5
11 мая 2025 г., 18:05
1989
Жизнь, кажется, шла своим чередом. День сменял день, и каждое утро было чем-то однообразным — уроки, друзья, вечера в библиотеке или разговоры с Талией, которых становилось все меньше. Карина не замечала, как постепенно она вытесняла из своей жизни то, что еще недавно было важной частью ее существования. Писательство. Тот самый момент, когда ей казалось, что слова могут быть магией, а каждое написанное предложение — частью ее самой. Она была так увлечена этим, что порой, закрыв глаза, могла представить, как книги с ее именем стоят на полках самых известных библиотек. Или, по крайней мере, так было раньше.
Но теперь, почти с ненавистью, она прятала свое прытко пишущее перо на дне тумбочки, будто бы это было что-то грязное, что-то, что могло выдать ее слабость. Каждый раз, когда она думала о нем, в голове всплывала ее голос, отчего тело будто бы выворачивало наизнанку. Тот самый подарок от Риты Скитер, который теперь казался еще одной оковой, а не чем-то прекрасным, чем она так восхищалась. Это перо, символ ее любви к письму, теперь служило напоминанием о том, с чем она не хотела иметь ничего общего. Она отчаянно пыталась вычеркнуть эту часть из своей жизни, будто бы это был не ее мир, а чей-то чужой, но никак не могла убежать от правды.
Но как бы девушка не пыталась закрыться от всего этого, оставшаяся часть ее души все равно возвращалась к одному неотвратимому факту: в этом году ей предстояло сдавать экзамены. Потрясение прошло не сразу, и она несколько дней не могла понять, почему ей стало так тяжело дышать. Все казалось не таким, как раньше. Она погружалась в мысли, что у нее нет времени на это — на экзамены, на учебу, на предстоящие вызовы. Казалось, что все это — огромный тяжелый камень, который давит изнутри, не давая вздохнуть полной грудью.
Карина воспринимала экзамены как что-то, к чему можно подготовиться заранее, что можно будет преодолеть с минимумом усилий. Но сейчас она чувствовала, как земля уходит из-под ног. Мозг, уставший от попыток прогнать мысли, все больше паниковал. Каждое утро, приходя на уроки, она снова и снова пыталась сосредоточиться на учебе. Но вопросы из учебников не становились легче, а жизнь в Хогвартсе — тем более. В то время как ее сокурсники изучали теорию и практику, сама шатенка сидела на последних рядах, не в состоянии сосредоточиться, пусть даже в голове стояли важные формулы и заклинания, которые она должна была усвоить.
Иногда она заставляла себя вернуться к чтению, чтобы не дать страху окончательно поглотить себя, но книги всегда закрывались в ее руках — слишком тяжелые, слишком сложные для восприятия. Вместо этого мысли неустанно возвращались к тому, что ей предстоит — экзамены, их последствия, ее сомнения. «Что, если я не сдам?» — этот вопрос снова и снова крутился в голове. Карина знала, что эти мысли можно было бы отогнать, как назойливую муху, если бы она хотя бы попыталась заставить себя учиться. Но сейчас она уже не могла сосредоточиться на чем-то настолько важном. Это было слишком трудно.
С каждым днем она ощущала растущее давление. Каждый день ей было все сложнее подняться утром и идти на уроки. Все казалось… тяжелым. И каждый раз, когда она снова думала о предстоящих экзаменах, ощущение того, что она на грани, становилось все ярче. Все ее усилия были направлены на то, чтобы держаться на плаву, но иногда, казалось, что это не поможет.
Жизнь продолжалась, но теперь она уже была другой.
***
— Каждый раз, стоит этому мужчине появиться, ты уходишь в себя и страдаешь, — сухо бросила Талия, затягивая пояс халата и бросая быстрый взгляд в зеркало. Эти слова, произнесенные ровным, почти будничным тоном, разрезали утреннюю тишину их спальни в Хогвартсе, как лезвие ножа. Карина, стоявшая у окна с кружкой остывшего чая, вздрогнула. Легкий февральский свет едва касался подоконника, отбрасывая на стену тонкую тень ее фигуры. — Я… — начала было шатенка, но сразу же осеклась. Ее соседка даже не обернулась, словно все уже было сказано. Зеркало отразило мрачное выражение ее лица. Она не кричала, не повышала голос, но Карина чувствовала, как от подруги буквально исходят волны ярости. — Ты не обязана рассказывать, — наконец сказала Талия, повернувшись к ней и скрестив руки на груди. — Но я же вижу. Карина опустила взгляд. Пальцы крепко сжали чашку, так, что та едва не треснула. Столько недель она хранила все в себе, словно если не произнести вслух, то все исчезнет, развеется, будто дурной сон. Но не исчезло. Наоборот, чувство тяжести только росло. Слишком многое было внутри — недосказанное, непринятое, больное. Талия подошла ближе, ее голос теперь звучал мягче, но не менее решительно. — Я не знаю, что он тебе сказал, но, Карина, я готова проклясть этого Роберта хоть завтра. Серьезно. Дай мне повод и… — Не он, — выдохнула девушка. — Вернее… не только он. И тогда, будто открыв шлюзы, она начала говорить. Сначала медленно, с запинками, словно заново переживая все произошедшее. Рассказала о том, что знала о своей семье. О том, что думала, что знает. О Джордане, которую всю жизнь считала матерью. О Роберте, который молчал все эти годы. О Скитер — женщине, которую она ненавидела с первого взгляда и в ком, как выяснилось, текла ее же кровь. Талия слушала молча. Лицо ее застыло в каменной маске, но глаза — внимательные, напряженные — говорили о том, что она впитывает каждое слово. Не перебивала. Не вставляла «я же говорила» (хотя она действительно намекала, что тайна куда глубже, чем предполагалось). Просто слушала. Карина рассказала все. Ну, или почти все. О том, как не могла дышать от злости. Как бродила по улицам Лондона. Но о том, как оказалась в Норе, где в кои-то веки чувствовала себя в безопасности, о Чарли, о тех тихих ночах — нет, это было ее, только ее. Когда тишина наконец вернулась, Талия долго не произносила ни слова. А потом осторожно взяла Карину за руку и тихо сказала: — Значит, вот почему ты сжигаешь письма. Карина кивнула, чувствуя, как в горле встает ком. — Только отцовские. Мамины… просто не открываю. Не могу. — Ты не одна, — добавила Нотт. — И если ты решишь, что хочешь отомстить — за ложь, за предательство, за то, что тебя в это втянули, — знай, я с тобой. Не ради справедливости. Ради тебя. И Карина вдруг ощутила, что дыхание стало чуть свободнее. Самую малость.***
После того утреннего разговора с Талией, когда тяжелые слова наконец были произнесены, Карина словно вынырнула из тумана. Нет, боль не исчезла — продолжала сидеть внутри, точно туго затянутый узел, — но дышать действительно стало легче. Немного. Достаточно, чтобы выпрямить спину и снова начать замечать вокруг себя жизнь. Школьные будни накрыли ее с головой. Предсказуемо и, как ни странно, уютно. Утро начиналось с гулкого звона колокола, и Карина, едва приоткрыв глаза, успевала вяло подумать, что не готова к началу дня, прежде чем Талия срывала с нее одеяло, грозно напоминая про завтрак. В Большом Зале всегда пахло тостами, поджаренным беконом и чем-то сладким — вероятно, вареньем, которое домашние эльфы щедро выкладывали в баночки. На Истории Магии девушка снова блистала. Профессор Бинс, как и всегда, монотонно парил у доски, рассказывая об очередной войне гоблинов (сколько их было, в самом деле?), но Карина то и дело поднимала руку, зарабатывая баллы и удивленные взгляды учеников с других факультетов. На Чарах все давалось с легкостью: она почти играючи выполняла указания профессора Флитвика, заставляя предметы летать, танцевать, складываться в узоры. Зелья… ну, Зелья оставались Зельями. Как она ни старалась, пар от котла все равно отчаянно щипал глаза, а вечно подозрительный профессор Снейп не упускал случая прокомментировать ее «анахронический способ нарезки корня валерианы» (Карине пришлось пойти в библиотеку за словарем, чтобы понять, в чем именно она не права). Но в последние недели ничего не взрывалось, и девушка честно считала это победой. Коридоры Хогвартса наполнялись шумом — гулом голосов, хлопаньем дверей, беготней младшекурсников. В свободные часы она с Талией сидела в библиотеке: подруга помогала с подготовкой к СОВ, не забывая при этом отпускать едкие комментарии в адрес школьного руководства и разрабатывать в голове «гениальный план по улучшению преподавания ЗОТИ». Иногда Карина ловила себя на том, что улыбается, а вечерние посиделки в гостиной ее факультета становились уютным завершением дня. Даже домашние задания не казались такими тяжелыми, когда их можно было писать под шум огня в камине и негромкие обсуждения сокурсников. И только одна вещь продолжала бередить душу. На дне ящика ее тумбочки, завернутое в старую ткань, пылилось прытко пишущее перо. Карина не прикасалась к нему. Не могла. Будто одно движение, одно слово на бумаге — и все снова всплывет. И пока она не была готова. Ни писать. Ни прощать. Ни вспоминать. Но все остальное — жизнь, магия, учеба, люди — вновь входило в привычное русло. Пусть и с новой, чуть более взрослой болью внутри.***
