5
3 июля 2017 г., 23:09
— Итак, — жизнерадостно начинает Санс, как только храп его брата наконец-то выравнивается в мягкий ритм, — ты, эм, ты рядом с ним не особо много говоришь, да?
Голова Папируса тяжело и знакомо обмякла на его плече, его дыхание греет Сансу ключицу. Он даже чутка пускает слюни, вцепившись в пустую пивную бутылку, как в плюшевого медвежонка, и Санс решительно не понимает, что же такого в его милом, грустном брате, что его двойник обмирает в ужасе, стоит им только пересечься взглядом.
Как правило, Папирус не пил столько перед утренней сменой, но, положа руку на сердце, они с новым Сансом шли ноздря в ноздрю. Если Санс и выучил кое-что о своём дёрганном маленьком близнеце, так это то, что паренёк кажется весьма и весьма неплохо знакомым с дном бутылки.
Его беспокойство, по-видимому, экспоненциально увеличивалось с каждым приконченным Папирусом пивом. Он не выглядел особенно счастливым, но никогда не отказывался от бутылок, которые Папирус продолжал ему протягивать, — пусть и хмурился всё сильнее, в очередной раз скручивая крышку проворными пальцами.
Папс, конечно, гигантище. У него есть некоторая тенденция нависать над собеседником, словно он не вполне осознаёт, насколько высок, — и Санс, в принципе, способен понять, каким устрашающим это может показаться незнакомцу.
Но. Это же тоже Санс, так? Санс откуда-то... из другого места, — он пока не совсем смекает, откуда именно, окей, — Санс, который, вероятно, не должен существовать вместе с ним в одной реальности, не говоря уже о том, чтобы, свернувшись у ног Папируса, медленно и неумолимо уничтожать ящик пива, но.
Он не может не знать Папируса.
— прости, — бормочет не-близнец, уткнувшись взглядом в ступни. — я не особо много знаю кроме того, что уже рассказал.
— Ну да, — вздыхает Санс и запрокидывает голову, устремляя взор в потолок. Его лоб идёт морщинами в раздумьях. — Так ты просто... очнулся здесь.
Двойник эхом отражает его вздох, карябая этикетку на бутылке.
— ага.
— И ты вообще ничего не помнишь? ты не был... — он осекается и начинает снова, словно извиняясь, — то есть, Папс надирается всякий раз, когда идёт к Маффет, я просто подумал...
И это — эта мимолётная дрожь — самое близкое к нормальной реакции, что ему только удалось выудить из пацана в течение последнего часа. Тот вскидывает голову, расширив глазницы в чём-то, отдалённо напоминавшем бы удивление, если бы не испуганно искривившийся рот.
— Папирус... делает это регулярно? — севшим голосом спрашивает он.
— Э-э-э... да?
— чё-ё-ё-ёрт, — вырывается у него тихий шёпот. — как же ты—
— Как я что?
Каким-то образом он горбится ещё сильнее с очевидным намерением утонуть в собственной куртке, зарываясь ладонями в карманы и снова роняя взгляд на ступни. Он безмолвен, недвижен столь мучительно долгие несколько секунд, что Санс легонько подталкивает его коленом, и даже тогда тот не смотрит на него. Звук, издаваемый им, напоминает зубовный скрежет.
— н-неужели это не больно?
— Неужели что не больно?
— когда он... — и они так близки сейчас, так близки к раскрытию хоть сколько-нибудь ценной информации о его разбитом маленьком двойнике, но вместо этого тот ссутуливается и трясёт головой. Делает большой глоток своего наверняка теплеющего пива. Кончик его хвоста отбивает напряжённое стаккато по полу. Санс уверен, что тот и не заметил.
— Откуда ты? — мягко спрашивает Санс, ощущая дурноту. — Что... приятель, что с тобой случилось?
— я... твою мать, и как прикажешь мне отвечать на этот вопрос? — его близнец исторгает безрадостный смешок. — я просто... я не отсюда. уж это-то я знаю. он, — тут он кивает головой на Папируса, свернувшегося неподалёку и негромко похрапывающего, — не мой брат.
— Чувак, надеюсь, что нет, — Санс выскальзывает из-под руки Папса и сползает на ковёр с глухим ударом. Он тянется за рукой близнеца, оглаживает большим пальцем скверную трещину, протянувшуюся поперёк его ладони. Не упускает того, как другой Санс резко втягивает в себя воздух от прикосновения, но не отстраняется. — Без обид, но твой брат, похоже, тот ещё мудак.
