарелку и закинул следующую тортилью в сотейник.
Он подмигнул Папирусу.
— Спасибо, бро. Передай это ему, ага? Он выглядит так, будто не ел, вроде как, неделю.
Лично Папирус думал, что это длилось значительно дольше, судя по тому, как пришелец впился взглядом в пищу, прежде чем его зрачки метнулись к лицу Папируса, словно выискивая указание, как ему поступить. Его ладони крепко сжались в маленькие кулачки по бокам. Он не придвинул к себе тарелку. Лишь ощетинился неуверенно, настороженно, как бродячий пёс.
(Сравнение было не совсем точным. Папирус был тем, кто расстегнул красную кожаную мерзоту, обвитую вокруг его шеи. Он видел отметины, оставленные этой дрянью, там, где она стесала позвонки до блеска.
Он видел бирку со своим собственным грёбаным именем, своим именем, номером телефона и чином, которого никогда не получал, и надпись вернуть за вознаграждение, и.
И D-образное кольцо, погнутое так сильно, что его просто обязаны были крепить к поводку хотя бы пару раз. Скорее всего, многие "пары раз".
Папирус знал, что пацан не был бродяжкой.
А ещё он спрятал эту штуку до того, как Санс заметил. И отказывался об этом сожалеть.)
— Ну, вперёд, — произнёс Папирус, так мягко, как только смог. — Поешь, малой. Нога быстрей заживёт. Эй, не хочешь пивка?
Выглядя ошеломлённым в лучшем смысле этого слова, скелет кивнул.
— д-да, я, эм. п-пожалуйста?
— У меня есть только пейл-эль, — сказал Папирус, делая большой глоток и открывая дверцу холодильника. Он извлёк вторую бутылку из-за стопки — разумеется — пачек покупного фарша для тако и свинтил крышку отточенным движением. Раздался мягкий хлопок. — Сойдёт?
Он подал пиво пацану, протянувшему за ним трясущиеся пальцы, пялиться на которые Папирус старательно избегал.
Тем не менее, казалось, жест полностью лишил двойника его брата дара речи. Тот открыл рот раз, второй, кашлянул, затем просто нахмурился, промолвил "спасибо" и неуверенно глотнул, как будто ожидал, что Папирус всё же передумает. Он не сводил глаз-огоньков с коленных чашечек Папируса.
— Пустяки, — пожал плечами Папирус. Он подтянул свой стул туда, где Санс уже поставил его тарелку, плюхнулся на него и принялся за еду с довольным вздохом, внезапно осознавая, насколько же голоден.
Он пропустил обед?.. Да, скорее всего, учитывая, что направлялся к Маффет, когда дёрганый маленький близнец его брата решил дебютировать на большой сцене, и не то чтобы после этого у него было время перехватить бургер. Санс, похоже, свою порцию тоже умудрился не сжечь в редкой полосе удачи, и вот Папирус уже открыл рот, намереваясь вонзить зубы в хрустящую тортилью с плавленым сыром, когда...
— Не хочу никоим образом критиковать твои жизненные выборы, приятель, но, эм... неужели тебе не было бы удобнее на настоящем стуле?
Папирус моргнул.
— я в п-порядке, — рассеянно донеслось откуда-то из области его берцовых костей, и... чувак сидел у его ног, неловко сгорбившись на четвереньках, как собака. А ещё он следил за Папирусом не мигая, с восторженным, непрерывным вниманием. Он не притронулся к еде.
Ждал, пока Папирус не приступит, понял тот с неприятным содроганием.
— Сядь за стол, какого хера, — рявкнул он, сам того не желая, ведь что прикажете ему делать с этим? Глазницы нового Санса немедленно расширились в чём-то сродни панике. Он и в самом деле рванул с места в спешке забраться на стул, позабыв о второпях оставленном на полу пиве.
Прижав колени к груди, точно напуганный ребёнок, он свернулся калачиком на сиденье, хотя позиция ни под каким видом не могла быть удобной, с его-то заживающей ногой. Он обернул хвост вокруг ног и схватился за него чумазыми пальцами, всё ещё не сводя пристального ястребиного взгляда с Папируса.
— Ешь, — сузив глазницы, медленно проговорил Папирус.
Санс повиновался. Подобно дикому зверю, набредшему на брошенный труп, со всей прагматичной сноровкой падальщика он вгрызся в еду. Папирус и его собственный Санс с ужасом наблюдали, как тот умял всё в минуту и не попросил добавки, хотя явно умирал с голоду. Он даже не потянулся за пивом.
Он просто уселся, глядя в никуда, не говоря ничего, и слизывая масло с костяшек наколдованным языком. Бледно-розовое сияние его магии никак не помогало скрыть усталые круги, прочерченные глубоко под глазницами, но отчётливо отражалось от двойного набора серебряных барбелл, продетых сквозь язык.
Папирус не смог заставить себя закончить свой ужин.
*
Маленькие ладошки на его бедренных костях, пусть истрескавшиеся и серые, выглядят точь-в-точь как ладони его братишки, когда те обвивают запястья Папируса — хотя единственные случаи телесного контакта между ним и его Сансом происходят лишь когда они растягиваются на диване перед телевизором, крутящим ужастик, с миской попкорна между ними, передавая туда и обратно запотевшую бутылку пива.
В конце концов, Санс всегда быстро хмелел, и Папирус предпочитал держать его в неведении насчёт своего десятилетнего романа с их винным погребком, да, и кстати о нём... ему нужна будет целая кварта алкоголя, чтобы снова уснуть после такого.
Это не нормально.
Санс обхватывает изгиб его седалищной кости сквозь толстый хлопок трико без всякого предупреждения. Папирус вздрагивает от прикосновения, отскакивает с коротким полузадушенным ахом и шипит:
— Что ты?..
— всё хорошо, — повторяет Санс. — п-просто позволь мне, ладно, я м-могу — я могу, будет приятно. обещаю, т-ты просто, просто п-позволь... — он тянется за резинкой папирусовых штанов и он— господь всемогущий, он вжимает зубы в чувствительную кромку кости, позволяя им раскрыться ровно настолько, чтобы дать проскользнуть этому проклятому языку, он...
Медлительный мозг Папируса наконец бьёт тревогу, когда язык настойчиво оглаживает его (слава богу) всё ещё скрытую тканью лонную дугу. Он лихорадочно сгребает запястья Санса, ухитряясь поймать оба одной рукой и вцепиться, несмотря на сопротивление. Другой рукой он крепко хватает Санса за покрытую синяками челюсть и отпихивает его голову, отпихивает этот язык, рычит:
— Нет, нет, что по-твоему ты творишь?
Санс обмякает в его руках, его узкие плечи вздымаются с каждым вздохом. Он до невозможности неподвижен в хватке Папируса, замер, как чёртов олень в свете фар, — румянец на скулах, огоньки дико и хаотично пульсируют. Запрокидывает череп, вжимается крепче в руку, обвитую вокруг горла. Облизывает клыки, слишком медленно, чтобы это выглядело невинно. Ухмыляется.
— оу, — мурлычет он. Он звучит неимоверно довольным собой, низкий рокот из глуби его грудной клетки болезненно выкручивает Папирусу метафорические кишки. — так вы всё же не такие уж и разные, хах?
Что бы это ни значило.