Они не говорили. Не то чтобы избегали друг друга нарочно — скорее, просто не знали, с чего начать. Или как продолжить. Словно с последней ночи в Норе вся их история внезапно растворилась в воздухе, став чем-то призрачным и неправильным, что теперь полагалось забыть. Или хотя бы притвориться, что забыли. Кулон — тот самый, теплый, будто хранивший в себе остаток рождественского огня — висел на ее шее постоянно. Иногда под свитером, иногда поверх рубашки, но чаще всего — спрятанный под шарфом, как личная слабость. Его гладкая поверхность касалась кожи, напоминая о ночах, когда ей было по-настоящему спокойно. Когда кто-то просто был рядом. Теперь он стал как якорь: тяжелый, горький, нежеланный, но все равно родной. И Карина ни разу не сняла его. Они сидели за одним столом в библиотеке, пересекались на ужинах, в Большом Зале, ходили в одной компании на прогулки и даже смеялись над одними и теми же шутками — вместе, но не рядом. Между ними будто стояла невидимая стена: не высокая, не глухая, но холодная. Ни один не знал, как ее обойти. Карина смотрела на него во время матчей. Талия в такие моменты делала вид, что следит за ходом игры, но украдкой бросала на подругу странные взгляды. А Карина… Карина все еще болела за него, пусть и молча. Каждое его удачное движение — ловкий маневр, вывернутый финт на метле, крик болельщиков — отзывалось в груди. Но она не хлопала. Не кричала. Только чуть сжимала кулаки или прятала дрожащую улыбку в воротник мантии. А он… он ловил ее взгляд. В библиотеке между стеллажами, мельком, будто случайно. В Большом Зале, когда думал, что она не замечает. На тренировках, оборачиваясь мимоходом, словно кто-то позвал. И каждый раз, когда их взгляды пересекались, что-то в груди болезненно стягивалось. Но слов не было. Не осталось. Или их было слишком много. И тогда Карина… смирилась. Устала бороться с собой, с тенью, с «а что, если бы». Просто решила, что достаточно. Что теперь надо снова стать той, кем была до этого. До той ночи. До теплых объятий в полумраке. До кулона, который горел огнем под кожей. И тут она вдруг вспомнила о Рике. Первый месяц после возвращения в школу он почти растворился в собственных учебных заботах: подготовка к грядущим экзаменам, клуб старост, дополнительная практика по Трансфигурации. Карина слышала, как преподаватели хвалят его за усердие, как однокурсники пытаются списывать у него домашние работы, но все это происходило где-то на фоне. Он был рядом, но немного не с ней. Пару раз в день — короткое «Доброе утро» в проходе между Зельеварением и Заклинаниями, или теплое «Спокойной ночи» у входа в спальни. И все. Ни громких признаний, ни обидчивых вздохов. И, может быть, именно поэтому ей так легко было забываться. Размышлять. Погружаться в мысли, которые давно запретила себе иметь. О Чарли. О ночах в Норе. О том, как по-другому дышалось рядом с ним. И все же… в этом отстранении была какая-то свобода. Она вроде как принадлежала Рику, но будто бы снова была сама по себе. И именно в этом хрупком равновесии, аккурат перед Днем всех влюбленных, он и вернулся. Как вспышка. Как фейерверк в ночи, когда ты уже начал засыпать. Он подстерег ее после библиотеки — с букетом белых лилий, светящихся на концах лепестков, как крохотные светлячки. — Ты стала такой… недосягаемой, — протянул слизеринец, небрежно, с легкой улыбкой. — Но я подумал, что День святого Валентина — хороший повод, чтобы напомнить о себе. Карина смотрела на него, слушала, чувствовала себя, как в театре: все вроде бы правильно, как по сценарию. Вот он берет ее руку. Вот целует в висок. Вот обещает, что в Хогсмиде, если будет хорошая погода, покажет ей одно место, где скамейка прямо над озером, и видно, как русалки шныряют туда-сюда. И все бы хорошо. Все так, как и должно было быть. Но где-то в глубине, в самом сердце, что-то екало. Глохло. Потому что она не чувствовала ничего из того, что должна была бы чувствовать. Не сейчас. Не к нему. А кулон на шее едва заметно, но будто сильнее прижимался к коже.***
Той ночью все было как обычно: в спальне царила тишина, легкое сопение Талии под одеялом и мерное потрескивание пламени в зачарованном камине за стеной. Холод снаружи никак не пробирался в теплые спальни Слизерина, но внутри Карины было все еще ледяное. Лед, сковывающий грудь, сжавший сердце в тугой узел. Она сидела под балдахином своей кровати, окутанная плотной тканью, как в коконе, и долго смотрела на сложенные в стопку письма. Аккуратно свернутые, нетронутые, хранившиеся в потайном отсеке ее сундука. Как будто если не открывать, можно отложить реальность. Но теперь… теперь что-то изменилось. Может быть, из-за слов Родерика. Может из-за долгих молчаливых взглядов Чарли. А может, просто пришло время. Пальцы дрожали, когда она развязала бечевку, туго стягивавшую маленький пучок пергаментов. На каждом — почерк Джорданы. Чистый, уверенный, немного размашистый, как будто писала на бегу. «Карина, родная моя…» С первых слов сердце сжалось, но иначе. Мягко, тепло. В письмах не было упреков. Ни одного слова обиды. Только надежда. И любовь, такая простая и настоящая, что казалось, она заполнила все пространство под балдахином. «Ты — моя девочка. Всегда была и всегда будешь. Пусть кровь не моя, но сердце — мое. Если бы ты знала, как тяжело без твоих писем. Но я подожду. Я знаю, что ты сейчас переживаешь. Ты сильная, Карина. И ты не одна. Просто помни — я люблю тебя.» С каждой строчкой, с каждым сложным вдохом, шатенка чувствовала, как в ней что-то оттаивает. Словно кто-то развязал узел, который она даже не замечала — затянувшийся внутри, глубоко. Ее никто не бросил. Джордана не отреклась. Она все еще ее мама. И как не считать ее семьей? Женщину, что укладывала ей волосы в детстве, варила бульон, когда она болела, объясняла трудные заклинания, обнимала так, что все плохое уходило. Как? Карина смахнула с щеки слезу — не жалости к себе, не боли. Это были слезы облегчения. Свернулась калачиком, письма рядом, как оберег, и впервые за долгое время позволила себе просто… быть дочерью. Без страха. Без вины. С любовью. А после… Перо скользило по пергаменту, будто само знало, что писать. Карина не сразу заметила, как пролетело время. Огонь в камине почти погас, за окном едва занимался рассвет, а в руке уже второй лист, исписанный ровными строчками, местами залитыми каплями — то ли чернил, то ли слез. Скорее, и того, и другого. Она начала с простого. «Мама…» И тут же замерла. Давно не писала это слово. Даже про себя не произносила. Оно всегда ассоциировалось с теплом и уютом — с домом, где пахло корицей и лавровым листом, где из шкафа падали старые книги, где можно было обняться и заплакать, и тебя не осудят. «Мама, я не знала, с чего начать. Все это время я боялась. Что ты отвернешься. Скажешь, что я — не твоя. Что перестанешь любить…» Она рассказала все. Почти все. О Рите лишь вскользь, без лишних эмоций, чтобы не дать им снова ожить на бумаге. О Роберте — чуть подробнее, сдержанно. А о себе — искренне. Как будто вдруг распахнула двери в душу, впустив туда свет. Не для того, чтобы оправдаться, а чтобы объясниться. Быть понятой. «Я все еще та же. Просто с чуть другим прошлым, но моя любовь к тебе, она не изменилась. Не могла. Я не отвечала, потому что не могла дышать. А теперь могу. Теперь хочу. Пожалуйста, жди. Я приеду летом. Если ты все еще хочешь меня видеть…» Она дописала последние слова с едва заметной дрожью в пальцах. «Я люблю тебя. Всегда. Твоя Карина» Склонилась над письмом, не пытаясь остановить слезы. Сейчас это были слезы не боли — облегчения. Надежды. Запечатала все в плотный конверт, использовав обычную сургучную печать, чтобы письмо выглядело как можно менее официально, более… домашним. Написала на конверте аккуратный адрес, выводя буквы так, как Джордана учила ее в шесть лет. Затем прижала его к груди. В эту ночь она снова не спала. Но впервые за долгое время не из-за тревоги, а из-за ощущения, что кусочек мира снова стал на свое место. Что где-то там ее все еще ждут. И все еще любят.***
Лето подбиралось к замкам Хогвартса медленно, но неотвратимо. Сквозь раскрытые окна проникал аромат сирени и свежескошенной травы, а солнце уже не стеснялось греть всерьез. И все же, несмотря на пробуждающуюся природу и ясное небо, внутри замка витало совсем иное настроение. Тревожное. Напряженное. Экзамены. Они подступали, как прибой: гулко, тяжело, неотвратимо. И с каждым днем учащиеся с тревогой ощущали, как эта волна вот-вот их накроет. Коридоры, некогда наполненные шутками и громким смехом, теперь звучали иначе — тут и там доносилось лихорадочное бормотание заклинаний, шепот формул, звуки перелистывания пергаментов. Даже призраки стали реже показываться, будто сочли за благо не тревожить в такое напряженное время. На каждом углу — паника, живая, настоящая, с привкусом пота, чернил и страха провала. Холлы были забиты до отказа: кто-то на ходу повторял заклинания, жестами вычерчивая в воздухе невидимые узоры, кто-то с застывшим лицом перечитывал страницу за страницей, не в силах воспринять ни слова. Лестничные пролеты стали импровизированными классами: на каждой ступеньке сидели студенты, уткнувшись в конспекты, а кто-то даже плакал, не стесняясь. У выхода из библиотеки каждый день образовывалась живая очередь. Не за книгами, а за местом, хоть каким-нибудь. Внутри стояла такая тишина, что было слышно, как скрипят перья и переворачиваются страницы. Но эта тишина не была умиротворяющей. Она была тревожной, гнетущей, как перед бурей. Паника перед экзаменами стала отдельным видом магии, она буквально витала в воздухе. Однажды у входа в Большой Зал кто-то случайно выпустил из сумки кипу черновиков, и реакция студентов была мгновенной — десять человек бросились собирать их, словно от этих листов зависела их жизнь. Кто-то плакал прямо на завтраке, мешая хлопья с чернилами, кто-то умолял профессоров дать «хотя бы одну подсказку». Семикурсники выглядели так, будто пережили вылазку в Запретный лес в одиночку: с темными кругами под глазами, сутулые, дерганные, говорящие вполголоса. Некоторые носили с собой фляжки с кофе, а один мальчик из Когтеврана даже прошептал Карине на лестнице: — Я больше не чувствую время. День… ночь… все слилось. Ее будни превратились в цикл: проснулась — повторяй; идешь в класс — читай конспекты; ешь — вспоминай, какие составные части входят в зелье для усиления слуха; ложишься спать — пересматривай в уме список дат и понятий. Больше всего она боялась провалить Историю Магии, ведь одно дело слушать, совсем другое — вспомнить точную хронологию восстаний гоблинов, конфликты с кентаврами и все законодательные реформы Министерства Магии за последние три века. Иногда у нее дрожали пальцы, когда она держала перо, и приходилось несколько раз переписывать заголовок, потому что буквы плясали. К ночи все усугублялось: в гостиных факультетов царил едва сдерживаемый ужас. Кто-то всхлипывал в диванную подушку, кто-то шептал в темноте: «А если я завалю?», а кто-то, как Карина, сидел под балдахином, не в силах заснуть, и разглядывал потолок, представляя себе, как проваливает трансфигурацию или случайно превращает экзаменатора в арбуз. Талия в такие моменты кидала в подругу все, что попадало под руку, с выражением лица, как у бульдога, охраняющего чей-то покой. — Если ты еще раз скажешь, что не готова, я лично обнесу запасы Снейпа и отправлю тебя на экзамен с Феликс Фелицис! Карина кивала, но в голове все равно крутились формулы, даты, ингредиенты… И все же, несмотря на этот нарастающий ужас, был в нем и особый вкус. Предвкушение свободы. Лета. Законченности чего-то важного. И девушка знала, понимала где-то на подкорке сознания: это нужно пройти. Просто пройти. И на другом конце этих испытаний дышаться будет намного легче.***
