Панацея

      1988              Поезд мягко покачивался на рельсах, раз за разом унося Карину все ближе к тому, что уже почти пять лет называлось «домом» — Хогвартсу. За окном тянулись уже ставшие такими привычными осенние пейзажи, пропитанные солнцем и прохладой, а внутри купе было тепло и немного душно от сладковатого запаха тыквенных пирожков и распаренных мантий.              Карина сидела у окна, облокотившись на локоть, и рассеянно водила пальцем по запотевшему стеклу. Время неумолимо шло вперед, оставляя за собой целые миры, и она порой с трудом осознавала, насколько все изменилось с того лета — того страшного, выжженного изнутри.              Теперь ей было пятнадцать. Взгляд стал чуть жестче, осанка — уверенней, а голос — тише, но тверже. Черты лица заострились, детская округлость почти исчезла. Карина по-прежнему не любила привлекать к себе внимание, но теперь это казалось не столько стремлением к тишине, сколько умением держать границы — привычке, годами вырабатываемой на родном Слизерине. На противоположном сидении расположилась Талия, по обыкновению закинув ноги на полку, как всегда непринужденная, с растрепанной копной волос и книгой о древнегреческих заклинаниях на коленях. Рядом с самой Кариной сидел Рик, чуть повзрослевший, подтянутый, в новенькой мантии старосты и с вечной ухмылкой, что теперь казалась чуть более ироничной, чем раньше.              Они болтали — в основном Талия и Рик, — а Карина слушала, иногда вставляя короткие замечания. Ее внимание ускользало. Мысли вновь и вновь возвращались к отцу. Они действительно стали общаться. По настоянию матери — разумеется. Та упорно твердила, что Роберт старается, что хочет быть рядом, что переживает, сожалеет. И, может быть, так оно и было. Письма приходили стабильно, аккуратно выведенные строки с вопросами, историями, советами. Он интересовался ее уроками, спрашивал про друзей, вспоминал какие-то дурацкие моменты из прошлого, будто пытался наверстать все эти годы за один абзац.              Карина отвечала. Потому что иначе мать снова поднимала эту тему, что непременно переходило в очередной скандал. Но ее ответы были холодны. Без души. Она не пыталась быть грубой — просто не могла иначе. Он был чужим, стал таким, из-за своего же собственного поведедения. Ее письма начинались с «Здравствуй» и заканчивались «Всего хорошего». И теперь, когда они договорились встретиться на Рождество — «впервые с того самого лета», как говорил отец, — в груди скапливалась тревога. Глухая, неоформленная. Он говорил, что им нужно серьезно поговорить. Писал это с осторожностью, но Карина читала между строк: они все-таки собирались раскрыть ту самую тайну.              Она не знала, чего ждать. Это пугало. Это злило. Это мучительно интриговало. Но больше всего — раздражало. Почему сейчас? Почему именно в Рождество? Почему после двух лет отчуждения вдруг стало можно говорить? Она чувствовала, как вновь поднимается волна старого гнева, словно и не прошло все то время и раны не зажили.              Девушка не была глупой. Она догадывалась еще тогда, на первом курсе, когда мать, раньше глаз не отводившая от мужа, вдруг начинала молчать, стоило упомянуть его имя. Или летом после второго, когда отец, появившись на пороге теперь уже их дома в Румынии, лишь пару раз взглянул в сторону супруги — без былой нежности во взгляде, без тепла. Она подозревала, что причина была стара, как мир — у отца просто-напросто появилась новая любовь и, вероятно, с этой самой новой любовью ее и планировали познакомить этой зимой. Но вот чего Карина не понимала, так это к чему делать из этого такую тайну? В чем трагедия?              — Ты опять вся ушла в себя, — вдруг произнесла Нотт, не отрываясь от книги.              Карина слегка улыбнулась. Уголками губ. Почти автоматически.              — Просто думаю.              — Думаешь или избегаешь нас? — поддразнил Рик с другой стороны. — Знаю я этот взгляд. Пятый курс, взрослые дела.              Шатенка бросила на него быстрый, почти колючий взгляд, но, к ее удивлению, Рик не стал шутить дальше. Он знал. Не все, конечно. Но достаточно, чтобы не смеяться дальше.              Девушка снова уставилась в окно, но взгляд ее стал мягче. Они с Риком встречались уже почти год — тихо, спокойно, без демонстраций, но искренне. Это стало неожиданностью для всех, кто их знал. Особенно для ее матери, которая сначала восприняла новость как нечто невозможное.              — Просто будь осторожнее, — сказала тогда она. — Эйвери не славятся хорошей репутацией.              Да и Талия сначала подумала, что это какая-то странная шутка. Братья Уизли вообще, кажется, так и не смогли до конца понять, как это вообще произошло. Перси лишь хмурился, но ничего не говорил напрямую — в том году его больше интересовало, как стать самым успешным первокурсником за всю историю Хогвартса, нежели чужие амурные дела. Кроме того, он не привык оспаривать решения Карины — в его глазах она, по какой-то неведомой даже самой слизеринке причине, всегда была неприкасаемым авторитетом.              Самой Карине это казалось естественным. Уставшая от недомолвок и боли, она нашла в Рике что-то твердое, простое, устойчивое. Он не задавал лишних вопросов. Не торопил. Просто был рядом, в нужное время, с нужным словом. А иногда и без слов. Он не боялся ее тишины — наоборот, принимал, как часть ее самой. А она в ответ впервые за долгое время чувствовала, что не обязана объясняться, не обязана быть удобной, не обязана держать все в себе.              Именно поэтому он знал. Именно поэтому не спрашивал. И именно поэтому она позволяла себе двигаться ближе к нему на сидении — так, чтобы их плечи едва касались. Он не повернулся, но тоже чуть сдвинулся — и этого было достаточно.              

***

             В Большом Зале царило привычное оживление: в воздухе плавали светящиеся свечи, потолок отражал ясное сентябрьское небо, а длинные столы уже ломились от яств. Первокурсники — взволнованные, еще не до конца поверившие, что они действительно находились здесь — расселись за столами своих новых факультетов. Позади осталось распределение, и теперь наступил момент первого в их жизни ужина в Хогвартсе.              Карина сидела на привычном месте за слизеринским столом, подперев щеку рукой, и с ленивой ухмылкой наблюдала за тем, как один из новеньких с жадностью тянется за жареной курицей. Рядом расположилась Талия, элегантно наливая тыквенный сок в свой кубок и многозначительно глядя на подругу.              — Ну что, мисс Нотт, — начала шатенка с театральным вздохом и быстрым движением отбросила косу за спину. — Скажите, пожалуйста, с какими мыслями вы вступаете в пятый учебный год? Какие ожидания? Надежды? Страхи? Чего вы боитесь больше — СОВ или новых учениц с прической а-ля «взрыв в зельеварне»?              Рядом, словно по волшебству — хотя и вполне буквально — замелькало в воздухе ее верное прытко пишущее перо. Оно лихорадочно черкало на пергаменте, который сам собой держался перед Кариной на нужной высоте. Перо выводило строчки с почти комичным рвением, не отставая ни на слово.              Талия закатила глаза, выразительно откинувшись назад.              — Клянусь Мерлином, Карина, я когда-нибудь скормлю это перышко кошке Филча. Оно раздражает не меньше, чем ты после трех чашек кофе.              — То есть… мне стоит выпить четвертую? — девушка хитро прищурилась, а ее глаза весело сверкнули.              — Откуда у тебя вообще взялась эта писательская жилка? — пробурчала слизеринка, разламывая булочку. — Кто тебя таким упрямым наблюдателем жизни сделал?              — Генетика, наверное. Или дедушка, — голос ее на мгновение стал мягче, почти нежным. Но Карина быстро вернулась к привычной усмешке. — Или это влияние вечеров в библиотеке и злых старшекурсников, запрещающих что-либо говорить. Что еще оставалось, как не записывать все про себя?              Талия покосилась на подругу — не то чтобы с осуждением, скорее, с притворным неодобрением, в котором явно читалась симпатия.              — Вот будешь потом читать свои записи через десять лет и рыдать. Или наоборот, станешь знаменитой. Но знай: я не разрешаю экранизацию. Разве что мою роль сыграет кто-нибудь приличный. И с хорошей кожей.              Карина рассмеялась, искренне, легко, с тем редким звоном, который звучал у нее только в безопасной компании. Она откинулась на спинку скамьи, перо все еще продолжало водить по пергаменту, а зал вокруг шумел и жил своей многоголосой, полнокровной жизнью.              — Ладно-ладно, ты не хочешь быть моей музой, я поняла, — Карина с преувеличенным вздохом подвинула пергамент ближе к себе и чуть наклонила голову, прищурившись, будто в поисках новой жертвы. — Что ж… посмотрим, кто у нас тут еще годен для великих откровений.              Ее взгляд с игривой насмешкой скользнул через слизеринский стол и задержался на Родерике. Тот сидел чуть дальше, по диагонали, и с привычной невозмутимостью отщипывал кусочки от тоста с сыром. Почувствовав ее взгляд, он чуть повернулся, хмыкнул и — вполне осознанно — поймал перо, которое моментально потянулось к нему, будто по команде.              — Ты серьезно? — с показным унынием протянул Эйвери, глядя на перо, как на назойливую птицу. — Оно меня записывает?              — Конечно, — Карина откинулась на локти, сияя. — Признайся, Рик, у тебя же есть какие-то грандиозные планы на этот год. Или хотя бы мрачные пророчества. Или, я не знаю, тайная страсть к гербологии?              Талия фыркнула в бокал с тыквенным соком, но удержалась от комментария.              Рик выдержал паузу — театральную, слишком осознанную — и ответил, чуть склонив голову набок:              — Ну, для начала, выжить. Потом — не свихнуться. И, если получится, не опозориться на экзаменах. Это уже три амбициозные цели.              Карина приподняла брови и уставилась на перо, которое с воодушевлением все это записывало.              — Прекра-а-а-сно, — протянула она, будто действительно была журналисткой на важном задании. — А что насчет личной жизни? Слухи гласят, что ты… — она чуть наклонилась вперед, понижая голос. — …до сих пор встречаешься с той самой язвительной и вечно записывающей все подряд девчонкой с твоего же факультета.              — Кто, я? — парень вскинул брови. — Ни за что. Я вообще думал, что она шпионка, замаскированная под писательницу.              — О, я скорее агент Пуффендуя, внедренный в недра Слизерина, — с серьезным видом парировала Карина, усмехаясь краешками губ. — Моя цель — разложить все изнутри. Перья, пергамент, сарказм и обаяние — мое оружие.              — Звучит смертельно, — с легкой ухмылкой пробормотал он, делая глоток сока и не отводя от нее взгляд.              — Ты понятия не имеешь.              Они переглянулись — то был взгляд тех, кто делил не только факультет, но и нечто более личное, упрятанное между строчек писем, совместных вечеров за книгами и случайных прикосновений под столом в библиотеке. Талия, наблюдая за обменом взглядами, только вздохнула и пробормотала:              — Вы двое — просто невыносимы.              Карина рассмеялась — снова тот живой, искренний смех. Ужин продолжался, а в воздухе витало нечто едва уловимое — предвкушение нового года, новых трудностей и, возможно, новых ответов. Но пока — только теплый свет свечей, аромат запеченной тыквы и уютная компания тех, кто остался рядом, несмотря ни на что.              

