6
13 июля 2017 г., 20:17
Примечания:
ред ненавидит вечеринки
[тогда]
Это случилось в первый раз — и не в последний, иисусе, даже не близко, — когда Папирусу едва минуло шестнадцать; когда он был уже на добрый фут выше санса и вдребезги пьян.
Выпускной был... довольно важным событием, когда шанс дожить хотя бы до совершеннолетия равнялся пятидесяти процентам, так что он и слова не сказал, наблюдая, как Папирус пытается уместить в рюкзак половину отцовского бара с таким натренированным бесстрастием на лице, что оно почти заглушало звон стекла при каждом его шаге.
— Только посмей сказать папе, — прорычал он угрожающе, а ещё — сунул в руки ошеломлённого санса бутылку реально хорошего виски и добавил, с хлопком по плечу и чем-то, отдалённо напоминавшим улыбку, — но вот это пусть будет небольшим подарком, лады?
Гастер не предпринял ни единой попытки запретить Папирусу пойти на вечеринку.
На самом деле санс был не вполне уверен, что Гастер вообще в курсе, какой сегодня день или есть ли дома кто-то ещё. Он по глазницы зарылся в толстенный отчёт, напечатанный на (странно) розовой бумаге, и сидел так вот уже несколько часов подряд, напряжённо хмуря надбровные дуги. Впрочем, он не преминул рассеянно махнуть рукой, пока Папирус крадучись пробирался через гостиную.
Андайн поджидала его у входной двери, на лице — маска святой невинности, даже когда санс многозначительно обнюхал воздух вокруг неё. Её единственный глаз был ясным — по крайней мере, она не была настолько тупа, чтобы накуриться перед визитом; а ведь она, кроме прочего, толкала сансу траву еженедельно на протяжении всей своей юности. Густой, цитрусовый запах, вившийся вокруг кармана её пальто, сложно назвать неожиданностью.
— ничего тяжёлого, — пробормотал он, достаточно тихо, чтобы Гастер не услышал, даже если бы соизволил обратить внимание. Она не взглянула на него, но кивнула, отрывисто и кратко, и её длинные пальцы быстро нашли его. Она вложила в его ладонь маленький пакетик, завёрнутый в пластиковую упаковку из-под сэндвича. Он сдвинул брови. — что это? я уже забрал свой на этой неделе.
— Ты же тоже уже выпустился, так ведь? — мягко произнесла она и передёрнула плечами, её глаз всё ещё следил за Папирусом, пока тот крутил да мусолил шарф на шее, хмурясь своему отражению в дверце холодильника. — В прошлом году, если ходил в школу. Отстойно, что у тебя не было вечеринки.
Он едва удержался от смеха при одной мысли об этом, но не попытался всучить ей пакетик обратно.
— ...эм. спасибо?
Папирус вывалился из дверного проёма, прежде чем у неё появилась возможность ответить, и грубо подцепил её за локоть, таща за собой в пропитанный колючей прохладой ночной воздух.
Он не оглянулся.
*
Ровно в три тринадцать утра телефон санса пиликнул достаточно громко, чтобы вырвать его из чуткого сна; подобные звуки он слышал от железяки нечасто.
Одно новое сообщение, заявлял экран. санс сонно потёр глазницы, щурясь на свет. Он не узнавал номер, но это ни о чём не говорило, учитывая, что Гастер и Папирус были единственными людьми, которым когда-либо было нужно с ним связаться.
двигай сюда и забери своего говнюка-братца
— содержалось в сообщении, что сузило круг потенциальных адресантов, но ненамного.
кто/где ты
— отправил он и получил в ответ фотографию угрюмого лица Андайн, без промедления сопровождавшуюся мутным фото места, где, как он полагал, и проводился их выпускной вечер.он в норме??