Поезд медленно катился по рельсам, рассекая летнюю зелень за окнами, и внутри вагонов витала та особая тишина, какая наступает только после большой бури. Экзамены позади. В коридорах больше не слышалось панических выкриков, никто не носился с книгами и не шептал про ингредиенты для Сыворотки правды. Учащиеся развалились на сиденьях, будто только сейчас вспомнили, как это — дышать полной грудью. Карина сидела у окна, подбородок опирался на ладонь, взгляд скользил по пейзажу. И хоть перед глазами мелькали поля и леса, в голове крутились совсем иные образы. Не экзаменационные вопросы, не исписанные чернилами пергаменты. Мама. Шатенка почти физически ощущала это предвкушение — тепло родного дома, мягкий голос, объятия. Улыбку Джорданы, что дарила ей лишь спокойствие. Она скучала, как, наверное, может скучать только подросток, переживший слишком многое за столь короткое время. Карина знала, что разговор предстоит не из легких. И все же — ждала его. Хотела сама рассказать, что узнала, что чувствовала, как пыталась справиться. Хотела выговориться, быть услышанной. И в глубине души все еще надеялась, что Джордана скажет то, что способно расставить все по местам. Что она по-прежнему мама. Единственная. Настоящая. Путь до вокзала в этот раз, казалось, занял куда меньше времени. Еще мгновение назад поезд грохотал где-то между станциями, а уже теперь он медленно затормаживал, скрипя и подрагивая, подходя к знакомой платформе. Карина словно очнулась от глубокого сна, затуманенного мыслями, воспоминаниями, ожиданием. Она даже не сразу сообразила, что уже пора вставать, что ученики вокруг уже хватают чемоданы, выскакивают в проход, перебрасываются последними словами перед разъездом. Талия бодро выругалась, врезавшись плечом в чей-то чемодан, и Карина наконец поднялась. Пальцы чуть дрожали, когда она потянулась за багажом, то ли от усталости, то ли от предвкушения, а может, все вместе. Она шагнула за порог вагона, и летний воздух, горячий и пыльный, ударил в лицо, запутавшись в волосах и напомнив — все по-настоящему. Толпа родителей, суетящихся учеников, объятий, криков — все это слилось в шумный живой хаос. Она искала взглядом маму, но Джорданы нигде не было. Вместо этого взгляд наткнулся на знакомые фигуры: Молли и Артур Уизли. Они стояли чуть в стороне, с той теплой, хаотичной энергией, что неизменно окружала их семью. Молли, расплывшись в гордой улыбке, что-то говорила Биллу — уже выпускнику, — сжимая его руки в своих. Парень смущенно улыбался, но не отстранялся. Перси, улыбающийся во все тридцать два зуба, рассказывал что-то Артуру, кажется, о своих экзаменах, не в силах скрыть восторг. А Чарли… Чарли стоял чуть поодаль, прислонившись к скамье, с руками в карманах, взгляд его был рассеянным. Он явно слушал, но не участвовал, и было в этом отчуждении что-то до боли знакомое. Девушка не решилась подойти. Только коротко кивнула им издали. Артур заметил ее и мягко улыбнулся, но ничего не сказал. Молли, обернувшись, на миг задержала взгляд, словно хотела что-то сказать, но, видимо, прочитала в ее лице нерешительность и тоже просто кивнула. В глазах у женщины не было упрека. Только доброта. Карина глубже втянула воздух, поправила лямку сумки на плече и развернулась, продолжая искать взглядом маму, стараясь не думать, не чувствовать. Только идти. Когда вдруг раздался знакомый голос, пронзивший тишину, как молния, заставив шатенку почувствовала, как ее лицо моментально застыло и, кажется, побледнело, а сердце замерло. — Карина, — произнесла Джордана, подходя ближе, ее голос был мягким и немного удивленным, как всегда, когда она что-то замечала или не ожидала. — Я тебя искала. Карина не смогла сдержать того, что сразу же нахлынуло — бросилась в ее объятия, как в убежище. В ее руках, в ее тепле и запахе было все, что могло бы дать ей настоящее спокойствие. Все, о чем она так давно мечтала, все, чего не хватало ей в последние месяцы. — Мам, — прошептала девушка, крепко обнимая ее, цепляясь за плечи, будто бы была не (почти) шестнадцатилетней девушкой, а пятилетней девочкой. — Я так по тебе скучала. Джордана улыбнулась, словно все, что происходило вокруг, не имело значения, и просто прижала ее к себе. — Я тоже, — сказала она мягко. — Все будет хорошо, дорогая. Все будет хорошо. И Карина почувствовала, как она вновь ощущает себя на своем месте, как будто весь этот хаос и неопределенность в ее жизни наконец-то стали чуть менее пугающими, когда они были рядом. Джордана была ее единственной мамой. Больше никто. Никогда. И, несмотря на все, что происходило вокруг, несмотря на все те перемены и сложности, только с ней Карина могла почувствовать себя в безопасности, хотя бы на минуту.***
Прошел месяц, и конец июля наступил почти незаметно, как всегда бывает, когда день за днем все успокаивается, и жизнь налаживается. Все те неурядицы, что были между Кариной и Джорданой, постепенно иссякли, а недомолвки, которые когда-то висели в воздухе, как туман, теперь исчезли, как по волшебству. Слова не были сказаны, но то, что осталось, казалось достаточным для того, чтобы прекратить все ненужные переживания. Карина больше не раздумывала над тем, что ее отец все еще пытался наладить с ней общение — письма приходили как обычно, но она легко избавлялась от них, стоило лишь увидеть на конверте его имя. Она не могла допустить, чтобы даже его слова снова затронули ее. Мама, к счастью, больше не пыталась настаивать на том, чтобы дать Роберту второй шанс, и от этого в груди стало намного легче, словно камень с плеч. Решение написать Чарли пришло к ней неожиданно, словно кто-то шепнул это на ухо в полусне, и она, не особо задумываясь, схватила перо и потянулась к пергаменту. Пальцы дрожали. Не от страха, скорее от сомнения, от безумной спонтанности самой идеи. Она ведь даже не была уверена, что он ответит. Более того — сомневалась, что он вообще захочет, особенно после всех их затянувшихся молчаний, уклончивых взглядов и натянутых кивков. Девушка не советовалась с матерью, не перечитывала письмо, написала в одном порыве, как будто боялась передумать, если сделает паузу. И уже на следующее утро отправила сову, даже не оставив себе шанса отступить. Ответ пришел через два дня. Карина не сразу узнала почерк, тот был более сдержанным, чем когда-то, будто писавший старался скрыть то, что творилось у него на душе. Но Чарли ответил. Коротко, без лишней эмоциональности, но… согласился. Сказал, что приедет. Что будет рад, если приглашение все еще в силе. Карина долго смотрела на письмо, не веря глазам. Она действительно пригласила. Он действительно согласился. Это было почти нелепо — после стольких месяцев, после тех бессонных ночей в Норе, после всех «как будто ничего не было». А еще — страшно. Страшно радостно. И да, наверное, не последнюю роль в его решении сыграла Молли Уизли. Карина только догадывалась, насколько сильно та старалась переубедить сына в том, что работа с драконами — не профессия для «порядочного волшебника». А Чарли, упрямый, как все в их семье, скорее бы согласился лететь в Румынию в неизвестность, чем снова выслушивать лекции о карьерных перспективах. Он прибыл в Бухарест теплым августовским утром — чуть помятый после перемещения, с ветром в волосах и с таким выражением лица, будто не до конца понимал, зачем вообще решился на это. Порт-ключ, который добыл для него Артур, сработал идеально, но ощущение, будто тебя разорвало на части и потом собрали обратно, не проходило еще с полчаса. Карина ждала его на площади рядом с кафе, где обычно встречались гости из магического мира. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышат даже прохожие. На ней было простое платье, но она стояла с той самой чуть неловкой прямотой, которая всегда выдавала ее волнение. — Привет, — выдохнула она первой, когда парень подошел ближе. Глупое сердце никак не хотело угомониться, так и билось как сумасшедшее в груди. — Привет, — ответил он, и уголки его губ чуть дрогнули. — Похоже, я все-таки в Румынии. — Ты точно в Румынии, — усмехнулась она. Подростки постояли пару секунд в тишине, будто снова присматривались друг к другу. Карина уже успела поговорить с Джорданой, и хотя разговор вышел не самым простым, мама в итоге не возражала. Она помнила Чарли еще мальчишкой с расцарапанными коленками да и к Уизли относилась с редким теплом. Особенно к Молли. Так что на ее счет девушка даже не переживала. — Мама была рада, — произнесла слизеринка, чуть склонив голову. — Правда, сказала, что если ты устроишь пожар в доме, она тебя метлой погонит обратно в Англию. — Звучит по-семейному, — хмыкнул Чарли, оглядываясь на шумные улочки. — Надеюсь, ты не против пройтись, — тихо сказала она, стоило им свернуть с центральной улицы на немного более узкий, вымощенный камнем переулок. — Ты же не пригласила меня ради порталов, — улыбнулся парень в ответ, с интересом оглядываясь по сторонам. Утреннее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, роняя теплые блики на мостовую. Люди только начинали выходить из домов — кто с корзинами, кто с газетами, кто просто тянул за собой сонного ребенка. Карина шла чуть впереди, иногда оборачиваясь, чтобы поймать на его лице ту самую реакцию — удивленную, живую. — Это рынок, — кивнула Карина на небольшой скоп людей у раскладных прилавков, где уже шла торговля — магическими специями, сушеными травами и странного вида бутылочками, от которых щекотало в носу. — Пахнет… как в кабинете Снейпа, только приятнее, — пробормотал Чарли, чуть наклонив голову к одному из лотков. Девушка рассмеялась. — Здесь все смешано: и магическое, и нет. Наша улица недалеко, но туда просто так не попасть. Защита на защите. Мама не любит незваных гостей. — Мудро, — заметил он, и снова посмотрел на нее. — Ты будто совсем другая здесь. — Другая? — Не как в школе. Спокойнее, что ли. Домашняя. Настоящая. Она притихла на мгновение, чуть смущенная, но не возражала. Он ведь прав. Здесь, среди знакомых улочек, скрипящих ставень и запаха базилика с соседского подоконника, Карина действительно была собой. Не ученицей, не дочерью двух сложных родителей, не кем-то влюбленным в невозможное. Просто девочкой, ведущей друга домой. — Знаешь, я рада, что ты приехал, — вдруг призналась она. Их шаги почти не слышались на старой мостовой. Все в этом утре было легким, словно город сам расправлял плечи, приветствуя Чарли Уизли на румынской земле.***