***

             Первые недели нового учебного года словно прошли под аккомпанемент возвращенного ритма — четкий звон колокольчиков, гул толпы в коридорах, щелчки перьев по пергаменту. Карина снова втянулась, не сразу, но уверенно. Как будто пятнадцать ей шло больше, чем четырнадцать. Уже не та потерянная девочка со второго курса, но и не взрослый человек — кто-то на грани, в переходе.              На уроках она держалась сдержанно, но уверенно. Порой позволяла себе шутку, но чаще наблюдала, слушала. Баллы для факультета она старалась хотя бы не терять — то было правило номер один для любого слизеринца. За хорошую работу в зельях Снейп пару раз хвалил ее при всех (по-своему, конечно — кратко, сухо, но все равно заметно), что даже вызвало одобрительное кивание у кого-то из однокурсников. На Истории Магии она однажды поймала себя на том, что не просто слушает, а действительно увлечена — проклятые гоблинские восстания вдруг стали ей интересны.              На Защите от Темных Искусств она всерьез ввязалась в спор с Тонкс, самоуверенной, но вечно неуклюжей пуффендуйкой, которая, как обычно, блистала знаниями и… упала со скамьи, жестикулируя слишком энергично. Карина не смогла сдержать усмешку, но спор зашел довольно далеко — обе перебивали друг друга, доказывая свою версию метода блокировки темных чар. Карина даже поднялась со скамьи, в пылу, на что профессор Рейкпик с улыбкой и сухим «Достаточно, мисс Уоткинс» все же остановила их. Но настроение осталось. Она знала: преподаватель заметила ее, а это уже победа.              А потом были сдвоенные занятия с Гриффиндором.              И с Чарли.              Он был все такой же: сосредоточенный, крепкий, будто собранный из дерева и огня. Но… молчаливый. Улыбался редко, говорил коротко. Летом почти не писал — одно письмо в июле и все. Ни одной строки в августе. Карина не спрашивала. И не писала сама. Хотела — очень. Руки тянулись к перу, но каждый раз она останавливала себя.              Это неправильно, думала она. Но все же на уроках ловила его взгляд. Несколько раз, когда поднимала голову от пергамента, замечала, что он смотрит — быстро, мимоходом, будто случайно. И отворачивался тут же, делая вид, что слушает объяснение преподавателя. Но Карина знала: взгляд был настоящим.              Она не понимала, что с этим делать.              Пока, очевидно, ничего.              

***

             Она решила зайти по-хитрому, в духе настоящей слизеринки. Прямой разговор с Чарли? Нет, слишком откровенно, слишком… уязвимо. А вот через младших — вполне себе план.              Карина подстерегла Перси после ужина, когда тот выходил из Большого Зала, аккуратно прижимая к груди стопку книг и глядя в пол, словно пытался мысленно повторить расписание на завтра. Он чуть не подпрыгнул, когда девушка встала у него на пути, скрестив руки на груди.              — Дорогой мой Персиваль, — начала она с легкой, почти шутливой строгостью. — Нужна твоя помощь.              Мальчик покраснел почти до ушей и заморгал.              — Я… эм… с чем? — он быстро оглянулся, будто искал, не наблюдает ли за ними кто-то.              Карина склонила голову чуть набок, удерживая его взгляд.              — Что за чертовщина происходит с твоим братом?              — С каким из? — мгновенно, почти обиженно отозвался Перси, фыркая. — Их у меня много.              — С Чарли, — уточнила она, чуть понизив тон. — Он ведет себя странно. Молчаливый. Хмурый. Не писал все лето.              — А, это… — гриффиндорец поежился, потупился, а потом, видимо, решив, что подруге его братьев можно доверять, все же выдохнул. — У них все лето дома были ссоры. С родителями, я имею в виду. Ну, больше с мамой, если честно. Я не знаю, из-за чего, правда. Он не говорил. Никому. Даже мне. А я, между прочим, пытался выяснить.              — И?              — Ну… Билл, наверное, знает, — добавил он с некоторой завистью. — Они всегда были ближе. Старшие, все такое.              Шатенка кивнула, чуть задумавшись. Значит, не только она чувствовала перемены. Что-то действительно происходило. Что-то серьезное.              — Спасибо, Перси. Ты меня очень выручил, — сказала она мягко, подмигнув второкурснику на прощание.              Мальчик распрямился, словно вырос на пару сантиметров, и, не сказав больше ни слова, чуть ли не вприпрыжку устремился дальше по коридору, сияя от собственной значимости.              А Карина осталась стоять на месте, все еще размышляя. Значит, дело не в ней. Или… не только в ней.              

***

             Все шло своим чередом — неспешно, привычно, с оттенком усталости и размеренности, которые приносят только школьные годы. Учеба продолжалась: густо исписанные пергаменты, бесконечные списки домашних заданий, горы книг и вечно усталые, чернильные пальцы. Карина, как всегда, старалась быть на высоте, хотя иногда позволяла себе небольшие поблажки — прогулки по территории замка, вечера у камина в гостиной, разговоры с Талией под пледом, когда та приводила какие-нибудь свои блестящие, циничные аргументы насчет «абсолютной бессмысленности обязательного прохождения курса по Истории Магии».              С Талией они не просто дружили, у них был какой-то собственный, тихий ритм: они гуляли по внутреннему двору, иногда обсуждая проходящих мимо студентов или преподавателей, старшекурсников и возможную тему следующего номера «Пророка», который Карина продолжала выписывать, несмотря на порой комичные заголовки. Ее собственное пишущее перо все так же носилось рядом, затаившись, ожидая новых откровений.              Свидания с Риком были… неожиданно спокойными. Не бурными, как в романах, не полными страстей — скорее, наполненными теплом, пониманием и даже в какой-то степени — безопасностью. Они сидели рядышком в библиотеке, он подкладывал ей в сумку ее любимое пирожное из лавки, иногда ждал ее после занятий, даже если они заканчивались поздно. Был рядом. Просто был. А вечером мог шепнуть у камина: «Если хочешь — поговорим. Если нет — просто сиди тут. Я рядом».              Карина ценила это. Особенно сейчас, когда вокруг все постепенно ускорялось: Билл, к примеру, с каждым днем становился все более напряженным, сосредоточенным. Он практически исчез из поля зрения — и не потому, что не хотел видеться, а потому что был загружен под завязку. Экзамены, подготовка к выпуску, планы на будущее. Карина пару раз пересекалась с ним в коридоре, они обменивались короткими взглядами, иногда фразами, и каждый раз в ней щемило что-то очень теплое. Он взрослел, как будто уходил куда-то дальше, туда, где ей пока не было места.              Один раз она все же затащила его в библиотеку под предлогом «помощи с эссе по Трансфигурации», и они проговорили час, обсуждая не только учебу, но и планы на лето, на дальнейшую жизнь. Билл был немного другим — серьезнее, осторожнее. Но все еще — Билл.              А пока — декабрь. Еще один хогвартский декабрь, с легким ароматом корицы в воздухе, с суетой перед каникулами, с письмами из дома и начавшимися приготовлениями к праздникам. Еще один месяц, который надо было просто прожить, со всеми его мелкими радостями, раздражающими мелочами, тихими вечерами и теплом от тех, кто остался рядом.              

