7
28 декабря 2017 г., 01:50
Примечания:
у санса неоднозначные чувства к андайн............................ но это меньшая из проблем
[сейчас]
Дело вот в чём: санс не задумывается об этом.
Его разуму так и не удаётся сшить вместе то, что "всего пара друзей" может каким-то образом соотноситься с расплывчатой концепцией "посторонних в доме". Чтобы отвлечь его, многого не надо, ведь он до сих пор застывает всякий раз, как Папирус входит в комнату, — пусть и хочется думать, что в остальном его реакция заметно улучшилась.
Папирусу — его Папирусу — это нравилось. По крайней мере настолько, насколько Папирусу вообще нравилось хоть что-то; но его выдавала эта всегдашняя холодная искорка интереса в огоньках, когда санс съёживался и отпрядывал от него, эта крошечная улыбочка, никогда не трогавшая его глазниц. Иногда он даже любовно оглаживал треснутый край его теменной кости, спускаясь к затылочной длинными, плавными движениями, — словно кошку ласкал. Он никогда не мог сдержать смешка, когда и это заставляло санса зажиматься.
У Папируса был классный смех.
Этот Папирус... ну, он не особо развеселился, когда впервые испугал санса настолько, что тот уронил стакан.
Этот Папирус тихий. Гораздо тише, чем то, к чему привык санс: он не услышал приближавшихся шагов, не заметил, что уже не один в комнате, пока не отвернулся от раковины, где мыл посуду с завтрака, и не встретился с двумя сонными огоньками, застывшими в дверном проёме вместе с их обладателем.
От неожиданности он резко дёрнулся, и стакан выскользнул из подрагивающих когтистых пальцев, от удара о плитку разлетаясь у самых его босых ног. Он не издал и звука, позволяя первичным инстинктам взять над собой верх — что означало бухнуться на колени в попытке сгрести в кучу большие осколки, прежде чем его не-брат успел бы выдавить что-то кроме "Эй, аккуратнее там!.."
Звучало это нелепо, конечно, потому что аккуратнее, да неужели? а я и не знал. Он чуть не рявкнул, что никакой он Папирусу не брат, нихуя он не маленький, не изнеженный и не хрупкий, они даже не похожи, так почему Папирус настаивал на том, чтобы нянчиться с ним, как с другим Сансом?
— я в норме, — буркнул он вместо этого, потому что был туп, но не суицидален. Он свирепо уставился на кафель, продолжая собирать осколки — на этот раз мелкие, — и не поднимал взгляда, пока не услышал, как Папирус устало вздохнул и ушаркал куда-то в гостиную.
Менее чем двадцать секунд спустя к нему присоединился его вроде-как-близнец, вооружённый метлой, совком и увещевательным "Ну не руками же, бро, камон."
Но такое произошло всего раз, и санс ухитряется с тех пор не расколотить в их доме больше ничего. Он усердно давит в груди поднимающую голову панику при запахе сигарет и звуке папирусовского низкого баритона. Он не жмётся спиной к стене, не перебирает в памяти, потупив глаза, все возможные укрытия и пути отхода, стоит только кому-то позвать его по имени, и что ж. санс уверен, что нежелание встречаться взглядом в конце концов возымело эффект: его наконец-то перестали замечать.
Дело в том, что он... не ведёт себя с ними хорошо от слова "совсем", потому что он ни с кем хорошо себя не ведёт, но он идёт к этому. Он идёт на поправку.
санс учится не реагировать, мотает на ус, что заставляет двойника смотреть на него с таким отчаянием, словно он только что расчленил щенка на его глазах. Фиксирует и подшивает в мысленный каталог ситуации, которые необходимо избегать любой ценой — не трогать Папируса, даже не приближаться, не мямлить ничего самоуничижительного при другом Сансе, если не хочешь довести его до слёз, — но правила гибкие, изменчивые, напрягающие, чёрт возьми, и это только с ними двоими.
Он не продумал это до конца.
Андайн приходит первой. Он открывает ей дверь и именно в этот самый момент, встречая осторожный взгляд её жёлтых глаз — оба целы, как непривычно, — осознаёт весь неебический масштаб своей ошибки.
Она... она вообще-то симпатичная, думает он в ступоре. Она неуютно переминается с ноги на ногу под пристальным взором его пустых глазниц. Кашляет разок, вежливо.
— Эм, привет, — бормочет она.