— вы даже дверь не запираете, — произносит другой Санс вместо ответа. — вы... вас это реально не колышет?
Он юлит. Санс видит это — у его брата такой же загнанный взгляд, когда он хочет скрыть что-то от Санса, и зрачки он отводит ровно с той же поспешностью, если попытаться склонить его к зрительному контакту.
Санс терпеть не может, когда Папирус так делает.
Но если его двойник в этом плане похож на Папируса, то скорее всего, он точно так же не выносит давления, — Папс раздражается и начинает огрызаться, оказавшись оттеснённым к метафорической стене, словно паника подтачивает его фирменное непрошибаемое спокойствие; словно он смотрит на Санса и не различает знакомых черт. Словно Санс — враг, и эти моменты никогда не длятся долго, но ранят каждый чёртов раз. Он научился оставлять своему брату пути отступления, и прямо сейчас его близнец транслирует по всем каналам связи, что нуждается в том же одолжении.
Санс бросает взгляд на входную дверь.
— Что именно?
У Папируса была дурная привычка забывать закрывать её за собой, приползая от Маффет. Не раз и не два Санс толкал дверь, отправляясь на работу, и обнаруживал ключи брата торчащими из замка — и благословенно нетронутыми.
Они жили в довольно приличном районе. Им на руку играло, наверное, и то, что у них нечего особо было красть — телевизор был слишком громоздким, чтобы вынести его незаметно, и он с трудом мог представить себе кого-нибудь, решившего позариться на его коллекцию пластиковых фигурок.
— Ну, то есть, я хотел бы, чтоб Папс научился наконец запирать дверь, но. — он пожимает плечами. — Сноудин довольно тихий. Там, откуда ты родом, это не так?
На мгновение мутно-розовые огоньки зрачков задерживаются на нём, и просто... он просто пялится, бессодержательно, как будто не до конца понял вопрос.
— ага, — в конце концов бормочет он, отводя взгляд влево. — это... не так.
После он замолкает на продолжительное время, но позволяет Сансу держать себя за руку, так что.
Санс засчитает это как победу.
*
Папирус не стучит.
Он не может, сгрёбши в охапку не-Санса, обвившегося вокруг него коалой. Того так трясёт, что Санс через всю комнату слышит барабанную дробь, которую отбивают его кости. Густо покрасневшими, буквально-таки алеющими скулами он вжимается в оголённое плечо Папса, и спина его ходит ходуном от беспорядочных вздохов — индикаторов приближающейся панической атаки.
— Эм, — произносит Санс. Он не спал, когда его столь беспардонно потревожили. Вместо этого, откинувшись на изголовье, он устроился с потрёпанным экземпляром "Краткой истории времени" на коленях, вооружённый очками и погрызенной ручкой, — не совсем подходящее снаряжение для ночёвки — но в Папирусовых глазницах плещется ужас.
Он водружает другого Санса в ногах кровати, поскрёбывает затылок одной рукой, бормочет:
— Я... я к Маффет, — и мгновенно испаряется с обезоруживащим хлопком.
— он, он н-не надел ф-футболки, — отмечает другой Санс, всё ещё не отрывая пустых глазниц от клочка на ковре, где пятью секундами ранее стоял Папирус. Он снова вспотел, цепляется фалангами в рваный край толстовки, как утопающий в соломинку. Выглядит так, будто его вот-вот стошнит.
— Она сочтёт это за шутку, — машет Санс рукой. Он вкладывает ручку в книгу, отмечая своё место, захлопывает её и водворяет на тумбочку подле будильника, после чего сдвигает очки на макушку и похлопывает рядом с собой. — Не хочешь прояснить, в чём дело?
Двойник насупливает брови — и хм, наверное, это можно назвать хмурым, несмотря на его намертво приклеенную усмешку. Он не двигается.
— нет, — цедит он так ядовито, как может, и горбится настолько, что плечи оказываются по соседству с височными костями. — вообще не хочу.
Его ладони цепенеют у него на коленях, но не расслабляются. По всему кряжу его костяшек тянется паутинка трещин, на обеих руках, словно он со всей силы саданул по чему-то твёрдому и тут же попытался добить это вторым кулаком. Провожаемая взглядом Санса, левая рука близнеца взмывает к горлу, и когти замирают в полудюйме от контакта, беспокойно шаря в воздухе в поисках фантома, которого уже нет.