***

             Подготовка к тесту по Магловедению заняла у Карины весь свободный вечер пятницы — не потому, что она была не готова, а скорее потому, что хотела быть слишком готовой. Сидя на одном из мягких диванов в слизеринской гостиной, она обложилась тетрадями, распечатанными материалами, а рядом раскачивалась на стуле Талия Нотт, в сто первый раз закатывая глаза и громко страдая от своей судьбы.              — Напомни, зачем я вообще согласилась на этот курс? — протянула она, уткнувшись лицом в руки. — Ах да. Потому что ты пообещала, что «будет весело». Ложь. Все ложь.              Карина, вместо ответа, протянула ей карточку с вопросом.              — Как называется устройство, которое маглы используют для приготовления хлеба с хрустящей корочкой?              Талия хмуро прищурилась.              — Это… это не камин?              — Это тостер, Тал. Тостер, — Карина не сдержала усмешки, взяв еще одну карточку.              Вопросы действительно порой звучали абсурдно, особенно для тех, кто вырос в чистокровной семье, вдали от магловской культуры. Но Карина с детства жила между двух миров — дедушка Фрэнк рассказывал ей о магловских вещах, мама часто пользовалась магловской техникой, да и окружение само по себе диктовало необходимость понимать обе стороны.              Она смотрела на карточки и мысленно комментировала каждый вопрос:              «Назовите три магловских средства передвижения, кроме автомобиля.» Автобус, поезд, велосипед. Хотя Талия наверняка скажет «самокат» и будет не совсем неправа.              «Чем отличается стиральная машина от посудомоечной?» Назначением, очевидно. Но Талия на прошлом занятии спросила, «а в чем тогда моются котлы?»              «Какой праздник маглы отмечают 25 декабря?» Легкотня. Но все равно интересно, как некоторые слизеринцы до сих пор путают Рождество с Хэллоуином, потому что там тоже висят гирлянды. И это при том, что оба праздника отмечаются в Хогвартсе!              Пока Талия стонала, Карина чувствовала… не удовольствие, но нечто похожее на азарт. Магловедение было предметом, где она ощущала себя уверенно, в отличие от тех же Зелий, где приходилось угадывать настроение Снейпа, или Трансфигурации, где каждый неверный взмах палочки мог закончиться куском сливового пудинга вместо совы. Здесь все было логично. Прямо. Понятно.              — Слушай, — сказала Талия, на удивление решительно — это пугало. — А если я просто напишу, что маглы варят хлеб в котле и сушат одежду заклинанием, мне снизят баллы?              — Только если Квиррелл не умрет со смеху до того, как доберется до второй страницы, — фыркнула Карина.              Она делала пометки, вписывала сноски на поля, аккуратно подчеркивала особенно важное. Уже знала, что на тесте попадется вопрос о различиях между магловским банком и Гринготтсом, а еще будет сочинение — «Почему маглы нуждаются в электричестве». Она уже написала черновик: что-то про лампочки, кофеварки и, конечно, остроумную фразу в конце — «маглы не варят зелья, но их магия — это провода».              Подготовка длилась почти до отбоя. В какой-то момент Талия все же уснула, уткнувшись в учебник, а Карина взяла свое перо и записала в блокнот: «Вопросы, которые маглы не задают» и указала рядом номер страницы из учебника с голосящим заголовком «Температура кипения». Это вполне могло бы стать названием новой колонки в школьной газете. Разумеется, если бы эта самая газета у них вообще была.       

***

             Он шел по коридору, тихо насвистывая, с метлой через плечо и рассеянной усталостью в движениях — вечерняя тренировка явно вымотала. На нем все еще была форма, отросшие волосы (о, его матушка наверняка бы этого не одобрила) спутались от ветра, щеки порозовели от холода. В этот момент Карина, затаив дыхание в боковом проходе, шагнула вперед.              — Ну привет, дорогой, — ее голос был мягким, почти шепотом, но вынырнул из тишины, как заклятие.              Парень подпрыгнул, обернувшись на звук, прижав руку к груди.              — Мерлинова борода, Уоткинс! — выдохнул он, со смесью испуга и раздражения. — Ты когда-нибудь перестанешь так делать?              Карина в ответ едва заметно улыбнулась. Это стало для них почти традицией — она появлялась внезапно, он — неизменно вздрагивал. Часть игры, в которой никто не признавался, что играет.              — Ты сам знаешь, что нет, — ответила она, с привычным лукавым блеском в глазах. — Могу и громко, если хочешь. Тогда весь этаж узнает, что Чарли Уизли боится девчонок.              — Я не боюсь, — буркнул он, опуская метлу. — Просто… напряженный день.              Карина сделала шаг ближе, слегка склонив голову. Свет от факелов подчеркивал медные блики в ее волосах и легкую тень под глазами.              — Я хотела поговорить. Насчет тебя. Ты все лето молчал. А теперь все так… странно, — она замолчала, ожидая хоть какой-то реакции.              Чарли отвел взгляд. На секунду в нем что-то дернулось, щелкнуло за внешней отрешенностью. Он не ответил сразу, только вздохнул, уставившись на трещину в полу.              — Ты не обязана волноваться. Все нормально.              — Но ведь не нормально же, — настаивала шатенка, в голосе появилось напряжение. — Я не из тех, кто будет крутиться рядом и подбирать слова. Я не прошу рассказать все. Просто… объясни, почему ты будто бы прячешься ото всех вокруг.              Он провел рукой по затылку, словно стараясь выдавить из себя ответ, но лишь качнул головой.              — Сложно. Семья. Родители. Всякое, — произнес он почти с досадой. — Я просто… устал. А ты? Как у тебя дела? Слизеринцы не достают? Как там Рик?              Вопрос прозвучал резко, будто вколотый гвоздь. Карина едва заметно приподняла бровь, но промолчала — слишком хорошо знала этот способ отвести разговор от себя.              — Все в порядке. Хотя ты знаешь, что мне не нравится, когда так поступают.              Парень кивнул, все так же не встречаясь с ней взглядом.              — Извини. Просто сейчас не время.              Секунду они стояли в молчании, окруженные пустотой коридора и слабым потрескиванием факелов. Она могла бы настаивать. Давить. Но не стала. Лишь коротко кивнула.              — Хорошо. Не сейчас. Но позже ты обязательно расскажешь.              Развернулась и зашагала в обратную сторону. Чарли остался стоять, глядя ей вслед, с тяжестью в груди, которую так и не научился сбрасывать.              Карина уже почти свернула за угол, когда позади раздался тихий, но четкий голос:              — Подожди…              Она остановилась. Не оглянулась сразу, давая ему возможность одуматься, если это был импульс. Но шаги приблизились — неуверенные, но решительные. Он поравнялся с ней и, чуть запыхавшись, протянул мантию:              — Накинь. Тут сквозняк, замерзнешь.              Она вопросительно приподняла бровь, но взяла. Утонула в теплом, пахнущем ветром и кожей куске ткани, не удержалась — слегка потянула носом. Квиддичная форма, тренировки, немного кострового дыма — все про него.              — Пройдешься со мной? — спросил Уизли тихо, почти виновато.              Карина кивнула. Они пошли вдоль коридора, в котором факелы мерцали, будто дожидались этой ночной прогулки. Несколько минут шли молча. Он то и дело открывал рот, будто собираясь сказать что-то важное, и тут же замыкался. Девушка терпеливо ждала.              — Ладно, — выдохнул он наконец. — Расскажу. Но только потому, что иначе не отвяжешься.              Она кивнула, не торопя.              — Помнишь, ты спрашивала, что было летом? Ну-у-у, у нас дома… было чертовски громко, — гриффиндорец усмехнулся безрадостно. — Мама устраивала сцены через день, отец молчал, пока не вспылил, а Билл… Билл, как всегда, пытался быть самым разумным и говорить «по-взрослому».              — И из-за чего все?              Он пожал плечами, будто это было что-то обыденное.              — Из-за меня. Я сказал, что не хочу идти по проторенному пути. Что не собираюсь работать в Министерстве, не хочу быть аврором, проклятье, даже не хочу заниматься волшебным правом, как тетя Мюриэль мечтала. Я… — он замолчал, потом взглянул на нее краем глаза. — Я хочу заниматься драконами.              Карина удивленно моргнула, даже не сразу заставив себя ответить.              — Драконами?              — Да, — он кивнул. — Нашел статью. Читал как загипнотизированный. Потом отыскал информацию о стажировке… в Румынии.              Шатенка остановилась, недоуменно оглянувшись на товарища.              — В Румынии? — ей же не послышалось? Не могло послышаться.              Чарли тоже остановился, опустив глаза.              — Да. Там целый заповедник. Я знал, что тебе это покажется… символичным, — он криво усмехнулся. — И мне так показалось. Даже немного страшно было.              — Но ты все равно решил?              — Да. Мама сказала, что я «транжирю свою магию». Что «позорю семью». Что у драконов нет будущего, — он говорил устало, словно слова были натерты до дыр от многократных повторов. — А я… я просто знал, что если не попробую, никогда себе этого не прощу.              Карина молчала, глядя на парня. Он вдруг показался ей таким… другим — не просто младшим братом Билла, не просто квиддичным фанатом и ее другом. А человеком, который, несмотря на страх и осуждение, выбрал свой путь.              — Ты поступаешь правильно, — сказала она наконец. — Даже если страшно. Особенно если страшно.              Он хмыкнул, кивнул, словно в подтверждение. Потом тихо добавил:              — Просто не знал, как тебе сказать. Все лето думал. А ты… вот взяла и узнала.              — Потому что мне не все равно, — гордо вздернув носик, заявила слизеринка.              Они еще долго шли молча. Но теперь уже не из-за недосказанности. А потому, что тишина между ними стала другой — доверительной. Карина шла в его мантии, слушая его дыхание рядом. А он шел чуть ближе, чем нужно, будто боялся, что она снова исчезнет в темноте, если отпустить.              — Так что, — продолжил Чарли, немного понизив голос. — Школу мне все равно придется закончить. Официально. Без ЖАБА ни на какую стажировку не возьмут, даже если ты родился с огнеупорной кожей.              Карина усмехнулась.              — Не знала, что у тебя такая, — она чуть наклонила голову, глядя на него с полушутливым интересом.              — У меня? Нет, я так, с ожогами подружился, — отозвался парень, пожав плечами. — Впрочем, если все пойдет по плану… я уеду почти сразу после выпускного. Хочет этого мама или нет.              Шатенка остановилась и вдруг серьезно поглядела на собеседника.              — Она тебе этого не простит, — и это было правдой. Молли не отличалась пониманием в подобных вопросах. Насколько знала Карина, она едва смирилась с тем, что Билл после выпуска собрался работать разрушителем проклятий — и это при том, что большую часть времени он будет проводить здесь, в Англии.              — Она мне уже не прощает, — мрачно заметил Чарли. — Хотя отец, вроде бы, под конец смягчился. Знаешь, он даже сказал: «Если это твое — не дай никому тебя от этого отвлечь». Из его уст это чуть ли не благословение.              Карина на мгновение опустила глаза.              — Я рада, что ты знаешь, чего хочешь. Пусть и страшно.              — Очень, — честно признался он. — Иногда ночью думаю: А вдруг я ошибаюсь? А вдруг мама права? А потом представляю себя в офисе с кипами бумаг и понимаю — нет. Я бы там просто… засох.              Она кивнула, серьезно, без улыбки.              — Значит, ты должен туда ехать. Несмотря ни на что.              — Даже если это в Румынии?              Она улыбнулась, чуть грустно, но отчасти гордо.              — Особенно если в Румынии.              — Потому что я там буду не один?              — Возможно, — она пожала плечами. — Может быть, я тоже когда-нибудь туда вернусь. Там все же осталась часть меня. И кое-кто из прошлого.              — Кто-то очень важный, да?              Она кивнула.              — Очень.              