он мудак — ответила Андайн, но в порядке нужно просто притащить его бухую задницу домой Она не предупредила его. В её защиту, она наверняка предполагала, что темперамент Папируса имел способность отличить врага от друга, даже когда тот был настолько в доску. Может быть, она думала, что санс мог (собирался) постоять за себя. Возможно, имела неосторожность поверить, что он не пострадал бы, что смог бы уложить братишку на лопатки, когда у того и так заплетались ноги, и безопасно доставить домой, в постель, прежде чем тот успел накосячить ещё больше. санс не думает, что она хотела ему зла, и чёрт подери, когда он явился на порог дома, то даже не поинтересовался, почему у её футболки порван ворот. Он был сам виноват. Он не винил её. Он не винит её. В том, что он такой слабак, нет её вины. Так что. Когда это случилось впервые, это случилось на вечеринке. * [сейчас] На третий день спонтанного визита санса братья закатывают вечеринку, или что-то вроде. Это ничего. Это даже хорошо. У них своя жизнь, ясное дело, и всё было запланировано чуть ли не за месяц до его вторжения, которое, кхм. Не то чтобы представлялось возможным запланировать вообще. Папирус, со своей стороны, попытался — безуспешно — отговорить брата её устраивать, несмотря на тот факт, что организовывалась она в честь него самого — его повысили, судя по всему, хотя санс не совсем уверен, о какой из его многочисленных работ идёт речь. — Просто ещё больше бумажек, — объясняет Папирус, пожимая плечами. — Ничего особо вдохновляющего, но платят лучше, поэтому. — Он нежно улыбается. — В самом деле, думаю, Сансу просто нравится устраивать вечеринки. — Она совсем небольшая! Всего пара друзей, и мы, скорее всего, закажем пиццу и усядемся смотреть безвкусное кино весь вечер. Мы будем рады, если ты присоединишься, — извиняющимся тоном произносит другой Санс, и его зрачки расширяются, пока он обвивает пальцы вокруг сансова хвоста. — Но если захочешь остаться наверху, то всё в порядке, не волнуйся. Никакого давления, окей? Он мягко оглаживает один из позвонков большим пальцем в том ритме, который, похоже, должен его успокоить. Он больше не пытается трогать ладони санса — быстро выучил большую часть всех его ужасных мелких триггеров, этих оголённых нервов, которые заставляют мир темнеть перед глазами. Каким-то образом он умудряется действительно помнить их все. Это впечатляет. Иногда санс забывается, совершенно упускает из виду очередной свой заскок, пока не обнаруживает себя задыхающимся в стальной хватке панической атаки. Его двойник никогда не повторяет одну и ту же ошибку дважды. — Это правда такая уж хорошая идея? — интересуется Папирус из своего диванно-подушечного царства — вездесущая сигарета в зубах, полупустая бутылка пива зажата между коленей, руки стискивают игровой контроллер, который он с завидным упорством пытал последний час. — То есть, всего пара монстров — это всё равно... монстры, — на экране его персонажа скидывают с обрыва, тот разбивается насмерть с чересчур жизнерадостной восьмибитной трелью и тут же респаунится почти на целый уровень позади. Папирус с чувством матерится. Он не пытается быть жестоким. санс полностью осознаёт, что Папирус держит его в плюшевых рукавицах с Той Самой Ночи. Он заметил явное рвение Папируса предоставить ему личное пространство, словно на три фута вокруг него во все направления внезапно раздался непроницаемый барьер. Чёрт, он избегает находиться с ним в комнате в одиночку, даже не смотрит на него без необходимости, как будто... блять, как будто он боится санса или типа того, будто он думает, что санс вот-вот на него запрыгнет и обесчестит, будто он вообще способен... Он так, так старается не прикасаться к сансу, никогда не оказываться даже в зоне досягаемости. Он предпочитает выставлять вместо буфера между ними своего младшего брата при каждом удобном случае. Когда санс попытался пробраться к нему в комнату следующей ночью, то обнаружил, что дверь надёжно заперта. Примерно так и обстоят дела каждый последующий раз. "Забывает временами запереть дверь", ага, пизди больше. Папирус дохера педантичен насчёт этого. Определённо куда более осторожен с этим чёртовым замком, чем с чем-либо другим. санс не вкуривает, каким раком он вообще должен что-то делать, если даже не может добраться до Папируса. Он... ладно, он пока не пытался ничего предпринять с другим сансом. Он знает, что должен, знает, что у него здесь двое хозяев, но до сих пор не выяснил, кого из них ему полагается посещать; нечто странное ворочается у него в животе каждый раз, когда он продирает глаза посреди ночи и прослеживает взглядом расслабленные, округлые черты лица своего близнеца; останавливается и рассматривает возможность этого. Паровозик его мысли со скрежетом