Эта рыбка в той же степени похожа на Андайн, в какой здешний Санс — на него. На ней ни единого шрама, бледно-синяя кожа так и сияет. Когда она протягивает руку для рукопожатия, вместо знакомой кривизны часто ломавшихся пальцев он ощущает гладкость и лоск. Когти коротко подстрижены. Выкрашены в розовый.
— привет, — через силу выжимает из себя он, беря предложенную руку.
Она и слегка больше его Андайн, все острые линии туго натянутых мышц сглажены плавными округлостями, словно она — нечастая гостья тренажёрки. Её зубы слишком белые, волосы слишком чистые и стянуты в неряшливый пучок без каких-либо признаков андерката, и. И на ней платье. И макияж. И каблуки.
Она забито улыбается. В её улыбке нет ничего от привычного сансу кривого оскала.
О чём он только думал?
Он не выдержит этого.
*
[тогда]
— Он наверху, — говорит Андайн вместо приветствия, проталкиваясь мимо него. Она не останавливается, не объясняет, не подаёт иного знака, что вообще замечает его присутствие, но её здоровый глаз ловит его взгляд.
Она... она выглядит расстроенной, и санс может с известной точностью сказать, что это не то выражение, которое он привык наблюдать на её узком лице. Даже в ярости (что бывало часто за все годы их знакомства) она лишь обнажает все до единого неровные зубы в ослепительной улыбке, но сейчас она задумчиво жуёт нижнюю губу, не опасаясь клыков; в мутном свете фонаря они кажутся почти чёрными от синевы её крови. Её глаз красный и воспалённый — не разберёшь толком, от травы или от слёз, но санс знает, что она не ответит, если спросить.
Игра в гляделки Андайн быстро наскучивает. Она усмехается, вытирает кровящий нос тыльной стороной ладони, ещё сильнее размазывая синь по рту, и плюёт на тротуар, на дюйм промахиваясь мимо собственного кроссовка. Костяшки её пальцев, сомкнувшихся вокруг горла пивной бутылки, побелели.
— Удачи, — бросает она и убредает в темноту подъездной дорожки.
санс почти окликает её, почти спрашивает, что случилось, что такого ужасающего его брат мог вытворить на одном из немногих празднований в своей короткой, полной ненависти жизни с единственным своим другом. Почти, но пересохший язык едва ворочается во рту. Он и слога не может выхрипеть.
Когда он внутри, дело не сдвигается с мёртвой точки.
Вечеринка... что ж, у них семейная черта — выбирать самый, блин, херовый вариант развития событий. Он думал, что столько подростков и во всём Подземелье не наскрести, не то что в кругу знакомых его брата, но это местечко упаковано под завязку монстрами разной степени опьянения; большинство одеты в выцветший чёрный, и слишком много возвышаются над ним на добрых пару футов. В дверном проёме он сталкивается с осознанием, что по дороге к лестнице ему придётся пробираться через весь холл, так что минута уходит на то, чтобы подготовить себя к этой мысли.
Внутри жарко и шумно, и какой-то мудачила заменил все до единой лампочки на эти ядерные неоново-фиолетовые катастрофы, заставляющие дом выглядеть как бэдтрип. В уголке притулилась паршивенькая группка, — две нечёсаные кошки и аллигатор, — все с ног до головы в чёрной коже, выглядят так, будто вот-вот свалятся замертво от жары. Их усилители выкручены до истеричного максимума, и за флегматично высверливающем в черепе дырку басовым ритмом санс не различает вокала, но рыжая кошка продолжает терзать микрофон. санс практически благодарен за этот скрежет, потому что на его фоне чьи-то выкрики и обрывки разговоров сливаются в невнятный белый шум, — хотя назвать его музыкой язык бы не повернулся.
Он вздрагивает, когда синий кролик пихает ему в ладонь стаканчик. Когти сжимаются вокруг тёплого пластика, скорее рефлекторно, чем из желания выпить.
— что это? — кричит он куда-то вверх, но тот лишь усмехается и пожимает плечами.
— Выглядишь так, будто тебе это необходимо! — ему приходится едва ли не вдвое сложиться, чтобы проорать это в ушной канал санса. Вблизи сансу отлично видно, что пацан в хлам: его зрачки сузились до крошечных крапинок в безграничном море бледно-зелёной радужки. Он поднимает собственный стакан в полушутливом "твоё здоровье" и опрокидывает вместо хоть сколько-нибудь вразумительного ответа.