День прошел тихо, почти по-человечески. Без резких поворотов, без разговоров, от которых ком в горле. Просто день, наполненный звуками города и уже почти родным голосом рядом. Джордана с энтузиазмом водила Чарли по знакомым улочкам, рассказывала истории из юности — с добрым смешком и прищуром, как будто снова была та самая девчонка, что носилась здесь босиком. Она не забыла, как быть легкой. И Карина смотрела на мать с каким-то особенным, теплым вниманием. Ближе к вечеру город успокоился. На узких улицах стало слышно, как вдалеке скрипят ставни, хлопают ковры, поют птицы, возвращающиеся к крышам. В доме тоже воцарился полумрак — тихое, уютное ожидание сна. Джордана скрылась у себя, сказав напоследок, что утром, если не забудет, захватит им с рынка пирожков с вишней. Комната Карины была наполнена мягким полусветом: через шторы пробивался отблеск фонаря с улицы, отражаясь в зеркале и окрашивая стены в янтарный цвет. Она сидела на кровати, босиком, в пижаме, с раскрытым блокнотом, куда так и не написала ни строчки. Рядом лежал тот самый кулон — невинное с виду украшение, но тянущее за собой цепочку из ночей, разговоров шепотом, и прикосновений, о которых думать было опасно. Но думалось. И только тогда она поняла: здесь, в этих стенах, все было иначе. Без школьных взглядов, без вечного шепота за спиной. Не было той тени, что легла между ними в Хогвартсе. Сегодня они смеялись, спорили, вспоминали, обсуждали драконов и ни разу не отвели взгляда друг от друга. Все было как тогда, до того, как стало больно. Карина легла на бок, положив ладонь под щеку. Она не зажигала свет. Слушала, как дом дышит, как из кухни доносятся звуки ночной жизни — капающий кран, потрескивание дерева. В глубине души, в том уголке, где еще жила робкая, очень тихая надежда, она снова ждала. Неосознанно, но всем существом, как ждала каждую ночь в Норе.***
Утро выдалось ярким, как сам август. Воздух еще прохладный, но в нем уже чувствовалось приближение полуденного зноя. На кухне пахло жареными лепешками, медом и черным кофе, в воздухе витали гудки уличных продавцов и запах свежего хлеба, доносящийся с соседней лавки. Джордана, как всегда, была на высоте — успела собрать им еду в дорогу, выдать пару осторожных наставлений («держитесь ближе к смотрителям», «не пытайтесь трогать, даже если очень хочется») и с хитрым прищуром проводила их к воротам, словно в детстве в школу. Карина слегка нервничала. Она была из тех, кто котов предпочитает совам, а магических тварей — желательно в учебниках, на иллюстрациях. Но любопытство победило. В конце концов, если Чарли об этом говорит с таким блеском в глазах, значит, в этом точно что-то есть. Путь к заповеднику занял чуть меньше часа: джип, арендованный Джорданой через одного из своих знакомых, петлял по горным дорогам, и каждый новый поворот открывал еще более захватывающий вид. А потом — за воротами, за защитными чарами, за табличкой «Вход только по разрешению» — началось настоящее волшебство. Чарли, едва они переступили порог огороженной территории, будто забыл, как дышать. Он замер, расправив плечи, глаза заблестели, и в лице проступило нечто такое, чего Карина прежде не видела — чистое, необузданное восхищение. Он жадно впитывал каждый звук, каждый след на земле, каждое шевеление в воздухе, будто боялся упустить хоть миг. Магическое пламя, искрящееся на хвосте крохотного зеленого дракона, вызывало у него не страх, а неподдельный восторг. — Это… — выдохнул парень, не сводя взгляда с дальнего края площадки, где на привязи, но все равно грозно, шагал венгерский хвосторог. — …просто невероятно. Карина, прячась под полями широкополой панамы, сделала шаг ближе, бросая взгляд на громадные силуэты, ловя на себе горячие волны от разогретых чешуек и легкий запах гари в воздухе. Было страшно. По-настоящему. — Надеюсь, они не решат кого-нибудь поджарить прямо сегодня, — пробормотала она, осторожно, чтобы не услышали смотрители. Чарли, не оборачиваясь, протянул руку — наощупь, как тогда, в темноте, в Норе — и взял ее за пальцы. Просто, без слов, не глядя, но крепко. — Я не дам. И в этот момент даже самые огромные драконы вдруг показались ей не такими уж и страшными.***
Вечер в доме наполнился легкой суматохой: на кухне журчал чайник, за окном мерно потрескивали сверчки, а в гостиной, уютно устроившись на диване с чашкой облепихового чая, Чарли не замолкал ни на секунду. Он говорил, не останавливаясь, будто боялся упустить хоть одну деталь. Перескакивал с описания пламени румынского длиннорогого на рассказ о новом приятеле-смотрителе, который пообещал дать потрогать детеныша, как только вылупится новая кладка. У него горели глаза, щеки вспыхнули румянцем, голос — возбужденный, почти дрожащий — напоминал Карине голос ребенка, получившего долгожданный подарок. Никогда за все годы знакомства она не видела его таким воодушевленным. И до безумия болтливым. — Я никогда не был так уверен, понимаешь? — говорил гриффиндорец, оборачиваясь к ней и почти что светясь изнутри. — Все остальное — просто ступеньки к этому. Я хочу этим жить. Не просто «работать», а… ну, быть там. Среди них. Каждый день. Карина сидела рядом, чуть прижавшись к подлокотнику, и, улыбаясь, смотрела на него. Ее пальцы крутили ободок кружки, а мысли уносились куда-то в сторону. Она чувствовала его восторг каждой клеточкой, и где-то глубоко внутри это давало ощущение, что она — хоть капельку — имеет к этому отношение. Что именно она была той, кто подтолкнул его, кто дал повод, кому он открывался. А еще… еще в голове упрямо крутилась мысль: «Вот теперь миссис Уизли точно приложит меня сковородкой. Или двумя. По очереди.» Особенно, если узнает, что именно здесь ее сын окончательно уверился в своем «неприлично опасном» карьерном пути. Но Карина только сильнее сжала губы, чтобы не рассмеяться. Потому что, как бы то ни было, она никогда не видела Чарли таким счастливым.***
Середина августа подкралась неожиданно, будто тень в прохладном полуденном свете. День выдался особенно ясным, солнце лениво скользило по занавескам, а утренний ветерок приятно щекотал кожу сквозь приоткрытое окно. Карина, все еще немного сонная, с распущенными волосами и в старой футболке, спустилась на кухню, думая о том, что не мешало бы сегодня наконец заняться домашним заданием на лето. Но стоило ей ступить за порог, как из кухни ударил запах чего-то сладкого, теплого и… совсем не будничного. Она замерла. На столе — не каша, не гренки, даже не привычные летние фрукты в миске. На середине, словно корона из детства, стоял пышный домашний пирог с золотистой корочкой и причудливыми завитками теста, а рядом — баночка с клубничным вареньем и чашка ее любимого какао с пенкой. Джордана сидела у окна с книгой, но при ее появлении тут же отложила том и с улыбкой посмотрела на дочь. — Ну наконец-то, именинница решила проснуться, — произнесла она с нарочито строгим видом, но в уголках глаз мягко пряталось тепло. Карина моргнула. Только сейчас в голове что-то щелкнуло. — Подожди… сегодня? Джордана рассмеялась, встала, подошла к ней и обняла за плечи. — Да, дорогая. Шестнадцать. Официально. Ты все ближе к тому, чтобы стать взрослой ведьмой, хоть иногда и не помнишь, какой у тебя день недели. Шатенка неловко улыбнулась, ощутив, как щеки заливает румянец. Она и правда забыла. В вихре событий, мыслей, писем, Чарли, воспоминаний о Хогвартсе и размышлений о будущем свой собственный день рождения словно выпал из головы. А потом из коридора, с ленивым грохотом, появился Чарли — босиком, с растрепанными ото сна волосами. В руке он держал маленький сверток, перевязанный зеленой лентой. Карина взглянула на него и засмеялась, по-настоящему, как не смеялась уже давно. Парень же, вручив подарок, плюхнулся на кухонный табурет, утащив с тарелки кусок пирога прямо руками, будто забыл, что находится в гостях, и начал взахлеб рассказывать, как во сне чуть не оказался на хвосте у зеленого уэльского в заповеднике. Карина, прихлебывая какао, смеялась вместе с ним — легко, непринужденно, как будто никакой неловкости между ними никогда и не было. — Я клянусь, он посмотрел на меня с таким видом, будто я — его завтрак. А я даже палочку вытащить не успел! — возмущался Уизли, размахивая руками. — Это потому что ты всегда думаешь, что справишься одним только взглядом, — подколола его Карина, игриво ткнув локтем в бок. — Но, признай, это впечатляет. Я бы на твоем месте точно потеряла сознание. — Ты драматизируешь, — фыркнул он, но с улыбкой. А напротив, за чашкой кофе, Джордана наблюдала за ними с тем самым странным выражением на лице. Не подозрительным, не осуждающим, а каким-то… задумчивым. Карина перехватила ее взгляд и на мгновение растерялась. Это был тот тип маминых взглядов, от которых начинаешь чувствовать