***

             Карина сидела на одном из верхних рядов круглой, душной аудитории, где пыльное помещение для занятий по Прорицаниям было как всегда наполнено запахом душистого ладана и перекипяченного чая. Хрустальный шар перед ней тихо мерцал, отражая отблески огня в камине, но девушка даже не смотрела в его сторону. Она держала в руках сложенный лист пергамента — письмо от матери, пришедшее утром вместе с почтой.              Краем глаза следя за тем, чтобы преподаватель не заметила отвлечения, шатенка вновь пробежалась взглядом по строкам. Почерк Джорданы был все тот же: уверенный, четкий, с плавными завитками, но содержание…              «Пожалуйста, ничего не бойся. Что бы ни случилось, помни: я всегда любила тебя, люблю и буду любить. Ты — самое важное, что у меня есть.»              Карина едва заметно нахмурилась. Нет, она не испугалась — это было слишком сильное слово. Но сжалось что-то внутри. Это письмо было слишком… финальным. Слишком наполненным каким-то странным, почти предчувственным оттенком. Как будто мать собиралась уйти. Не физически, нет, а закрыть какую-то дверь за собой. Или наоборот, открыть.              «С чего вдруг такие слова?» с раздражением подумала она, убирая письмо под учебник. «Разве это не очевидно? Или я что-то должна понять между строк?»              Сконцентрироваться на лекции теперь стало почти невозможно. В голове гудело. Слова матери не выходили из памяти, как навязчивая мелодия.              Девушка попыталась отвлечься мыслями о скором Рождестве. Осталось чуть меньше двух недель и она, как и обещала, поедет к отцу. Роберт, разумеется, был рад — в письмах буквально отсчитывал дни. Но Карина… Карина не могла избавиться от навязчивого ощущения, что там, в его новом доме, ее ждет нечто неудобное, почти болезненное.              «Он точно представит мне какую-нибудь женщину» с кисло скривившимися губами размышляла она. «Вот зачем было столько тайн? Что он все не договаривает?»              Она чувствовала, как внутри поднимается раздражение. Это было не просто неприятие — это было нежелание сталкиваться с еще одной правдой, с еще одним изменением в жизни, которую она и так по кусочкам собирала обратно последние два года.              — Мисс Уоткинс? — вдруг прозвучал голос профессора Трелони. — Вы видите что-нибудь в шаре?              Карина резко подняла взгляд, на секунду потеряв нить происходящего. Потом чуть наклонилась, бросила рассеянный взгляд в хрустальную глубину, где плясали тени, и сдержанно ответила:              — Туман.              — О, как символично, — с легкой улыбкой сказала профессор, явно не заметив напряжения в голосе девушки. — Туман часто приходит к тем, кто стоит на пороге перемен.              «Спасибо, я уже догадалась» почти зло подумала слизеринка, отворачиваясь к окну, где за мутным стеклом кружился ранний декабрьский снег.              Профессор Трелони, казавшаяся чем-то средним между сбивчивой птицей и забытой театральной актрисой, медленно ходила между рядами, закутанная в многослойные шарфы и накидки с блестками. Из рукавов свисали фенечки, бусы и ленточки, отчего каждый ее шаг сопровождался тихим звоном. Она благоговейно заглядывала в хрустальные шары, прищурив глаза, как будто действительно могла разглядеть в них будущее. Урок шел медленно, в тягучем ритме полусна, как это всегда бывало на Прорицаниях.              — Помните, дорогие, — говорила она тонким, поэтичным голосом. — Толкование не поддается разуму, только интуиции… Постарайтесь расслабиться и пустить образы в себя, как воду в сосуд…              Почти все ученики были расслаблены — в буквальном смысле. Слишком расслаблены. Кто-то полулежал на подушках, лениво поглядывая на шар, кто-то подавлял зевоту. Пара учеников из Пуффендуя шептались между собой, пряча смешки.              Карина наблюдала, как сидящая перед ней Талия чуть ли не втаптывает шар взглядом в стол. Подруга явно боролась с искушением сказать что-нибудь язвительное. Она уже час как пыталась придумать хоть что-то, что можно написать в «журнал наблюдений», который преподавательница выдала им в начале урока.              — Если я напишу туда «вижу свой трагичный конец под обвалом учебников», думаешь, она поверит? — прошептала Нотт, не отрываясь от шара.              Карина, несмотря на внутреннюю тревогу, едва заметно улыбнулась.              — Только если ты добавишь туда «при участии прóклятого прыткопишущего пера», — прошептала в ответ.              Перо, разумеется, как по команде, подпрыгнуло в воздухе из-за пазухи девушки, виляя чернильным хвостиком, будто обижаясь.              Профессор Трелони, тем временем, приблизилась к Сьюзен и Майлзу из Пуффендуя и с одобрительным кивком вслушивалась в то, как они невнятно говорили о «тенях на краю мрака», которые, по их мнению, предвещали скорый тест по Истории Магии. Преподавательница с чувством кивнула, одобрительно протянув:              — Очень тонко подмечено, очень. Бремя прошлого часто падает на плечи будущего…              Карина снова перевела взгляд на шар перед собой. Там, как всегда, плыли лишь неясные туманные клубы. Не формы. Не образы. Ни лиц, ни предметов. Просто нечто смутное и бесформенное, как и все ее мысли в последние дни.              Девушка всегда относилась к Прорицаниям с долей скепсиса — слишком много в этом было домыслов, метафор, и слишком мало конкретики. Она ни разу по-настоящему ничего не увидела в хрустальном шаре, хотя честно пыталась: разглядывала туман, как и все, ждала образов, как обещала профессор… но все, что появлялось — это ее собственные тревоги, обрывки воспоминаний и воображения.              Шатенка считала, что настоящая магия требует структуры, знаний, логики, а не пыльных шаров и туманных предчувствий. «Настоящая наука не может опираться на может быть» любила думать она, наблюдая, как сокурсники сочиняют — да-да, именно сочиняют! — символичные сны и «видения» ради оценки. А сама просто записывала то, что действительно видела: пустоту.              «Может, она права. Может, я действительно стою на пороге перемен. Только жаль, что никто не объяснил, что за этим порогом…»              Прозвенел мягкий, чуть глухой гонг, возвещая об окончании занятия. Ученики стали нехотя подниматься, собирая шарфы и свитки, кто-то пытался аккуратно спрятать недописанные журналы под книги. Талия взяла свой и, проходя мимо Карины, тихо фыркнула:              — Если это и есть магия будущего, я предпочту остаться в настоящем.              Карина кивнула. Ей, пожалуй, было не до будущего. Настоящее уже было достаточно сложным.              