ещё бы, думает санс и следует его примеру. Жидкость обжигает несуществующий пищевод, но почти помогает.
*
Расплывчатое "наверху", по разумению санса, оказывается спальней хозяев.
В комнате темно настолько, что он не замечает красной припухлости на скуле Папируса, пока не оказывается достаточно близко, чтобы невесомо обвести её пальцем. Папирус, неуклюже распластавшийся на краю кровати, не столько отшатывается от прикосновения, сколько льнёт к нему, втягивая воздух сквозь зубы. Его огоньки на мгновение мечутся к сансовым, прежде чем вернуться к мрачному сверлению пыльных занавесок на окне.
— эй, — говорит санс, мысленно благодаря провидение за то, что запертая дверь заглушает вакханалию внизу, обеспечивая ему некоторую незамутнённость сознания. — как себя чувствуешь, дружище?
Он выглядит... ну, назвать это потрёпанным было бы чересчур мягко. Папирус сидит ссутулившись, локти покоятся на бедренных костях, пластиковый стаканчик в руке треснул от нажима. Слава небесам, он полностью одет, но его шарф съехал в сторону, словно его развязали и впопыхах завязали снова без следа обычной папирусовской педантичности. Это, на удивление, беспокоит санса сильнее, чем то, что он покачивается из стороны в сторону и, очевидно, слишком пьян, чтобы удержать равновесие даже в сидячем положении.
— Со мнй вс хршо, — исторгает он, уставившись в паркет. — Видел 'ндайн?
— да, — говорит санс. — да, она, эм. она выглядела взбешённой. вы, ребята... вы поссорились?
Папирус улыбается — в самом деле улыбается — на это заявление, вот только гримаса выходит горькая и безрадостная, и санс прежде никогда не видел её на его лице.
— Ага, — соглашается он и пытается отпить из пустого стакана. Он неодобрительно хмурится, спохватываясь. Огоньки его — крохотные и острые, точно булавки, и он терзает свои руки с каким-то отрешённым упорством, выворачивая пальцы, пока суставы не щёлкнут. — Она позвонила тебе? — спрашивает он наконец.
— написала, — санс опасливо присаживается рядом с братом. — расскажешь, что произошло?
Он не уверен, каков теперь кодекс поведения. Его опыт в подобном стремится к нулю. Он понятия не имеет, что от него вообще требуется. Это всё новые, неизведанные земли, прямо... прямо-таки фундаментально чужие. Фигнёй такого рода следовало бы заняться Гастеру, или какому-нибудь нормальному, всамделишному родственнику, потому что серьёзно, что за совет он может дать своему псевдобрату по части девушек? В своей жизни он встречал всего нескольких, и одна из них, вполне вероятно, только что наградила Папса восхитительным фингалетом.
санс — сторожевая собака. Он не предназначен для этого.
— Она... она не боится меня, — шепчет Папирус, и это, прямо скажем, не совсем то, чего он ожидал. Может, дело в алкоголе, может, его братишка в достаточном отчаянии, чтобы расщедриться на искренность, но санс не припомнит, чтобы Папс когда-либо делился с ним чем-то личным, или в принципе озвучивал свои тревоги, с тех пор как вырос из возраста слепого безоглядного доверия. Если Папирус и глубже, чем типичный монстр-недоросль с перманентно застланным яростью взором, то санс редко видит тому подтверждение.
Его речь становится странной, сипящей и нечленораздельной. санс осознаёт, с смутно нарастающим ужасом, что его младший брат в самом деле плачет.
Папирус шмыгает, трёт тыльной стороной ладони глазницы, а потом — а потом просто вжимается в санса, придавливает его тёплым, незнакомым весом, заставляющим кровь, которой у санса отродясь не бывало, стынуть в его метафорических жилах.
Сколько воды утекло с тех пор, как Папирус перестал это делать? Как давно он по-настоящему плакал? Чёрт, ему словно опять восемь — как тогда, когда он свернулся упрямым маленьким клубочком в изголовье кровати, всхлипывая, потому что кто-то толкнул его на землю на детской площадке, толкнул на землю и пнул дважды, почему они такие злые, санс, как мне им понравиться?
Он не знал, что делать тогда, и — это-то ясно как два пальца об асфальт — не знает и сейчас, так что лишь обхватывает колено Папируса фалангами и произносит, со всей мягкостью, на которую способен:
— что ты имеешь в виду?