себя ребенком, которого только что подловили за чем-то, чего он сам до конца не осознал. Когда Чарли, наконец, поднялся, пробормотав, что «нужно бы одеться прилично, если они собираются куда-то идти», и ушел вглубь дома, Карина подождала, пока его шаги не затихнут, и только тогда осторожно повернулась к матери. — Мам, и что это было? — она спросила по-румынски, нарочно, на случай, если будет сказано что-то, что их гостю слышать совсем не положено. А, зная ее маму, такое вполне могло бы произойти! Джордана усмехнулась и сделала вид, что изучает остатки пирога на тарелке. — Я просто наблюдаю, — произнесла она, нарочито невинным тоном. — Ты такая взрослая стала. И я смотрю, тебе… приятно с ним. Он тебе нравится? Девушка замерла, уткнувшись в свою чашку. — Мама, ну… — она закашлялась, явно теряя нить разговора. — Мы просто друзья. Джордана приподняла бровь, но ничего не сказала. Только кивнула, чуть улыбнувшись, и отпила кофе. — Конечно, милая. Просто друзья. Карина почувствовала, как уши вспыхнули жаром. Но в глубине души — там, где пряталась хрупкая, еще несформированная надежда — ей вдруг стало спокойно. Словно мама в любом случае останется на ее стороне. Джордана допила кофе, поставила чашку на блюдце и, уже вроде бы собираясь подняться из-за стола, добавила небрежно, как будто между делом. — Только не забывай, что в Хогвартсе у тебя, кажется, уже есть ухажер. Родерик… или я что-то путаю? Шатенка вздрогнула так, что чуть не расплескала какао, и с шумом поставила чашку на стол. Она резко подняла глаза, в которых смешались смущение, растерянность и что-то еще — то самое чувство, которое она не могла толком сформулировать с Риком уже не один месяц. — Мама, это совсем не то, — пробормотала она, потупившись. — И вообще… все сложно. — Я и не говорю, что все должно быть просто, — мягко ответила Джордана, подходя ближе и тронув дочь за плечо. — Просто помни, что чувства — штука коварная. Особенно в шестнадцать. Особенно, когда рядом кто-то, кто умеет смотреть вот так, — она усмехнулась, кивнув в сторону, куда минуту назад ушел Чарли. Карина прикусила губу, лицо ее запылало, и она резко вскочила со стула, отодвинув его с таким звуком, будто в доме случилось землетрясение. — Мне… мне надо переодеться, — пробормотала она, избегая маминого взгляда и почти выбежала из кухни. — А то жара, а мы гулять собирались… Женщина же осталась стоять в тишине, глядя ей вслед, и лишь покачала головой с улыбкой, в которой было все: и тревога, и нежность, и прекрасные воспоминания о собственных шестнадцати…***
Прогулка с самого начала шла как-то неловко. Тени от домов казались слишком длинными, воздух — слишком плотным, и даже птицы, обычно напевавшие беззаботные трели, казались подозрительно тихими. Карина шла чуть впереди, пряча лицо под полями шляпы, которую вытащила по пути из комода, и старательно делала вид, что внимательно слушает, когда Чарли увлеченно рассказывал о новом виде драконов, о котором вычитал ночью в справочнике, что ему любезно вручили в заповеднике. Но в голове крутились только слова Джорданы, вплетающиеся в мысли с упрямством старого проклятия. «Родерик… ухажер… умеет смотреть вот так…» «Что за вот так?» мысленно раздражалась она, сжимая ремешок сумки так, будто пыталась из него выжать все сомнения. Рядом с ней шагал Чарли — спокойный, счастливый, загорелый от солнца и дышащий полной грудью, как будто его действительно отпустило, как будто он был дома. И это, черт возьми, почему-то только усиливало ее внутренний разброд. А потом, конечно, все стало еще хуже. — Кари?! Она вздрогнула и обернулась, чтобы увидеть, как к ним с оживленными улыбками спешат двое: Лаура — с короткой стрижкой и в пестром сарафане, и Мариус — в своей вечной джинсовке, несмотря на жару. — Ты что, уже вернулась? — Лаура тут же потянулась к подруге для объятий, но взгляд ее скользнул мимо, на Чарли. — Ого… а ты, я смотрю, не одна. Карина, на секунду замешкавшись, все же вернула улыбку, хотя и вышло немного натянуто. — Это Чарли, — сказала она, уже по-английски. — Мой… очень хороший друг. Из школы. — Приятно познакомиться, — подхватил Уизли, широко улыбаясь и кивая новым знакомым. Лаура взглянула на Мариуса, потом снова на них, чуть приподняв бровь, и явно не поверила. Но Карина уже отвела взгляд и сделала шаг в сторону, будто намеренно ставя между ними символическую границу. — Мы просто гуляем. Я показываю ему город, пока он у нас гостит, — поспешно добавила она. — Ага, ясно, — протянула Лаура, с той самой интонацией, что всегда означала: ясно, но совсем не так, как ты это подаешь. Мариус, впрочем, просто пожал плечами и начал расспрашивать Чарли о том, каково учиться в школе, где тебя в наказание могут превратить в хорька (он явно питал странные представления о Хогвартсе). Шатенка стояла рядом и все пыталась не выглядеть так, будто ей хочется провалиться сквозь землю. С каждой минутой этот разговор становился все более странным. А Чарли и Мариус… ну, они достаточно быстро нашли общий язык, и, казалось, чем больше говорили, тем более заинтересованными становились. Мариус, с его абсолютной уверенностью и любопытством, заваливал Чарли вопросами о заповеднике, драконах и всем, что с этим связано. Как выяснилось, он собирался пройти стажировку в том же месте, куда планировал попасть Чарли, только уже этой осенью, и его интерес к теме был настолько глубоким, что Карина подумывала о том, не стоит ли уйти. Она не могла не заметить, как их разговор становился все более увлекательным и энергичным — почти так, как если бы они были старинными друзьями, готовыми обсуждать свои большие планы. — У-у-у, Кари, ты не обижайся, но, похоже, Мариус увел у тебя твоего «просто друга», — с игривой улыбкой констатировала Лаура, сидящая на бордюре, явно ожидая хоть какой-то реакции. Карина моментально покраснела и поняла, что слова старой подруги слегка застали ее слегка врасплох. Она попыталась улыбнуться и отмахнуться от ее подкола, но внутри сжалось что-то болезненно знакомое. Она почти что забыла, насколько неудобно быть в такой ситуации, когда тебе буквально навязывают представление о том, что «что-то» происходит — хотя на самом деле все совсем не так. Вздохнув, Карина снова перевела взгляд на Чарли, и, несмотря на все свои мысли, почувствовала, как внутри начинает что-то слегка расслабляться. Мальчики были поглощены своей беседой, и это было уже совсем не так неприятно, как в начале. Но что-то в ней оставалось тревожным и неуловимым. Может быть, это были слова Лауры, или то, что она сама не знала, как ответить на них. — Эй, Карина, ты там как? — вдруг позвал Чарли, остановившись в разговоре и оглянувшись на нее с легкой улыбкой. Девушка снова почувствовала, как ее сердце чуть подпрыгнуло в груди. Она ответила ему сдержанной улыбкой и кивком, пытаясь скрыть все мысли, которые никак не желали покидать ее.***
Каникулы, увы, завершились, и с ними — беззаботные румынские вечера, запах трав, разговоры под яблоней и тихий смех, вырывающийся из окон старого дома. Все это осталось позади, будто приснилось. Карина, с чемоданом и немного сбившимся сердцем, вновь стояла под сводами Хогвартса. Возвращение в школу было… странным. Все вроде бы как всегда: переполненные вагоны Хогвартс-экспресса, визг сов, обнимашки друзей, суета, первые крики первокурсников. А потом — Большой зал, освещенный тысячами свечей, и привычный голос профессора Макгонагалл, объявляющей имена. Карина сидела среди своих, но почти не слушала распределение. Лишь краем глаза заметила, как Шляпа без раздумий отправила близнецов Уизли на Гриффиндор, и снова опустила взгляд в тарелку. Блюда, как всегда, были волшебно вкусными, но все казалось каким-то притушенным. Словно вкус остался где-то в Бухаресте. Она чувствовала, как внутри начинает подниматься знакомое беспокойство. Неужели все снова будет так, как в прошлом году? Холодные взгляды, неловкие паузы, отдаление. С Чарли они почти не пересекались в зале, да и сидели далеко друг от друга. Ни одного взгляда. Ни одного жеста. Когда пир наконец подошел к концу, девушка тихо, почти крадучись, поднялась из-за стола и пошла к выходу. Она не хотела ни разговоров, ни встреч, ни расспросов. Хотела просто подняться в спальню, рухнуть на кровать и на пару часов забыть, что снова началась учеба. — Карина. Голос был тихим, спокойным, но она узнала его сразу. Обернулась, и увидела Родерика, стоящего чуть в стороне от арки. Он, как всегда, держался прямо, но сейчас в его взгляде читалась нерешительность — и что-то еще, будто он сам не до конца понял, зачем ее окликнул. — Привет, — она чуть улыбнулась, сдержанно, как-то по-осеннему тихо. — Привет, — он подошел ближе. — Я… думал, может, ты уже ушла наверх. Ты так быстро вышла. Карина пожала плечами, опуская взгляд: — Просто устала. Дорога, суматоха, вся эта шумная встреча… чуть тяжеловато. — Да, понимаю, — он кивнул, скрестив руки на груди. — Но ты выглядишь… хорошо. Уверенно. Похоже, лето тебе пошло на пользу. Внутри вдруг что-то кольнуло. Потому что шатенка знала — ее лето он вряд ли бы одобрил. — Было насыщенным, — согласилась она. — Румыния, мама, старые друзья… даже немного путешествовала. Родрик приподнял бровь. — Не одна поехала? — тут же спросил он с неподдельным интересом. Карина чуть замешкалась, но все же ответила. — Нет, не совсем одна. Мама разрешила пригласить… друга. Из школы. Слизеринец внимательно посмотрел на нее, взгляд потемнел. — Уизли? Она кивнула. — Понятно, — сказал он после паузы. — Вы, кажется, давно дружите. Не стоит. Карина нахмурилась. — В смысле? Парень шагнул ближе, глядя прямо в глаза. — Карина, ты ведь знаешь, кто они. Предатели крови. Моя семья, и не только моя, всегда держалась подальше от таких. Смешение, трусость, бедность — все это про них. Мне казалось, ты умнее. Что ты понимаешь, кого стоит держаться, а кого — сторониться. Девушка замерла. Не от обиды — от злости. А еще не могла поверить, что все это говорит он, ведь еще в прошлом году из его уст не вылетало ни слова о превосходстве чистокровных над кем бы то ни было. — Правда? — ее голос дрогнул, но стал тверже с каждой секундой. — А твоя семья — бывшие Пожиратели. Твоего отца знают по спискам Министерства, и ничего, общаешься со мной. Как будто в этом нет ничего странного. Как будто это нормально. Он будто бы остолбенел от ее слов, а она продолжила, уже тише, но без колебаний. — Может, дело не в крови. Не в «предателях» или «чистоте». А в выборе. И мне не хочется быть с теми, кто считает, что можно судить человека по фамилии. Родрик медленно выдохнул. — Я просто не хочу, чтобы ты влипала в неприятности. Эти дружбы до добра не доводят. — А я не хочу, чтобы кто-то решал за меня, с кем мне дружить. Особенно ты. Спокойной ночи, Рик. И она пошла прочь, быстрыми шагами, будто спасаясь. Потому что знала — стоит еще немного остаться, и ее снова затянет туда, где она уже не уверена, хочет ли быть.***