***

             Хогвартс-Экспресс протяжно заскрипел, медленно останавливаясь на станции 9 ¾. Сквозь промозглый декабрьский воздух и клубы пара в окнах вагона мелькали силуэты встречающих — родителей, братьев, сестер. Слышались обрывки голосов, смех, чей-то радостный вскрик.              Карина не торопилась выходить. Сидела в купе до последнего, позволив всей волне учеников прокатиться мимо нее, унося с собой шум, оживление и предвкушение каникул. Она вздохнула, тяжело поднялась, подхватила сумку и, на мгновение задержавшись у двери, все же вышла на перрон.              Он стоял чуть в стороне от толпы. Узнаваемый даже спустя годы — высокий, с прямой спиной, но теперь с поседевшими висками и усталым взглядом. Роберт Николеску, ее отец. Его глаза сразу нашли ее, осветились, и он шагнул вперед, раскинув руки для объятий.              Карина остановилась как вкопанная, даже на шаг отступила.              — Привет, — холодно бросила она, не приближаясь.              Он замер, виновато опустив руки. Улыбка дрогнула.              — Рад тебя видеть, — сказал мягко.              Она не ответила. Лишь коротко кивнула, словно по протоколу, и пошла вперед, мимо него. Он подхватил ее сумку, и они молча направились к выходу со станции.              Дорога прошла в тягостной тишине. Роберт пытался — аккуратно, сдержанно — завести разговор. Спрашивал о школе, друзьях, предметах. Интересовался экзаменами, даже заметил что-то про звезды. Но девушка упорно молчала. Ее раздражал сам факт продолжения этого разговора. Он все еще надеялся. Пытался пробиться сквозь ледяную броню, но Карина сидела напряженная, как струна, каждая ее фраза — сухой отчет, а голос — ровный и лишенный эмоций. Не гнев, не обида, не боль. Пустота. Истинно слизеринская выдержка.              Квартира оказалась почти такой же, как она помнила, и все же чужой. Те же стены, та же мебель, но атмосфера другая. Исчезло тепло. Книги с ее полок — исчезли. Мамины ковры — тоже. Все казалось стерильным, вычищенным.              Но особенно бросился в глаза запах. Приторный, резкий, явно женский — и чужой. Не мамин. Совсем. На вешалке висела дорогая женская мантия, под ней — туфли на шпильке.              Карина стиснула зубы. «Удобно устроились» едко подумала она, но вслух ничего не сказала.              Роберт будто не заметил ее взгляда, пригласил пройти на кухню, предложил чай. Даже достал ту самую облепиху, которую она так любила в детстве. Но шатенка отказалась. Молча пошла в свою комнату — бывшую комнату — и заперлась изнутри.              Она сидела на краю кровати, смотрела на чемодан у стены и пыталась не думать. Не о письмах, не о новой женщине, не о том, как все стало иначе. Но тишина квартиры и еле слышный звук кипящего чайника все равно подкрадывались к сознанию, словно тени.              Осталось всего шесть дней. Шесть дней и шесть ночей, и она снова будет в поезде. Считала, как отсрочку. Как побег. А еще надеялась — быть может, поскользнется, упадет, ударится головой и проваляется все дни в больнице? Воистину, вот был бы праздник.              Снаружи было тихо, и она уже начала надеяться, что вечер пройдет без инцидентов. Пока не хлопнула входная дверь.              Звук был резкий, уверенный, слишком громкий для несчастного старого замка. И почти сразу за ним — звонкий женский голос, тянущий слова с такой самодовольной интонацией, что Карина мгновенно напряглась.              — Роберт, милый, ты не представляешь, сколько у меня было дел! Ты сделал все, как я просила?              Отца она услышала не сразу. Он ответил, кажется, тише. Слова терялись в коридоре, как и его тон. Улыбка? Усталость? Смущение? Она не могла сказать. Зато услышала другое — легкий, но настойчивый стук в свою дверь.              Девушка замерла.              Все нутро кричало — не открывай. Не выходи. Пусть подумают, что спишь, уехала, испарилась, умерла. Но голос рассудка — точнее, слизеринская прагматика — шептал, что лучше один раз выйти, сделать лицо пострашнее, отыграть свою сцену и удалиться до конца вечера, чем потом выслушивать вежливые попытки «познакомиться» за ужином.              Она поднялась, выпрямила плечи, проверила выражение лица в зеркале — нейтральное, холодное, без единого проблеска интереса. Сделала вдох и открыла дверь.              И в ту же секунду пожалела.              На пороге стояла Рита Скитер. Вся — от ярко-красных ногтей до нелепого перьевидного украшения в волосах — воплощение нарочитой претенциозности. Шляпа, как всегда, немного сбоку, плащ цвета ядовитого мха с золотым отливом, на шее — слишком много украшений. Она сияла от удовольствия, как будто только что вышла на красную дорожку.              — О, здравствуй, милая! — протянула она с притворной теплотой, будто встречала старую подругу. — Наконец ты приехала!              У Карины будто бы провалилось дно под ногами. Она застыла, глядя на эту женщину, на эту прическу, на этот прищур… да, Мерлин свидетель, на все. Мозг отказывался это воспринимать. Она ожидала многого. Ожидала, что будет раздражена. Что почувствует злость. Но оторопь? Риту Скитер она знала. Видела в «Пророке». В статьях, в скандалах, в полунамеках и грубых заголовках. И теперь эта женщина стоит у нее в дверях, в ее — или бывшей — квартире, с ее — почти — отцом?              Она не сразу поняла, что молчит. Слишком долго.              — …Здраствуйте, — наконец выдавила слизеринка, холодно, с нажимом на первый слог. И не сделала ни шага вперед.              Рита будто этого не заметила.              — Я только что из редакции, — продолжала она, как ни в чем не бывало, будто бы это была обычная пятница. — Ужасный день, скажу тебе. Эти магловские протесты — полная неразбериха. Но я говорю Роберту: «Семья на первом месте!» И вот я здесь.              Карина продолжала молчать, и холод в ее взгляде, она была уверена, уже мог бы заморозить озеро, если не целый океан.              — Я на кухне, — тихо бросила она, уже разворачиваясь. — Не беспокойтесь.              Она прошла мимо, чувствуя на себе хищный прищур глаз Риты, и направилась туда, где могла запереться хотя бы мысленно — за чашкой чая, за скатертью, за кухонным столом. Спина горела от взгляда.              Внутри клокотало. Не ярость, не истерика. Ледяное, почти стерильное отторжение. Как же низко пал ее отец, если подумал, что это будет… нормальным.              

***

             Рита была как таран — слащавый, говорливый и абсолютно не воспринимающий чужих границ. Как бы Карина ни пыталась быть лаконичной, сухой и недоступной, та будто не замечала. Или делала вид, что не замечает — что, возможно, даже хуже.              Они сидели за кухонным столом. Карина с чашкой слишком сладкого чая, который она не допила, и Рита, удобно устроившаяся на кресле, словно хозяйка дома, хотя появилась здесь, как Карине казалось, только сегодня.              — Так-так… ты уже на пятом курсе, да? О, такое прекрасное время, столько перемен… — говорила Рита, с мечтательной улыбкой водя пальцем по ободку бокала с соком. — Я, помнится, в твоем возрасте уже писала заметки для школьной газеты. Чем-то занимаешься в школе?              Карина бросила короткий взгляд на отца — тот, судя по всему, очень старался изображать нейтральность, налегая на чайник и молча наливая себе вторую чашку (она подозревала, что временами там был не только чай). Он будто растворялся в своей посуде, и это злило еще больше.              — Учусь, — отозвалась Карина, холодно, даже не посмотрев на Скитер. — Факультет требует.              — Ах, да, ты же на… — Рита сделала вид, что припоминает. — Слизерине, верно?              Карина только кивнула.              — Такой интересный выбор! — продолжила женщина, делая глоток. — Все говорят, этот факультет особенный. Амбиции, традиции, загадочность. Хотя, признаться, мне всегда было немного жутко от этих подземелий и зеленого света… но ты явно держишься уверенно. Наверняка ты у себя на курсе в лидерах?              — Я делаю то, что нужно, — вновь короткий ответ.              Рита рассмеялась — звонко, слишком громко. Какая же она была энергичная…              — Вот это тон! Сразу видно — девочка со стержнем. Ты явно характером не в папу пошла. Поэтому и фамилию сменила, чтобы на него не походить?              Карина прикусила внутреннюю сторону щеки. От попыток этой женщины затронуть личные, важные темы становилось не по себе. И, главное, говорила она так, будто знала ее всю жизнь. Будто имела на это право.              — Я сама по себе, — тихо бросила она, все еще не глядя в глаза.              — Ох, независимая! И правильно! Девушки должны уметь постоять за себя. Особенно в наше время. Особенно в магическом обществе. Ты знаешь, что я недавно брала интервью у Амелии Боунс? Удивительная женщина, просто образец силы… вот бы тебе ее послушать!              Карина медленно поставила чашку на стол и впервые посмотрела на гостью в упор.              — Слушайте, мисс Скитер, — начала она, максимально вежливо, но без тени теплоты. — Вы можете не пытаться на меня произвести впечатление. Я понимаю, что Вы… ну, Вы теперь, видимо, часть жизни моего отца. Но меня это не обязывает Вас слушать, рассказывать Вам что-то или… делать вид, что мне это приятно.              Роберт чуть дернулся, собираясь, видимо, что-то вставить, но Рита его остановила — легким движением руки и все той же улыбкой, которая начала походить на застывшую маску.              — Карина, дорогая, — блондинка вздохнула, склоняя голову на бок. — Я просто хотела наладить контакт. Мы ведь одна семья.              — Нет, — девушка почти шептала, но голос будто бы звенел. — Мы не семья. У меня есть мать. Вы для меня — никто. И если Вы хотите, чтобы я хотя бы терпела Ваше присутствие, перестаньте говорить со мной так, будто мы за одним столом уже пятнадцать лет.              Повисла пауза. Неловкая. Холодная. Даже чай, казалось, остыл в чашках. Рита чуть качнула головой, все еще улыбаясь, но глаза ее потемнели.              — Понимаю, — медленно произнесла она. — Переходный возраст. Ничего страшного. Это пройдет.              Карина прищурилась.              — Возможно. Но не с Вами, — она поднялась из-за стола, даже не удостоив отца взглядом. — Извините. Я устала. Пойду спать. Доброй ночи.              И, не дожидаясь ответа, вышла из кухни, чувствуя на себе два совершенно разных взгляда: отца — полный тревоги, и Риты — холодно-расчетливый.              