(Санс был неплохо осведомлён насчёт того, чем этот фантом мог быть.
Папирус даже близко не так хорошо прячет улики, как думает.)
Санс тщательно взвешивает свои следующие слова, слегка склонив голову набок.
Это... странно, не так ли, что он, похоже, до икоты боится их обоих, но рабски предан лишь одному? До этого момента он не считал ершистость нового Санса какой-то исключительно подозрительной, но может, лишь потому, что ещё не видел другого Папируса.
Что не казалось странным, так это то, что новоприбывший — раненый, напуганный и явно переживший нечто Очень Плохое — рычал на всякого, кто пытался приблизиться. Это совершенно естественно, обыкновенная самозащита, но.
Такое чувство, что Папирус пытался (пытается) в какой-то мере... попрать его право на неё. Будто ему жизненно необходимо заострить внимание на ужасе, встряхнувшем мирок его близнеца.
Если бы Санс только остановился и поразмыслил над этим вовремя, если б он только провернул это несколько раз в голове, то, наверное, предвидел бы нечто подобное.
Не то что бы он хочет... это всё ещё он сам, в конце концов, всё ещё Санс под слоем этого тряпья, Санс за отрешённой, вялой улыбкой, и осознание, что лишь благодаря чрезвычайно удачной прихоти Вселенной он очутился здесь, в этой уютной кровати, с ласковым — если только большей частью апатичным и в текущий момент отсутствующим — братом и любимой работой, вместо... кхм.
Откуда бы он ни был.
И Санс не наивен, окей — он всё ещё королевский страж. Он, как-никак, занимает пост, предполагающий короткое знакомство с не менее пикантными жителями Подземелья. Он видел... не так уж много, но достаточно, чтобы понимать, что неуклюжий не всегда переводится дословно. Достаточно, чтобы смутно догадываться, почему его двойник вздрагивает от малейшего телодвижения Папируса, но, кажется, относительно спокойно чувствует себя в компании Санса, даже съёживаясь от холода на краю кровати.
Он сказал ему нет, в конце концов. У Санса сложилось впечатление, что это не совсем то слово, которое часто выходит из его рта.
— Ну ладно, — говорит он и зарывается обратно в подушки. Очки присоединяются к его книге на тумбочке, и он остро ощущает на себе покалывание пристального взгляда — два бледно-розовых огонька провожают его, пока он не скрывается под одеялом. — Выключи свет, когда будешь ложиться, хорошо? Книги в стеллаже, если ты не устал.
Он не думает, что его заинтересуют книги. Паренёк выглядит явственно истощённым: бледен как смерть, под глазницами залегли глубокие тени, сутулость в плечах именно из тех, что сопровождают костоломное — хах — изнеможение.
Тем не менее, он всё ещё пялится, когда Санс проваливается в сон.
*
Санс просыпается около трёх утра, с бескрайней пустыней во рту, и умудряется спуститься вниз попить и подняться даже не припоминая, что у него гости.
(Он останавливается у двери Папса на всякий случай, и рад увидеть, что на этот раз тот был в состоянии скинуть кроссовки, прежде чем рухнуть на матрас.
Его энтузиазм слегка сдувается, когда он осознаёт: вся комната провоняла джином и грязным бельём.)
Санс едва не роняет стакан от оторопи, замечая тёмную фигуру на своём пледе, и успевает поймать его лишь самыми кончиками фаланг.
Другой Санс свернулся клубком, как собака, баюкая череп на скрещённых руках; кончик хвоста покоится на его назальной полости. Он всё ещё полностью одет, и отороченный капюшон куртки скрывает его затылок.
Он выглядит настолько меньше, чем чувствует себя Санс.
Для него собрать подушки и свалить у подножия кровати, прежде чем осторожно перебраться через близнеца и скользнуть обратно под одеяло, — дело пары секунд. Он следит за тем, чтобы не прикасаться к другому обитателю кровати, но провались он на месте, если позволит гостю спать у себя в ногах.
Впрочем, он не отодвигается, когда его двойник издаёт крошечный удовлетворённый вздох, или когда тот минутно вжимается в бок Санса в поисках тепла.