Дни тянулись неприлично медленно, не давая отвлечься от гнетущих мыслей. Карина все чаще ловила себя на том, что догадывается, что произошло с Риком. До лета он был совсем другим, а после поездки к родственникам… …словно подменили. Не сразу, нет. Сначала это были мелочи — какая-то новая отстраненность в голосе, чужая сухость в письмах, которая не объяснялась просто усталостью. Потом — взгляды. Эти долгие, оценивающие, будто он видел не ее, а кого-то, кем она должна быть. А уже в коридоре Хогвартса — слова, от которых внутри что-то треснуло. Карина почти не сомневалась: перемены пришли после того, как он побывал у отцовских родственников. Она слышала о них. Редко, обрывками, в основном от Джорданы, которая один раз назвала их «чересчур гордыми своим родом» и больше к теме не возвращалась. Но теперь все будто становилось на свои места. Он стал говорить как они. Слова, пропитанные убежденностью в превосходстве чистой крови, полные небрежной снисходительности к маглорожденным и «неправильным» семьям. А ведь сам всегда молчал, когда обсуждали подобное. Или уводил разговор в сторону. Тогда она думала — он просто умнее остальных, более человечный. Теперь… теперь ей казалось, что он просто ждал, чтобы определиться, на чьей он стороне. И выбрал. Мысли, как паутина, плелись в голове. Карина пыталась сосредоточиться на учебе, на друзьях, на обычной школьной суете, но все казалось каким-то ненастоящим. Она стала раздражительной, быстро уставала, избегала разговоров. Даже Чарли, с его добродушным юмором и по-детски искренними глазами, не мог полностью выбить из нее это состояние. Она не злилась. Даже не обижалась по-настоящему. Она просто… разочаровалась. В человеке, которому когда-то доверяла. С которым делилась мыслями, пусть и не самыми личными. Который, казалось, знал ее и принимал. А теперь оказался тем, кого она боялась встретить. Но все это не должно было разрушать ее. Не теперь. Не после лета, которое научило ее многому. Не после того, как она снова почувствовала, что значит быть собой, рядом с теми, кто действительно видит тебя. Карина закрыла глаза, глубоко вдохнула. За последние пару лет произошло слишком много всего. Что ж, она переживет и это.***
Карина проклинала тот день, когда — по наивной уверенности в собственных силах и легком, почти романтическом порыве — выбрала углубленную Историю Магии и Руны. Тогда ей казалось, что это правильное решение, что это сделает ее ближе к тем темам, которые действительно волновали. Ей нравилось разбираться в древних символах, расшифровывать забытые заклинания, узнавать истории старинных волшебных родов и артефактов. Но на шестом курсе эта любовь к знаниям обернулась самой настоящей пыткой. Проклятые учебники по Истории весили как полено, а профессор, временно заменивший Бинса, хоть и был живым человеком, оказался еще более требовательным. Каждая лекция — поток дат, имен, трактовок и мнений, а к каждому занятию — список литературы, который можно было читать разве что в параллельной временной петле, потому что обычных суток для этого явно не хватало. Руны же… руны стали чем-то вроде головоломки, которую невозможно решить до конца. Старшие говорили, что изучать их — как влюбиться в кого-то недоступного: чем больше знаешь, тем меньше понимаешь. Иногда Карина часами смотрела в древние надписи, и они будто смеялись над ней — переплетались, меняли значение от контекста и положения, шептали что-то на грани понимания. Каждое утро начиналось с усталости, а каждую ночь девушка засыпала с тетрадью на груди, исписанной до последней строчки. Даже кофе из кухни, добытый с помощью поощрительно подмигивающего домового эльфа, перестал помогать. — Глупая, упрямая, амбициозная ты девчонка… — бормотала себе под нос шатенка, утыкаясь лбом в очередную стопку пергаментов. Но — и в этом был парадокс — бросить все она не могла. Что-то внутри жгло, подталкивало идти дальше, доказывать самой себе, что сможет. Что не зря выбрала. Не зря верит, что это знание пригодится, если не в будущем, то хотя бы для того, чтобы выжить в этом настоящем. Тогда она долго собиралась с духом. Несколько дней — а, может, и недель — носила в голове сценарий разговора, мысленно прокручивала свои доводы, набрасывала речи в тетради между заметками по Рунологии. И вот однажды, собрав всю волю в кулак, отправилась прямо к декану. Коридоры были прохладными и пустыми. Каждый шаг отдавался в стенах гулким эхом, как удар собственного сердца. Когда она постучала в дверь, Снейп не заставил себя ждать, словно знал, что она придет. Его черная мантия шуршала, как тень, взгляд был холоден и проницателен. — Да? — прозвучало вкрадчиво, почти лениво. — Профессор, я хотела поговорить о выборе предметов… — начала она с осторожной вежливостью, но голос все равно дрогнул. Снейп медленно поднял бровь, как будто видел ее насквозь. — О, да? — протянул он, складывая руки. — Вы ведь, если мне не изменяет память, сами уверяли в конце прошлого года, что Углубленная История Магии и Руны — это основа для Вашего дальнейшего профессионального пути. Или я что-то путаю, мисс Уоткинс? Карина замялась. Она чувствовала, как жар поднимается к щекам, но все же попыталась выдавить. — Просто… это оказалось сложнее, чем я думала. — Сложнее? — он посмотрел на нее сверху вниз, с той характерной, почти змеиной иронией, которая могла вогнать в краску любого. — Вы хотите сказать, что предпочитаете отказаться от цели, как только путь стал труден? Или Вы, быть может, передумали становиться тем, кем так уверенно мечтали стать всего несколько месяцев назад? Каждое его слово было остро, как капля зелья, медленно растекающегося по коже. Но главное — оно било точно в цель. Девушка хотела возразить. Хотела сказать, что просто устала, что не справляется, что боится провалиться. Но слова застряли где-то в горле, и вместо этого она лишь молча кивнула. Не в знак согласия, скорее, в знак капитуляции. Снейп не продолжил. Только выдержал паузу, затем отступил в сторону и ровным голосом произнес. — Выбор — это сила, мисс Уоткинс. Но следовать за этим выбором — уже признак характера. Возвращайтесь в класс. Вам еще многое предстоит понять. Карина вышла из его кабинета с лицом пылающим от смущения. Обиды было много — на его холодность, на собственную неуверенность, на то, что не удалось добиться желаемого. Но где-то глубоко внутри, под всей этой бурей, она знала: он прав. И именно это злило ее больше всего.***
Она злилась. Злилась на саму себя. За то, что, делая выбор в пользу более сложных предметов, решила не оставлять себе времени для простых. А теперь вот и страдала — отстала по Трансфигурации и Травологии, порой забывая (или игнорируя) домашние задания, не успевала писать эссе, и каждый раз, приходя на занятия, чувствовала, как этот груз на плечах становится все тяжелее. В голове роились мысли о том, что если бы она взяла что-то попроще, может, все было бы иначе. Но теперь было уже поздно. Каждое утро начиналось с ощущения, что у нее нет времени даже на чашку чая. Сначала лекции и курсы, затем домашка, потом срочные задания, которые она постоянно откладывала на завтра. Время стремительно ускользало, а она все больше тонула в обязательствах. А еще, среди всех этих забот, она все чаще представляла себе, как будто бы легко и свободно, без забот, с радостью завершает свою учебу и покидает стены Хогвартса. Но этого еще было далеко — она только начала шестой курс, а впереди еще седьмой. Всего-то. То, что ей казалось вечностью, и все это время ей нужно было сдерживать собственные нервы и бороться с собой. Карина искренне завидовала Биллу Уизли, который выпустился несколько месяцев назад, не оглядываясь назад. Он уже был вне Хогвартса, живя своей жизнью, свободной от экзаменов и страшных испытаний. А она, несмотря на все свои стремления и желания, все еще оставалась здесь, в этих стенах, с уроками, домашними заданиями и бесконечными переживаниями. В ее мыслях все чаще звучал вопрос: зачем она все это на себя взвалила? Злость на себя не отпускала, превращая каждый день в борьбу с собой. Но Карина не могла позволить себе остановиться, ведь после всего, что она пережила, сдаваться было просто невозможно. А еще она совсем не успевала общаться с Талией. Раньше они почти всегда были рядом — вместе готовились к занятиям, делились секретами, смеялись до слез. Но теперь их дни стали совершенно разными. Они встречались лишь вечером или рано утром, когда не было других обязательств. В остальное время Карина поглощалась своими уроками, а Талия — своими. Учебные курсы по углубленным предметам требовали все больше времени и внимания, и каждая из них была занята подготовкой к будущей профессии. Иногда слизеринка ловила себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз просто сидела с подругой, болтала о пустяках, смеялась или делилась тем, что волнует. Не было времени на такие разговоры. Все было как в бешеном ритме — день, ночь, экзамены, задания. А их с Талией общение сводилось к паре слов перед сном или мимолетным встречам в коридорах, когда, казалось, каждая из них была уставшей до предела. Это было несправедливо. Казалось, будто бы последние два года в Хогвартсе были одновременно вдохновляющими и угнетающими (хотя так ведь не могло быть?). Будто бы сам процесс обучения сосредоточен на чем-то важном и серьезном, но с каждым днем Карина все больше ощущала, как отдаляется от тех, кто был ей близким, и как теряет связь с тем, что раньше казалось само собой разумеющимся.***