***

             Ночь выдалась длинной. Карина лежала в постели, уставившись в потолок, как будто могла разглядеть в его трещинах хоть какое-то объяснение происходящему. Одеяло, свернувшееся у ног, она не поправляла — в комнате было душно, и даже легкий ветерок из приоткрытого окна не помогал. Она не могла заснуть. Мысли ходили по кругу, как хищники по клетке, оставляя за собой только еще большую раздраженность.              Сначала — лицо отца. Усталое, вроде бы виноватое… но не до конца. Он пытался быть мягким, внимательным, заботливым, но Карина не могла не видеть, как его взгляд расцветал, когда появлялась она. Эта женщина. Слишком яркая. Слишком самоуверенная. Словно весь дом должен вращаться вокруг ее громкого смеха и выразительных жестов.              Карина ненавидела таких.              Слизеринцы не любили тех, кто не умеет держать лицо. Тех, кто ломится в двери, вместо того чтобы найти ключ. Тех, кто строит отношения, не соблюдая дистанцию, а потом еще удивляется, что тебя не принимают.              Рита Скитер была именно такой.              И это злило.              Шатенка чувствовала, как внутри все сжимается, стоит лишь вспомнить, как женщина рассмеялась за столом, коснулась руки отца слишком уж свободно, как говорила о ней самой — Карине — в третьем лице, будто бы между делом. Она чувствовала себя вещью, музейным экспонатом в чужом доме.              К утру Карина была на пределе.              И все бы ничего, если бы Рита просто ушла по своим делам. Но та будто нарочно осталась, как хозяйка положения. Появилась на кухне в каком-то ярком халате с кружкой кофе, словно вчерашний вечер не закончился холодной фразой на грани скандала.              — Доброе утро, дорогая, — весело бросила она, усаживаясь за стол. — Надеюсь, ты хорошо выспалась?              Карина прошла мимо, не ответив. Залила в чашку черного чая — покрепче — и села напротив, отвернувшись. Молчала. Сосредоточенно помешивала ложкой, стараясь не думать, как сильно дрожит рука.              — О, ты такая же, как твой отец, — продолжала Рита, будто в комнате витал воздух из флеров и комплиментов. — Молчаливая с утра, пока не выпьешь что-нибудь бодрящее, да?              Карина поставила чашку. Медленно. И тут — Роберт, появился в дверях, как по заказу.              — Девочки, — начал он примиряющим тоном. — Может, давайте начнем день с чего-то попроще? Карина, я хотел показать тебе одну…              — Зачем ты меня сюда притащил? — сорвалось вдруг. Голос был резкий, высокий, почти испуганный в собственной громкости. — Если знал, что она будет здесь? Почему я должна это терпеть?!              Рита моргнула, опешив. Роберт подошел ближе.              — Родная, послушай…              — Нет! — девушка встала, вернув голосу былую холодность. — Я уже слушала. Слушала, когда ты уходил без объяснений, когда писал эти пустые письма, когда мама говорила, что тебе нужно дать еще один шанс. Я давала. А теперь я хочу уйти.              — Это ты сейчас злишься, — медленно проговорил мужчина. — Потому что тебе непривычно. Но если ты…              — Я не злюсь, — процедила Карина сквозь зубы. — Я в бешенстве.              Она выпрямилась, вся дрожала. От усталости, от бессонной ночи, от горечи.              — Я в бешенстве, потому что вы думаете, будто можно просто вырезать кусок жизни, а потом вернуть его обратно, приклеив другой, как заплатку. Но я — не тряпка. Я помню, каково это, когда один родитель молчит, а другой плачет. И я не собираюсь теперь сидеть здесь и делать вид, что все нормально, только потому, что ты нашел себе кого-то более удобного.              Она развернулась и уже коснулась дверной ручки, когда за спиной, будто под занавес, раздалась фраза, от которой мороз пробежал по позвоночнику:              — Вот они, последствия той самой тайны, — с упреком бросила Рита в сторону Роберта. — Как ты и хотел. Как твоя жена хотела. Держи все в секрете, говорила она, «ради ее же блага»…              Карина застыла.              За спиной повисла тишина.              Она медленно развернулась. Рита стояла посреди кухни, скрестив руки на груди, глядя на Роберта с упреком, как будто он был не взрослым мужчиной, а провинившимся школьником, которого отчитывала директриса.              — Ты должен был рассказать ей все раньше, Роберт. Гораздо раньше. Я тебе это еще тогда говорила.              Карина чувствовала, как в груди вспыхивает глухой, вязкий гнев. Глаза обожгло. Слова крутились в горле, но выйти не могли — застряли между шоком и яростью. Она метнула взгляд на отца, и он, будто почувствовав его, опустил глаза. Молчал. Снова. Как всегда.              — И вообще, — вдруг бодро, как ни в чем не бывало, продолжила Рита, поворачиваясь к Карине. — Ты же любишь писать. Это замечательно. Просто замечательно. Ты ведь пользуешься моим подарком? — поинтересовалась она, совершенно не замечая, как замерла девушка. — Тем пером, что я тебе отправила на первое Рождество в школе. Прытко пишущее, черное, с серебристым наконечником. Я выбрала специально — оно так подходило под твои глаза.              Мир будто сдвинулся с места. Карина даже отшатнулась, глядя на Риту так, словно та вдруг вывернулась наизнанку.              То самое перо? То, которое она хранила в потайном отделении сундука? Которым писала заметки, короткие рассказы, зарисовки в дневнике? Перо, к которому привязалась, как к талисману — не зная, кто даритель?              Она столько раз спрашивала мать, но та только пожимала плечами, говорила, мол, анонимный подарок. Сказала, может, от преподавателя. Или от отца, но Роберт в письмах отрицал. А, оказывается, отправителем была эта женщина?              — Значит… — голос Карины прозвучал глухо. — Это было от Вас?              Рита улыбнулась, будто произнесли нечто совершенно прелестное.              — Ну конечно. Я хотела, чтобы ты знала — даже будучи далеко, я думаю о тебе. Тогда еще не могла открыто… ну, ты понимаешь, сложная была ситуация. Но писать — это ведь, можно сказать, у нас в крови, да? В этом мы с тобой похожи.              Карина едва не рассмеялась — или заплакала. Ее трясло.              Похожи?              Нет. Нет-нет-нет. НЕТ!              Она вспомнила, как трепетно относилась к тому подарку, как думала, что, может, это мать передала через кого-то. Или — в глубине души — надеялась, что это знак, что отец все же помнил о ней. А теперь эта сцена на кухне, это откровение — не как утешение, не как теплое признание, а как будто Рита хвасталась. «Смотри, это я. Я была рядом. Я все это время существовала, а ты и не знала.»              Карина чувствовала, как поднимается волна чего-то… опасного. Внутри. Как если бы кто-то сунул руку прямо в грудь и сжал ее сердце. Но она не дала боли вырваться наружу.              — Вы не имели права, — выдохнула она, почти шепотом. — Ни на подарок. Ни на меня.              Роберт шагнул ближе, но шатенка метнула в его сторону взгляд — и он замер.              — А Вы, — повернулась она к Рите, голос стал холоднее льда. — Вы мне не мать. Никогда ей не были. И не станете, — она чуть пошатнулась, может от боли, или от страха, но не показала этого. — И, да, спасибо за перо. Хорошо пишет. Но теперь я понимаю, почему иногда хочется сжечь его к чертям.              Карина уже собиралась вернуться в свою комнату — пускай и не свою, но хоть единственную с дверью, за которой она могла спрятаться, — когда позади раздался негромкий смешок. Звонкий, почти музыкальный, но с какой-то фальшивой нотой, как будто Рита поистине наслаждалась этим моментом.              — Ах, детка, — проговорила она спокойно. — А ты хоть уверена, что знаешь, кто твоя мать?              Карина в который раз остановилась, не оборачиваясь. Горло сжалось, как в тисках. Она даже не могла выдохнуть — только вслушивалась в каждое слово.              — Скажи, — продолжила Рита с каким-то легким, почти веселым интересом. — Ты знаешь, почему Роберт увез тебя из Лондона, когда тебе был всего годик? Почему вы с ним поселились аж в другой стране, вдали от всех его знакомых?              Карина буквально заставила себя снова медленно повернуться. Скитер стояла все там же, облокотившись на спинку стула, волосы идеально уложены, пальцы чуть касаются амулета на шее. Взгляд ее искрил лукавством и намеренной театральностью, как будто она разыгрывала очередную драму — при этом знала, что она же и главный сценарист.              — Все очень просто, — сказала она, и голос ее стал мягким, почти ласковым. — Я и Роберт были молодыми, глупыми… и когда я получила предложение о стажировке в «Пророке», ну, ты ведь понимаешь — шанс, который не выпадает дважды. А он… он хотел стабильности. Хотел ребенка. Хотел тебя.              Карина побледнела.              — Ты врешь, — собственный голос показался каким-то далеким, едва различимым.              — Нет, Карина, — Рита произнесла ее имя так, будто пробовала его на вкус. — Просто… жизнь распорядилась иначе. Джордана воспитала тебя, да. Но не она родила.              Карину будто обдало ледяной водой. Внутри все сжалось в тугой, болезненный ком — горло, грудь, даже сердце. Мысли метались, но ни одна не цеплялась за реальность. Она не могла, не хотела поверить. Джордана, ее мягкая, строгая, бесконечно терпеливая мама — не мама? А Рита, эта самоуверенная, безмерно раздражающая женщина, у которой нет ни капли такта — мать?              Отвращение, злость, боль и абсолютная дезориентация боролись за место внутри. Как будто ее жизнь треснула по шву, и все, что она знала о себе, вдруг оказалось выдумкой. А, с другой стороны, разве это было не так? Карина ощущала себя потерянной. Как будто она не она. Как будто у нее больше нет ни дома, ни имени, ни почвы под ногами.              — Нет, — прошептала девушка и неосознанно отступила на шаг назад, упираясь спиной в стену позади себя. — Нет. Это… неправда, нет.              Роберт не вмешивался. Не подтвердил. Но и не опроверг. Лишь опустил голову, как будто не мог больше смотреть ей в глаза. И именно это — молчание — оказалось страшнее любой правды.              Рита меж тем подошла ближе. Медленно, осторожно, как хищник, играющий с добычей. Будто бы намеренно пыталась добить ее своими словами.              — Я знаю, это сложно принять, — голос ее почти сочувствовал. — Но именно поэтому я и хотела, чтобы ты почувствовала, что я рядом. С тех самых пор. Я знала, что однажды момент настанет. Пусть неидеально, но… разве это не объясняет, почему ты так тянешься к перу? К слову? Это не просто склонность. Это твое наследие.              — Замолчи, — прошипела Карина.              — Все, что ты есть, — продолжала Рита. — Идет от нас обоих. От меня — страсть к письму. От Роберта — упрямство и рассудительность. Мы не идеальны. Но ты — наше лучшее продолжение.              — Замолчи!              Карина отступила назад, будто бы слово могло стать физической болью. Лицо горело. Внутри все переворачивалось, будто из нее выдернули нечто основное, корневое.              Она больше не смотрела ни на отца, ни на эту женщину. Развернулась и вышла, почти бегом, в коридор, выбежав на площадку и захлопнув входную дверь так, что задребезжали стекла. А после села на пол, прямо в лифте, и, наконец, дала себе то, чего не позволяла с самого начала своего пребывания в Лондоне: заплакала. Глухо, сжимая руками голову, как будто могла заткнуть уши, дабы стереть услышанное. Но слова, будто нарочно, продолжали отдаваться противным звоном внутри.              