сходит с рельс примерно в тот миг, когда он морально готовится стянуть эту дурацкую цветочную простынь с рёбер двойника. Она просто запинается, как сломанная пластинка, эта мысль, и в нём что-то коротит: сама идея того, чтобы скользнуть пальцами вдоль летящего изгиба подвздошной кости этого мальчонки, нырнуть в тазовую впадину... Он не знает, в чём дело — в том ли, что это пугающе напоминает мастурбацию (он не занимается этим дерьмом, ни в коем случае, он знает правила) — или в искреннем неприятии, вызываемом в нём крепкими, скруглёнными костями другого санса, его целыми рёбрами, всеми этими незначительными различиями между ними, которые он продолжает замечать. Он бы сделал это и глазом не моргнув, если бы вместе с курткой ему вернули и портсигар. Другой санс приносит ему одну-единственную белую таблеточку каждые четыре часа и шепчет "прости" каждый раз, легонько поглаживая челюсть санса, пока тот не откроет рот и не покажет, что действительно всё проглотил. Как бы ни повернулись события, ему не удастся их копить. Одной таблетки достаточно, чтобы притупить острую боль в ноге до вполне выносимого зуда на краю сознания. Её хватает и на то, чтобы слегка расслабить его, наполнить голову приятным гудением, благословенно нарастающим с каждой бутылкой, которую подсовывает ему Папирус, но с двумя... чувак, с двумя он бы трахнул этого пацана первой же ночью. Он бы заполз к нему на колени в ту же секунду, когда Папирус бросил его на матрас. Расправился бы с делом пораньше. Даже, может статься, сымитировал бы нечто вроде энтузиазма, потому что парнишка явно не из доминирующих типов. Вместо этого он просыпается следующим утром, давясь колдовским языком от непонятного веса на груди, тёплого и тяжёлого и... ...и пускающего тонкую струйку слюны его куртку. Его двойник во сне перекатился на живот и растянулся на матрасе по диагонали, используя грудь санса вместо подушки. Он лишь шмыгает и прижимается ближе, когда санс делает несколько глубоких, рваных вдохов, так тихо, как только может. На секунду санс холодеет: что если он снова сделал эту вещь, вещь, из-за которой Папирус регулярно вышвыривал его из своей постели мутными предрассветными часами. У него была гадкая привычка примагничиваться к Папирусу во сне, всегда инстинктивно регистрируя тёплое присутствие чужого тела в кровати. Его брат не питал нежных чувств к потным утренним объятиям с монстрами, перманентно охваченными ознобом, и санс, наверное, мог его понять. По крайней мере, Папирус, добрая душа, услужливо предлагал ему подушку на полу в те ночи, когда санс не мог дойти до своей комнаты пешим ходом и был слишком обдолбан для телепорта. Нет, осознаёт он, уставившись на столбик кровати, он... нет, он всё ещё лежит в ногах, это его чистенький близнец решил к нему присоединиться. Должно быть, даже по собственной воле, вон, и подушки тоже передвинул... Так что это был сознательный выбор, так ведь, и теперь сансу предстоит разобраться, что со всем этим делать, потому что сигналы, посылаемые этим чудиком, не имеют никакого ёбаного смысла. Его мысли всё ещё в полном раздрае, когда другой санс вдруг принимается сонно кряхтеть, потягивается, как кот, и состраивает ленивую улыбочку. — Утреца. — п-привет, — отзывается санс и ждёт, пока пацан осознает, что распластался прямо на нём. Ждёт, что тот нахмурится, отстранится, пожалуется на разбудившее его отрывистое дыхание, зловоние старого пота и немытых костей, хоть на что-нибудь. Что-то обязательно да находилось. Он просто широко зевает, настолько, что санс может вдоволь налюбоваться его (идеально, твою мать, ровными) коренными зубами, и тут же отрубается. Дремлет ещё где-то с пару минут и снова просыпается, потягивается, топает вниз делать оладьи. Он даже не приказывает сансу следовать за ним. Ничего в этом придурке не поддаётся объяснению. — Всё же нормально, да? — спрашивает он, и санс приходит в себя, когда маленькая ладошка несильно сжимает его хвост. — Ну, с вечеринкой? Ты сможешь это вынести? Такое чувство, что его двойник может как-то определить, в какой момент он теряет нить разговора и ударяется в совершенно иные размышления; способен заметить то, как отрешённо он пялится в пространство прямо перед собой. Он не стесняется его одёргивать. Отвратительно. санс морщится. Обычно у него получше обстоят дела с самоконтролем и заземлением. Только вот колёс у него больше нет, ошейника тоже, и он не курил уже около трёх дней, так что ассортимент его защитных механизмов значительно сузился, окей? Его осоловевшему мозгу наверняка можно простить и вялое моргание, и заплетающийся язык. — д-да, конечно. всё ок. Стало быть... нельзя сказать, что они не пытались дать ему отходной путь. Он просто слишком туп, чтобы им воспользоваться.