В ноябре Карина оказалась в Больничном крыле — не сама, с ней все было хорошо, а вот Чарли загремел туда после очередного матча по квиддичу. Став капитаном команды, он вдруг стал забывать о любых последствиях своих действий, не щадил себя в погоне за победой. И вот теперь сидел в больничной палате с забинтованной рукой и слегка поцарапанным лицом. Это был уже не первый раз, когда он попадал сюда, и Карина, хоть и переживала за него, не могла удержаться от насмешливых комментариев. — А я предупреждала, — поддразнивала она, подходя к его кровати. Чарли, как всегда, хмурился, но, несмотря на это, не мог скрыть легкой улыбки. Кажется, он привык к ее шуткам, но иногда такие слова все равно затягивали в голове, словно невидимая нить, связывающая их. Он, капитан, непоколебимый и сильный, на самом деле, вероятно, все так же нуждался в тех, кто заботился о нем. И Карина, в глубине души, была рада, что смогла быть рядом. Талия стояла у окна, с улыбкой наблюдая за этим обменом репликами. Ее всегда забавляли такие моменты, когда она могла быть свидетелем этого странного взаимодействия между ними — словно между хорошими друзьями, но в то же время оставалась легкая атмосфера неловкости и недосказанности, которые они все так активно старались не замечать. — Удивительно, что с его умениями у них вообще остался капитан, — поддакнула Нотт, исключительно ради приличия сдерживая смех. Чарли только усмехнулся и снова попытался расслабиться, пока медсестра не пришла к нему с новыми бинтами. Карина заметила, как его глаза немного потемнели от усталости и боли, и в этот момент ее насмешки потеряли свою силу. Она действительно волновалась, пусть и старалась скрыть это под игривостью. — Ну, ты же сам выбрал быть героем своей команды, — пошутила она, но теперь в ее тоне появилось что-то мягкое, заботливое. — Надо бы и думать, прежде чем падать с метлы. Талия, не теряя момента, подловила подругу на этом заботливом тоне и не упустила возможности подначить. — Да ладно тебе, Карина, зато теперь Слизерин точно возьмет кубок, — она хихикнула, подглядывая на Уизли. — Ведь гриффиндорская команда без капитана — ничто! Чарли, который до этого момента уже принял все свои травмы как должное, не удержался и с улыбкой посмотрел на Карину, словно ожидая ее реакции. Он, конечно, не был полностью уверен, что это шутка, но не мог не почувствовать, как в его голосе возникла та же игривость, что и в словах Талии. — О, ты так думаешь? — спросил он, подмигивая слизеринкам. — Ну, если мы теперь без капитана, то нам точно не сдобровать. Наверное, буду тренировать команду из больничной палаты. Шатенка закатила глаза и заметила, как его улыбка исчезла, хотя парень и старался выглядеть беззаботно. Он, наверное, не хотел признаться, что хоть это и был юмор, он как-то на самом деле переживал за команду. В какой-то момент его глаза снова стали напряженными, и Карина, понимая это, решила сменить тему. — Ну да ладно, хватит о квиддиче. Лучше расскажи, как твоя рука? Можешь уже перо держать? — она тут же обернулась на подругу, что вовсю хохотала за ее спиной, ловя на себе недовольные взгляды медсестры. — А что такого? У нас, между прочим, в этом году у всех напряженное расписание. — Ага, только твоего чемпиона это мало волнует, — фыркнула Талия. И она была абсолютно права. Чарли каким-то поистине волшебным образом умудрялся совмещать квиддич и учебу. И как умудрялся — из них троих СОВ в прошлом году он сдал лучше всех. — Идем, у нас Зелья следующие. Снейп и так лютует с утра. — Чудесно… — недовольно буркнула шатенка, забрасывая сумку на плечо и мимолетно глядя в сторону товарища. — Поправляйся. И, во имя Мерлина, не попади хоть тут в неприятности.***
Ближе к концу ноября отношения с Родериком Эйвери окончательно рухнули — не с грохотом, не с криками, а так, как рушатся ледяные узоры на стекле от первого прикосновения весны: тихо, неотвратимо и в какой-то мере даже горько. Хотя они толком не разговаривали с того самого дня после распределения, пересекаться приходилось постоянно — слишком часто для людей, между которыми должно было остаться только молчание. В факультетской гостиной Родерик будто не замечал Карину вовсе. Иногда, конечно, взгляд все же случайно цеплялся, но он тут же отводил глаза, сжимал челюсть и делал вид, что разговор с Флинтом требует куда большего внимания. Он говорил громче, чем раньше, уверенным, почти хрипловатым голосом, как будто постоянно доказывал что-то не только другим, но и себе. Иногда его высказывания звучали почти пародийно — особенно когда он насмешливо отпускал колкости в адрес «грязнокровок», будто забывая, что в прошлом году преспокойно сидел с ними за одной партой, ни разу не моргнув. Он словно оброс колючками: держал спину прямее, ходил увереннее, смотрел исподлобья, и даже волосы, которые раньше всегда были растрепаны, теперь были аккуратно зачесаны назад. В нем не осталось и следа того мальчика, с которым Карина когда-то впервые столкнулась в библиотеке. Тогда он, вполне себе дружелюбно, уступил книгу, а потом неуклюже пошутил, что, похоже, у них одинаковый вкус. Этот момент она вспоминала особенно болезненно — потому что сейчас, даже проходя мимо, он словно бы дышал холодом. На углубленных Рунах, которые они, по трагическому совпадению, посещали вместе, он сидел на одной и той же парте, но теперь уже рядом с Роули или Берк, ни разу не обернувшись на Карину. Его ответы стали резкими, даже агрессивными, будто он сражался за каждую точку, за каждую закорючку в древнем тексте, как за щепотку правоты. Преподаватель пару раз делала замечания за неуместную манеру общения, но Родерик лишь кивал и снова зарывался в пергаменты, будто ничего не произошло. Шатенка поначалу пыталась найти хоть что-то знакомое в его поведении — может, взгляд, интонацию, случайную улыбку, — но все чаще ловила себя на мысли, что не узнает его совсем. Будто кто-то надел маску на лицо того, кого она знала. И хуже всего было то, что, кажется, он сам выбрал эту маску. А позже случилось то, что окончательно стерло у девушки даже остатки иллюзий. Однажды вечером, возвращаясь в гостиную с очередного вечера в библиотеке, она задержалась у входа. Просто не захотела заходить внутрь: комната была полна голосов, перешептываний и этого вязкого вечернего гомона, от которого хотелось сбежать обратно в тишину. Она уже собиралась толкнуть дверь, как уловила знакомые голоса. — …Роули был вне себя, — хохотнул один из семикурсников, высокий, светловолосый. — Ты бы видел, как он давил на этого бедолагу, даже без магии страшно стало. А Эйвери просто как с цепи сорвался, в жизни не думал, что у него столько… энтузиазма. — А чего ты хотел? — отозвался второй, с ленивым, насмешливым голосом. — После лета он вообще другой стал. Сказал, мол, пора наводить порядок. Ты не знал? У него теперь семья «за идею». Классика. — Самое смешное, — продолжил первый. — Что им почти удалось. Почти. Если бы не этот урод из Пуффендуя. Староста. Появился не вовремя. А то был бы у нас хороший урок по иерархии. Они оба засмеялись, и у Карины похолодело внутри. Ее не трясло, не захватывало гневом — нет, было ощущение, будто земля ушла из-под ног. Эйвери. Рик. Староста факультета. Тот самый, кто в прошлом году подсовывал ей редкие справочники по рунам, кто учил ее правильно выговаривать древне-нордические символы, кто когда-то упрямо повторял, что «каждый должен сам решать, кем быть». Этот мальчик теперь стоял в темных коридорах Хогвартса и направлял палочку на беззащитного ученика, потому что его кровь — не та. Потому что чья-то бабка с чьей-то стороны родилась маглой. Карина почувствовала, как в груди неприятно стянуло. Не страх, нет, скорее отвращение. Неужели все это было в нем с самого начала? Или… что-то произошло этим летом? Или просто было удобно притворяться другим, пока не пришло «время выбора»? Она вошла в гостиную только тогда, когда эти двое ушли, смеясь и обсуждая что-то о грядущем матче. В тот вечер она никому не сказала ни слова. Только сидела в кресле у камина, уткнувшись в книгу, которую не читала, и медленно, но бесповоротно прощалась с образом мальчика из библиотеки.***
Декабрь начинался сложно. Карина упорно старалась отвлечься от мыслей о Родерике, от того, как он теперь смотрел на нее — как на незнакомку. Она пыталась не замечать, как Слизерин начал меняться. Точнее, как начал показывать свое лицо без прикрас. Да, раньше среди учеников факультета всегда были разговоры о чистоте крови, о «достойных» семьях, но теперь все это приобретало иной оттенок. Тяжелый, недобрый. Взглядов становилось больше, шепот — громче, даже в стенах библиотеки. Что примечательно, именно гриффиндорцы чаще огрызались в ответ, а старосты — напряженнее вглядывались в учеников. И это замечали все. Шатенка делала вид, что ее это не касается. Она и раньше была не самой общительной, особенно среди слизеринских девочек, которым интереснее было обсуждать чьи-то наряды или сплетни с балов. Она спасалась учебой. С головой уходила в учебники, заполняла пергаменты длинными, старательно выверенными строчками, старалась выправить почерк, делала все возможное, чтобы не остаться в тени самой себя. Зелья, которые всегда были ее слабым местом, начали поддаваться. Не то чтобы она стала любимицей профессора Снейпа — нет, но она уже не чувствовала себя на его занятиях безнадежной. Иногда он даже кивал, не одобрительно, но этого хватало, чтобы день переставал казаться таким отвратительным. А еще… ЗОТИ. Сдвоенные занятия с Пуффендуем поначалу раздражали, особенно одна их участница — нескладная, шумная, поразительно непредсказуемая Нимфадора Тонкс. Та вечно что-то роняла, спотыкалась, превращала себе волосы в невообразимые цвета и имела склонность вылезать с советами, когда ее никто не просил. Но Карина с удивлением поняла, что Тонкс не так уж ей неприятна. Раздражала — да. Но не была злобной, или, хуже того, лицемерной. В ней было что-то… живое. Настоящее. Хотя имя свое она, кажется, действительно ненавидела. — Только не «Нимфадора», прошу тебя, Уоткинс, — скривилась та на последнем практическом, когда они каким-то невообразимым образом оказались в паре. — Говори просто «Тонкс». Или «Эй, ты, с синими волосами». Мне так даже приятней. Девушка не улыбнулась, но заметила, что в следующий раз именно так и позвала ее.***