***

             Карина брела по Лондону без цели и без мысли. Она не знала, куда идет, не думала, сколько времени уже прошло с того момента, как хлопнула за ней дверь квартиры отца. Снежная каша хлюпала под ногами, ветер безжалостно хлестал по щекам, пробирая до костей. Капюшона не было — она ушла слишком быстро, даже не надев пальто. Только тонкий свитер, джинсы и балетки, уже почти вымокшие при такой погоде. Она чувствовала, как пальцы на руках теряют чувствительность, но останавливаться не хотела.              Город размывался перед глазами: огни витрин, машины, прохожие с подарочными пакетами. Все спешили, смеялись, несли елки, кто-то пел на углу рождественские песни. А она будто бы шла сквозь сон, через стекло — все вокруг жило своей жизнью, а ее собственная вдруг рассыпалась, как карточный домик. Мама… нет, не мама? И эта женщина — та самая, которую она ненавидела чуть ли не с первой минуты — теперь утверждает, что именно она ее мать. Все перевернулось, стало зыбким, ненадежным, как лед на реке в оттепель.              Мысль позвонить Джордане была, но Карина быстро ее отмела. Что она скажет? Что узнала, что всю жизнь жила во лжи? Что теперь не знает, кому верить? Даже если бы вернулась — не могла бы смотреть в глаза женщине, которая называла себя матерью всю ее жизнь, и вдруг оказалась… кем? Обманом? Или наоборот — единственной, кто действительно был рядом, когда было нужно?              Она подумала о Талии, но не хотелось никого тревожить. Даже Рик, и тот уехал на север с родителями, праздновать в каком-то доме на озере. И ответ пришел сам собой.              Когда девушка добралась до Норы, руки уже не слушались. Она дрожала всем телом, лицо почти онемело. Но она постучала. Один раз. Потом еще. Свет в окне мигнул, и спустя мгновение дверь открылась.              — Карина? — ахнула миссис Уизли, и тут же, без лишних слов, без вопросов, втянула ее внутрь, в тепло, в запах имбирного печенья, гвоздики и камина.              — Ты вся промокла! Фред! Джордж! — из кухни послышалось шебуршание. — Тащите одеяла! И сухую одежду, хоть чью-нибудь! — потом, обернувшись к ней, Молли ласково добавила. — Проходи, милая. Все хорошо.              Карина не помнила, как оказалась на диване. Как ее укутали в теплый плед, надели на нее носки, как мистер Уизли подал кружку с чаем, хотя она даже не попросила. Ее не спрашивали, что случилось. Не пытались вытянуть признание. Просто приняли. Как будто ее здесь и ждали.              Девушка только кивнула, когда Молли проговорила:              — Можешь остаться, сколько захочешь. Здесь ты дома.              Позже, когда дом затих, она лежала в комнате Джинни (сама девочка повадилась спать с родителями, так что компании не было), завернувшись в плед с оленями, и смотрела в потолок. Хотела бы заплакать, но не могла. Все эмоции будто выжгли изнутри, оставив пустоту и усталость. Лишь тихо, едва слышно, шептала в темноту:              — Мам… пожалуйста, скажи, что это неправда.              

***

             Наутро солнце пробивалось сквозь занавески тонкой полосой света, и Карина, все еще укутанная в плед, лежала, уставившись в потолок. Комната Джинни была уютной — не той кукольно-девчачьей, какой она ее помнила, а живой, полной книг, мягких подушек и, что удивительно, журналов про квиддич. В воздухе пахло ванилью и чем-то еще, что мозг отчаянно отказывался воспринимать.              Дверь скрипнула, и внутрь вошла миссис Уизли, с подносом, на котором стояла дымящаяся миска овсянки с медом, кусочек поджаренного хлеба и чай. Она не сказала ни слова лишнего, просто села рядом, положила ладонь на волосы Карины, мягко погладила.              — Позавтракай, милая, — сказала она тихо. — И зови, если что-то понадобится. Хорошо?              Карина лишь кивнула. Сказать что-то было бы слишком тяжело, слишком громко — и не нужно. Эта простая забота пробирала до глубины души, но она снова не смогла ни прослезиться, ни выговориться. Пустота в груди держала ее, как панцирь.              Молли ушла так же тихо, как и пришла. Ни упреков, ни допросов. Просто — была и нет ее. Девушка снова подумала, что эта женщина — святая. И, наверное, она сообщила Джордане о том, что дочь здесь. Но Карина надеялась: что бы та ни узнала, она не приедет, не попытается говорить. Не сейчас. А отец… она даже думать о нем не хотела, не говоря уже о… нет, ее имя вызывало не просто отвращение — что-то похожее на холодную ярость.              Весь день прошел в тишине. Карина сидела у окна, завернувшись в плед, с кружкой, в которой то чай, то какао сменяли друг друга. Иногда заходил один из близнецов — она так и не научилась их различать — принести печенье или просто проверить, не нужно ли что-нибудь. Они, как по команде, останавливались в дверях и не задавали лишних вопросов. Джинни тоже не вмешивалась. Один раз заглянула, с виноватой улыбкой утащила со стола карандаши и ушла, тихонько прикрыв дверь своей же спальни.              И только ближе к вечеру Карина вдруг поняла, что дом был слишком тихий. Слишком… неполный. Не было вечно ворчащего Перси, не было Билла, даже Рона и Чарли — ни их шагов, ни голосов. Только близнецы и Джинни. Остальные, видимо, ночевали где-то еще — у друзей или родственников, как это бывало на каникулах. И тогда шатенка вздохнула с облегчением. Она бы точно не выдержала, если бы кто-то еще увидел ее такой.              Именно тогда, чуть позже, когда сумерки опустились на сад, а дом погрузился в мягкое свечение волшебных гирлянд и свечей, внизу раздались голоса. Сначала тихо, потом — громче. Хлопнула входная дверь, весело заговорили голоса. А потом — смех. Джинни, кажется, обрадовалась. Потом голос Билла — она бы узнала его из тысячи. Он сказал что-то матери, и по тому, как ответила миссис Уизли, Карина поняла — ее присутствие не афишировали. Возможно, специально. Или просто… ждали, пока она сама выйдет.              Внизу кто-то нарочито громко спросил о лишней тарелке на кухне.              — Не лезь, — достаточно резко ответила Джинни. — У нас гостья. Оставь ее пока.              Карина закрыла глаза. Она понятия не имела, хочет ли, чтобы ее увидели. Не в этом растрепанном виде, не с пустотой в груди, не с таким грузом в голове. Она снова натянула на себя плед, крепче, как защитный барьер.              Пусть все подождет. Хотя бы еще один вечер.              

***

             Он вошел почти бесшумно, как будто боялся случайно потревожить тишину, которая окутала комнату плотным, почти вязким сумраком. Скрип двери прозвучал особенно громко в ночной тишине, и Карина вздрогнула, резко обернувшись. Света не было — она выключила его давно, не в силах уснуть, но и не желая, чтобы кто-то подумал, будто ей нужно внимание. Она просто хотела побыть одна.              Фигура в дверях была слишком высокая, чтобы быть Джинни или Роном. Не один из близнецов — слишком спокойно двигается. Не такой широкоплечий, как Билл, и куда выше, чем Перси. Карина узнала его сразу, даже без слов.              Чарли.              Он вошел медленно, будто не знал, имеет ли право. Сел на край ее кровати, выдохнул, чуть помедлил, а после просто протянул к ней руки. Неуверенно, сдержанно. Осторожно. Как человек, который хочет помочь, но понятия не имеет, как.              Карина не отстранилась. Она позволила парню обнять себя, позволила притянуть ближе, и сама прижалась к нему, пряча лицо в складках его футболки.              — Мне сказали, ты здесь, — его голос звучал глухо, едва слышно, будто он и сам не до конца верил, что говорит это вслух. — Я… я подумал, что ты бы не пришла просто так.              Девушка молчала.              — Никто толком не говорит, что случилось. Только… «ей сейчас нелегко». А Билл, когда я спросил, только пожал плечами. Мама… тоже ничего не говорит. Только на меня так посмотрела, ты бы видела. Как будто я сам виноват.              Он слегка сжал ее плечо.              — Просто скажи, что ты в порядке. Или… нет, даже не так. Просто скажи, что ты жива. Что ты держишься.              Карина выдохнула, но слов не нашлось. Она не хотела его пугать. Но еще меньше — врать.              — Я жива, — наконец прошептала она. — Просто… мне нужно было уйти куда-то. Подальше от них.              Уизли кивнул, и она почувствовала движение его подбородка у себя над головой.              — Понимаю. Наверное… я не давлю. Просто… с ума сходил, честно, когда понял, что ты где-то бродила одна, в такую погоду, без пальто. Ты вообще как вышла из дома в таком виде?              Шатенка тихо усмехнулась, даже не по-настоящему — уголки губ дрогнули, и все.              — Не знаю. Просто шла. Словно была сама не своя.              — Тогда хорошо, что ноги принесли тебя сюда, — сказал он, все еще не отпуская ее от себя, будто бы это было главнейшей задачей в его жизни. — К нам можешь приходить всегда. Хоть в мокрых балетках, хоть босиком, хоть на метле.              Карина прикрыла глаза. Она не знала, сколько прошло времени с тех пор, как Чарли пришел. Может, минута. Может, десять. Он просто сидел рядом, не задавая вопросов, не торопя, не стараясь вытянуть из нее ответы. И этим самым, своим молчанием, своей уверенностью и теплом, он делал больше, чем могли бы помочь все слова мира.              Где-то внизу скрипнула половица — кто-то прошел по коридору. А здесь, в комнате, были только они двое. И дыхание. Его — глубокое, спокойное, ровное. Ее — еще не до конца восстановившееся, но уже не сбивчивое.              Карина подняла взгляд. В полумраке было видно только очертания — силуэт Чарли, чуть склоненную на бок голову. Он не смотрел на нее, глядел куда-то вперед, в темноту, но держал руку на ее плече, как будто боялся, что если отпустит, она исчезнет.              Шатенка пошевелилась, неуверенно, будто боялась спугнуть тишину, и вдруг, сама не ожидая от себя, прошептала:              — Чарли… останься со мной. На ночь. Пожалуйста.              Он сразу же повернулся к ней. Его глаза в темноте казались чуть светлее, более мягкими. Он не переспросил, не отшутился, не колебался. Только чуть наклонил голову и медленно, очень осторожно, словно боялся задеть что-то хрупкое, улегся рядом. Его присутствие не было навязчивым — он просто был. Спокойно, тепло, по-настоящему рядом.              — Конечно, — произнес парень тихо, почти шепотом. — Я никуда не уйду.              Карина повернулась к нему лицом. Между ними остался небольшой промежуток, но он все равно чувствовался, как защита. Он не касался ее, не лез с вопросами, просто дышал. И этого было достаточно.              Она наблюдала, как его грудь мерно поднимается и опускается. Чувствовала тепло, исходящее от него, почти физически ощущала это спокойствие, которым он был наполнен. И ей, наконец, стало легче дышать.              Не хорошо — до хорошего еще далеко. Но тишина больше не пугала. И тьма за окном — тоже.              Она закрыла глаза, прокручивая в воспоминаниях момент, как сбежала из квартиры отца. И впервые за долгое время в ее голове не было шума. Только теплый, упрямо живой голос в самой глубине сознания:              Ты не одна. И ты выстоишь.              