Глухой смешок, доносящийся откуда-то из-за плеча, без сомнения, наихудший звук, который Папирус когда-либо издавал на его памяти.
— Шутишь? Они... все шарахаются от нас, Санс. От тебя.
Вот сейчас санс реально отодвигается, резко, как лопнувшая рыболовная леска.
— они что? нет, не может быть, я ничего не...
Он не втыкает, что вообще можно на это ответить. Это, господи боже, это какая-то чёртова ахинея, и Папирус-то должен это знать! Он видел санса разбитым, покорёженным, скошенным до основания, пресмыкающимся, посаженным на цепь в сарае, как провинившееся животное, так ведь, он вырос со всем этим — или чем-то близким к этому, как бы там ни было.
(Он со всей старательностью не думает о ледяных ладонях Гастера.)
— Да, сделал, — возражает Папирус. Его голос слышен словно сквозь толщу воды. — Помнишь Бекки?
— ...оу. — санс помнит. Конечно, помнит. Он почти на сто процентов уверен, что сейчас не различил бы её личико в толпе разряженных в пух и прах подростков, но он так никогда и не забыл нежный хруст её детских рёбер, трещащих под напором его магии, как мокрая древесина. — да.
— Я не виню их, — бормочет Папирус. — Иногда я сам тебя боюсь.
санс не может сдержать дрожи, пронизывающей его. Его не-желудок едва не выворачивается наизнанку, и он тихонько, обиженно скулит.
— Папс, нет, я никогда... никогда бы не причинил тебе вреда. н-ни за что, я бы не... откуда тебе всё это известно?
Папирус привстаёт, неловко опираясь на вывернутое предплечье, и поворачивается к сансу.
— Нет, я знаю. Я знаю, что ты бы не сделал этого. — он улыбается, или что-то типа, скованно и печально, сквозь слёзы, прочертившие мокрые дорожки на скулах. Следующие слова вырываются из него дребезжащим лаем, виски вперемешку с песком и стеклом: — Но ты меня тоже не боишься, да?
— и примерно в эту секунду сознание санса сужается до стремительно сокращающегося расстояния между ними —
большие пальцы Папируса ложатся на крыловидную бугристость его нижней челюсти, как кусочки паззла, встающие на место, он тянет санса на себя, и всё внутри с лязгом останавливается, потому что. Потому что Папирус целует его. Папирус целует его. Папирус целует его. — п р е к р а т и, — хрипит санс в рот своего брата. Он отстраняется так далеко, как только может, с коленными чашечками Папируса, стиснувшими его бедренные кости, и пихает его в грудь в тщетной попытке высвободиться. Папирус не отпускает. — П-папс, хэй, нет, что... что ты д-делаешь? Он не отвечает. Не объясняется. А ещё он не прекращает, просто переключает внимание на изгиб сансовой ключицы. Отодвинув назальной костью воротник его куртки, Папирус обдаёт дыханием шейные позвонки; когда он кусает, он кусает с силой, вырывая взвизг из санса сквозь плотно стиснутые зубы. — Папирус, ос-становись, — всхлипывает он, — х-хватит. пожалуйста. Тот повинуется. На мгновение, достаточно долгое, чтобы санс мог перевести дух, он повинуется. санс испускает крошечный вздох облегчения, и его душа отбойным молотком колотится о рёбра, пока он пытается подавить тошноту, поднимающуюся изнутри, организовать мысли в некотором подобии порядка. Окей. Окей. Сосредоточься, ублюдок, продолжай дышать и сосредоточься, потому что Папирус — твою мать, Папирус ребёнок, и он пьян и запутался, и, скорее всего, его только что отвергла лучшая подруга, а сансу, сансу надо быть здесь очень деликатным. Надо быть спокойным. Надо утешить Папируса. Надо сказать хоть что-то. Но он не понимает, как выдавить из себя целое предложение, когда в горле внезапно застрял острый шершавый камень. На нём всё ещё тяжело лежат ладони. Папирус до сих пор удерживает его на месте, но, по крайней мере, милостиво отодвинулся на пару дюймов. Он не произносит ни слова. Вместо этого он пялится, бесстрастно и до жути неподвижно, нечитаемо, как истукан, в пустые глазницы санса. Если он находит в них то, что ищет, то не подаёт виду. — Нет, — говорит Папирус, и санс... он вроде как теряет связь событий после этого. Хотя его память всегда напоминала решето, так что. Без разницы.