Ближе к концу месяца, когда уставшие от холода и контрольных ученики уже мечтали о каникулах, Карина неожиданно получила письмо. Почерк на конверте показался до боли знакомым, и сердце на мгновение глупо подпрыгнуло. Билл. Она совсем забыла, что писала ему еще в октябре — по поводу одного запутанного вопроса по Истории Магии, на который профессор Бинс так и не дал вразумительного ответа. Письмо оказалось длинным, с приписками на полях, как он любил. Почерк был все такой же неровный, с редкими кляксами от чернил. Билл ответил обстоятельно: прислал список книг, которые, по его словам, в Хогвартсе «по понятным причинам» не рекомендовали, но которые, тем не менее, помогли ему в свое время разобраться в теме. Некоторые названия Карина уже видела в библиотеке, но они были либо под замком, либо с надписью «Только с разрешения преподавателя». В приписке он советовал быть осторожной, если решит искать их — и не потому, что в книгах что-то опасное, а потому что сам факт их чтения в нынешней атмосфере мог вызвать вопросы. Особенно среди слизеринцев. Но больше всего Карину задел другой кусочек письма. Аккуратная строчка, будто написанная после долгих раздумий: «И постарайся держаться подальше от разговоров о крови, происхождении и всей этой мании 'наследия'. Ты умная, сама все понимаешь. Просто будь осторожна. Даже если кто-то из твоих друзей это поощряет.» Она перечитала эту фразу дважды. Билл не обвинял напрямую. Он не знал, конечно, как сейчас в Слизерине. Но в словах его чувствовалось напряжение. И — что особенно больно — осторожность. Словно он не до конца был уверен, не считает ли и она, как теперь считают многие ее однокурсники. Не стала ли частью этого. Карина положила письмо на стол и долго смотрела в окно, за которым медленно шел снег. И почему-то стало так тихо. Слишком тихо.***
Раньше Карина всегда любила Пасху в Хогвартсе — весна, цветы на подоконниках, ожившие гобелены, шоколадные зайцы и чувство какой-то легкости, пусть даже учеба уже придавливала плечи. Но в этом году все ощущалось иначе. Как будто праздник промчался мимо, не оставив ни запаха ванили в коридорах, ни тихого смеха у камина. А еще… Талия. Которая впервые за все годы решила уехать на каникулы домой. Это само по себе казалось странным: обычно она называла семейные праздники «театром лицемерия», а Хогвартс — «единственным местом, где можно дышать». Но Карина не стала задавать вопросов. Может, соскучилась. Может, у родителей что-то произошло. Только вот вернулась Талия другой. Карина сначала списывала это на усталость, на накопившееся напряжение — ведь всем в их году приходилось нелегко, и даже самым стойким порой хотелось сбежать куда подальше. Но чем больше дней проходило с возвращения Нотт, тем явственнее становилось: причина была глубже. Это не просто пасхальные каникулы. Это что-то другое. В ней как будто что-то сломалось, исчезло, будто кто-то задул яркий огонек, который обычно пылал в ее глазах. Улыбка, даже самая легкая, перестала появляться на ее лице. Девушка перестала спорить с профессорами, перестала фыркать на комментарии слизеринских парней, перестала даже закатывать глаза, когда очередной пуффендуец путался в заклинаниях на занятии по ЗОТИ. Просто… затихла. Двигалась медленно, словно через вязкую воду. Даже «доброе утро» от нее стало редкостью, и Карина чувствовала, как молчание между ними обретает вес, заполняет пространство, заставляет воздух дрожать от неудобства. — Талия… — как-то вечером она все же не выдержала. Комната была пустая, только свет от камина лениво играл на стенах. — Ты точно в порядке? Слизеринка не ответила. Даже не повернула голову. Только едва заметно сжала губы и медленно опустила взгляд. И в ту секунду Карина почувствовала: задавать вопросы бесполезно. Или… опасно? С той ночи она перестала настаивать. Только следила — внимательно, со сдержанным беспокойством. Талия стала сторониться некоторых слизеринцев, особенно старших. Особенно Роули. И особенно Родерика. Раньше она бросала им язвительные реплики, словно играя, зная, что те не рискнут ответить слишком резко. Теперь же обходила их стороной, будто опасалась столкнуться взглядом, а еще словно сжималась внутри каждый раз, когда вообще их встречала. Это было страшно. Страшно видеть, как подруга вдруг начинает бояться. Страшно — не понимать, что именно случилось. Карина пыталась не давить. Просто быть рядом. Просто ждать. Но в глубине души уже знала — случилось что-то серьезное. И все происходящее в школе, эти странные взгляды, шепотки, накаляющееся напряжение между факультетами — все это больше не казалось просто «учебным стрессом». Школа менялась. Люди менялись. И, Мерлин, как же ей все это не нравилось…***
Во всей этой суете Карина меньше всего ожидала, что межфакультетские разборки когда-либо дойдут до нее. Да, она была слизеринкой. Да, не лезла в дружбу с учениками других факультетов, предпочитая держать дистанцию. Да, вела себя сдержанно и даже, возможно, немного холодно. Но она никогда — ни разу — не позволяла себе насмешек, оскорблений или язвительных выпадов. Это было не в ее правилах. Она уважала личные границы. Уважала других, даже если не разделяла их взглядов. У нее были друзья в Когтевране, сдержанные приветствия с Пуффендуем, и, конечно, отдельная история с некоторыми гриффиндорцами. Но в этом году… этого казалось недостаточно. К концу апреля атмосфера в школе была натянутой, как струна. То тут, то там вспыхивали конфликты — словесные, а иногда и почти физические. Слизерин все чаще становился мишенью. Или, наоборот, стрелком. А Карина все чаще ловила на себе косые взгляды в коридоре. Как будто ее собственные черты — аккуратная прическа, выправка, зелено-серебряный герб на мантии — теперь были причиной сомнений. Или даже ненависти. — Ты ведь тоже из них, да? — однажды бросила ей ученица из Пуффендуя, проходя мимо. Губы были плотно сжаты, глаза — полны подозрения. Карина не успела даже среагировать, чтобы что-то ответить, как та уже скрылась за поворотом. Именно это было самым изматывающим — непонимание, кто на чьей стороне, и нужно ли вообще выбирать сторону. Она не хотела воевать. Не хотела играть в чьи-то идеологии. Ей хватало учебы, усталости и молчаливой Талии. Но, кажется, школа уже выбрала за нее. Она поняла это, когда однажды вечером, уже после дополнительной практики по Зельям, к ней подошли несколько учеников из старших курсов. Двое с Гриффиндора, один с Пуффендуя и, к удивлению, девочка с Когтеврана, чье лицо Карина смутно узнавала только по урокам. Они переглянулись между собой, будто подбадривая друг друга, а потом один из гриффиндорцев — высокий, с короткими темными волосами и странной усмешкой — встал у нее на пути. — Ну что, Уоткинс, приятно быть на стороне тех, кто запугивает маглорожденных? Или ты просто молчишь, пока твои дружки это делают? Карина опешила. Она не боялась — не в привычном смысле, но слова застряли где-то в горле. Она ведь действительно не делала ничего такого. Но объяснять это кому-то сейчас было просто бессмысленно. — Я ничего подобного не поддерживаю, — спокойно начала она. — Конечно, — вмешалась та самая девочка, скрестив руки на груди. — А то, что ты молчишь, когда твоих видят в темных коридорах с поднятыми палочками — это случайность? Шатенка не ответила. Просто понимала: что бы она сейчас ни сказала, это не имело бы веса. И даже не из-за слов, а из-за тона, из-за того, как они стояли, окружив ее полукольцом, будто уже вынесли приговор. — Я не участвовала ни в чем подобном, — повторила она. — И не собираюсь. На этом все могло бы закончиться. В их взглядах читалась решимость, но не было настоящей злобы — пока не вмешались другие. — Эй, — раздался голос сзади. Глухой, уверенный. — Ты слов не понимаешь? Отвали. Появившийся из-за угла Брукс Олдэн, угрюмый шестикурсник-слизеринец, за которым тянулась слава «того самого парня с темными делами», встал рядом с Кариной. За ним — еще двое с их факультета. — Или вам иначе объяснить? Темноволосый парень хмыкнул. — Гляди-ка, вся темная братия в сборе. — А ты хочешь проверить, насколько темная? — тихо, но отчетливо произнес Брукс, доставая палочку. Мгновение было натянутое, как предгрозовое небо. Все ждали, кто первый дернется. Но никто не дернулся. Парни что-то пробормотали, недобро глянув в сторону «злодеев», и ушли, натолкнувшись плечами на слизеринцев. Девочка с Когтеврана задержалась на полсекунды дольше, посмотрела на Карину с каким-то непонятным выражением в глазах, а потом тоже скрылась в темноте коридора. — Все нормально? — Брукс уже обращался к ней. Карина кивнула. — Спасибо. — Могла бы и сказать что-нибудь поувереннее, — буркнул он, будто бы недовольный тем, что пришлось встревать в чьи-то разборки. — Хотя, эти слов не понимают, — и развернулся, даже не дождавшись ответа. А Карина осталась стоять посреди коридора, чувствуя, как внутри все похолодело. Она же ничего не сделала. Ни тогда. Ни сейчас. Но в их глазах уже давно все было решено. Слизеринка. Молчит. Значит, согласна. А теперь еще и заступаются за нее те, за кем закрепилась не самая лучшая слава. Тем вечером девушка шла в сторону подземелий, думая только об одном: возможно, теперь у нее вообще не осталось «своих».