***

             На следующее утро Карина проснулась рано, хотя спать совершенно не хотелось. Сквозь занавески уже пробивался мягкий свет — не яркий, зимний, будто размытый морозом. Где-то снизу доносились звуки. Кто-то (скорее всего Молли) работал на кухне, ставил чайник и стучал столовыми приборами. Бытовая, уютная возня.              Чарли к тому моменту уже встал. Ушел так же тихо, как и пришел, не оставив после себя ничего, кроме теплоты в груди и одеяла, скомканного на другом краю кровати.              Шатенка сидела на краю постели, пытаясь собраться с мыслями. Она прекрасно понимала — остаться здесь дольше будет неправильно. Она и так чувствовала себя лишней, даже несмотря на то, как ее приняли. Не хотелось навязываться, даже несмотря на искреннее участие. И все же, собравшись с духом, она тихо вышла из комнаты, решив поговорить с Молли и попрощаться, пока еще никто не проснулся.              На кухне, как она и ожидала, миссис Уизли колдовала над чем-то ароматным, в воздухе витал запах сливочного масла, чуть подгоревшего сахара и корицы. Женщина стояла у стола в пестром переднике, строгом, но при этом — домашнем до боли. Заметив Карину, она обернулась, мгновенно смягчилась в лице и жестом пригласила присесть.              — Доброе утро, милая, — произнесла она, когда слизеринка неловко села напротив, сцепив руки на коленях.              — Я… я хотела поблагодарить за все и уйти, чтобы не мешать вам… — начала она, но Молли махнула рукой, не дав ей договорить.              — Уйти? Вот еще! — с материнской строгостью в голосе произнесла она, поворачиваясь к плите. — Праздники на носу, а ты вся на нервах, худая, как тростинка, в одних балетках пришла… нет, милая, ты остаешься. Это даже не обсуждается.              — Но… — Карина попыталась возразить, однако женщина уже ставила перед ней тарелку с горячими булочками и наливала чай.              — Мама собрала тебе немного вещей. Перенесли только что, вон, в коридоре стоит сумка. Так что одевайся потеплее, скоро дети проснутся, и начнется настоящий хаос, — сказала она с улыбкой, мягкой, почти семейной.              Карина хотела поспорить, но… не смогла. Не с этой женщиной. Не с этим домом.              Так она и осталась.              К обеду весь дом наполнился жизнью. Близнецы, почуяв, что Карина хоть немного отошла от шока, тут же начали свою любимую игру. То «невзначай» намекали, что «кто-то ночевал не в своей комнате» (видимо, заметили, как брат уходил утром из ее спальни), то предлагали Карине чай «с двойной порцией приворотного зелья, авось подействует на твоего рыцаря».              Перси, как всегда, сохранял серьезность, но, по-своему, тоже пытался помочь — принес ей пару новых книг, объяснил, в каком порядке их лучше читать, и даже устроил импровизированную лекцию о правовой системе волшебного мира. Карина слушала с неожиданным вниманием — его размеренный голос действительно успокаивал.              Джинни с утра до вечера таскала за ней блокнот и карандаши, то и дело склонившись над очередным портретом. Один особенно удавшийся она даже подарила Карине, подписав снизу: «Когда ты улыбаешься, становится так светло». Девушка тогда чуть не расплакалась, но вовремя сдержалась, мысленно пообещав себе повесить рисунок у себя в факультетской спальне над кроватью.              Дом дышал заботой. Шумом. Хлопотами. Жизнью. И может быть, именно это ей сейчас и было нужно.              

***

             Оставшиеся дни до Рождества, а потом и сами праздники прошли для Карины, как в тумане. Не от непонимания, нет, а от той редкой усталости, что приходит после долгих тревог. Дом Уизли оказался как огромный теплый шарф, в который ее завернули и не дали выпутаться, хотя она, вообще-то, и не пыталась.              С самого утра в Норе кипела жизнь. Едва рассвет касался окон, в коридоре уже слышались быстрые шаги, шепотки и возня. Джинни и Рон соревновались, кто первый добежит до комнаты Карины, чтобы утащить ее гулять, вырвать из плена мыслей и запутанных чувств. Джинни с энтузиазмом таскала ее за руку по заснеженному саду, показывая, где летом они выращивают гномов, а зимой лепят им снежные домики, а Рон прятал снежки в рукавах и пытался поразить Карину снайперской меткостью. Получалось, к слову, плохо — годы тренировок с меткой Талией давали о себе знать, и бедняга Рон оставался ни с чем.              Возвращались они обычно запыхавшиеся, краснощекие, с кусочками снега в волосах и на шапках, и Молли тут же заставляла всех переодеться и выпить по чашке какао, «пока не простудились».              К обеду, как по расписанию, активизировались близнецы. Фред и Джордж наперебой демонстрировали Карине свои последние творения: жевательные резинки, от которых моментально окрашивался язык (а иногда и волосы) или самонадувающиеся навозные бомбочки. Они зазывали ее в свою маленькую «лабораторию» под лестницей, сияли, как рождественские огни, и, кажется, всерьез надеялись, что она станет их соратницей по шалостям, когда этой осенью они наконец отправятся в Хогвартс. Или, по крайней мере, не станет сдавать старостам или завхозу — оба варианта мальчиков очень даже устраивали.              После еды Билл — спокойный, рассудительный, с пронзительно-ласковой улыбкой — предлагал прогуляться. Он водил ее по заснеженным полям, показывал на замерзшие деревья, рассказывал, где растет мандрагора, где гнездятся птицы. Иногда к ним присоединялся Перси, у которого был свой ритуал: пока Билл говорил, он делал пометки в карманном блокноте, а потом, уже по пути домой, засыпал Карину вопросами и фактами. Как ни странно, его болтовня отвлекала от собственных гнетущих мыслей, и она позволяла мальчику чувствовать себя важным, хотя бы сейчас, на мгновение, ведь братья или родители не часто давали ему такую возможность.              А потом наступала ночь. Дом затихал: за стеной Джинни ворочалась в кровати (она с радостью уступила гостье свою спальню, чувствуя, что совершает самый настоящий подвиг), в комнате напротив храпел Билл, кто-то из взрослых на первом этаже ходил босиком по скрипучим половицам. А Карина ждала. Не с нетерпением — с покоем, как ждут заветного дыхания после долгого задержанного вдоха. Чарли приходил в тишине, почти бесшумно, но она всегда знала, когда это случится. Он умел тихо передвигаться по дому, словно это было что-то запретное, что-то, что не должно выходить за пределы этой комнаты. И каждый раз его появление ощущалось как что-то интимное, скрытое от чужих глаз, как если бы они оба совершали что-то не совсем позволенное, хоть и не понимали, что именно.              Когда дверь едва-едва приоткрывалась, она слегка приподнималась на кровати, стараясь не делать лишних движений, чтобы не выдать свою тревогу. Иногда девушка не видела его сразу, потому что в темноте было трудно разглядеть хоть что-то, но ощущала — его силуэт, его тень, его присутствие, будто весь мир сжался в этом маленьком моменте, только для них двоих.              Он подходил к ней и садился рядом, все так же молча, будто в его молчании скрывалась масса невысказанных слов. Когда он наконец ложился рядом, ее плечо оказывалось на его груди, и она чувствовала, как его дыхание ровно касается ее кожи. Ее лицо пряталось в его плече, и все беспокойства, переживания, страхи отступали, как если бы она могла растерять все тяжести жизни и просто быть.              В один из вечеров он принес ей маленькую вещицу — резной кулон в виде звезды, совсем простой, но с гладкой, отполированной поверхностью.              — Не спрашивай, откуда. Просто… пусть будет, — сказал тогда парень, и ее сердце дрогнуло.              Она ничего не ответила, но надела подарок — и с тех пор не снимала.              Чарли не задавал вопросов, не пытался разговорить. Он знал, что она не готова. Просто был рядом. Иногда она ощущала легкое движение его руки, которая обнимала ее за плечи, словно защищая от всего мира. Иногда, на самом краю сна, когда между ними оставался только воздух, Карина чувствовала, как он тянется за ее рукой, бережно, как если бы это был самый хрупкий из объектов — и это было так по-настоящему.              Ночь тянулась, как мгновение. Он оставался до тех пор, пока не наступало утро — не прерывая тишины, не нарушая этот момент, — а как только солнце начинало прокрадываться в окно, исчезал. И Карина оставалась в комнате, наполненной его запахом, который теперь был частью ее жизни. И хотя он уходил, она знала, что это не завершение. Это было все равно нечто большее, чем просто ночное присутствие.              Она не знала, как долго это продолжится, но каждый его визит был моментом, ради которого она проживала эти безумные дни, снова и снова. Все остальное казалось призрачным, пустым, а когда его тень исчезала за дверью, она снова становилась собой — холодной, зажатой, но готовой просуществовать чуточку дольше.