Панацея

      1990              Лето после шестого курса Карина Уоткинс провела в тишине и учебе. Она почти не выходила из своей комнаты, заваленной книгами, свитками с заметками и стопками повторных конспектов. Ей больше не хотелось ни разговоров, ни объяснений, ни даже писем — за исключением, может, редких ответов Чарли, когда уж совсем совесть начинала грызть. Она знала: впереди седьмой курс, а значит — экзамены, определяющие ее будущее. И если где-то глубоко в душе все еще теплился огонек сомнений или боли из-за разрушенных дружб, несправедливости или чужих решений, то она научилась тушить его усилием воли, как гасит пламя под заклинанием «Агуаменти».              Учебники по Рунам, Истории, ЗОТИ и Зельям были разложены в строгом порядке, каждый день расписан по минутам: утром — теория, днем — практика и заклинания, вечером — повторение и эссе. Мать смотрела на нее с осторожной гордостью, временами вздыхала с укором, мол, девочке бы отдохнуть, а не так над собой издеваться, но Карина лишь кротко кивала и снова погружалась в тексты.              Ее волшебная палочка почти не покидала руки. Она упражнялась в безмолвных заклинаниях, оттачивала движения, запоминала наизусть каждое возможное применение зелья, каждую древнюю руну и ее значение в разных контекстах. Ей нужно было быть лучшей. Не для всех — для себя. Потому что только через это — знание, контроль, силу — она могла выстроить свою собственную линию обороны от мира, в котором так легко быть непонятым.              Каникулы тянулись медленно, без событий и встреч. Ни поездок, ни визитов. Только книги, тишина, и редкие прогулки под вечер, когда все вокруг замолкало и не надо было держать лицо, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. Именно поэтому, когда во время одной из таких прогулок ее окликнул до боли знакомый голос — грубоватый, с тем особым тоном, в котором слышались и усталость, и притворное сожаление, — Карина не остановилась. Не обернулась. Ни на секунду. Лишь сжала губы, будто удерживая крик или проклятие, и зашагала быстрее. Увереннее. Пятками вбивая в гравий дорожки свою решимость: она не хочет слышать, не хочет говорить. Не хочет даже смотреть на него.              — Карина! — прозвучало громче, с оттенком раздражения, почти требовательно.              Девушка сделала вид, что не слышит. Воздух стал тяжелее, будто тучи над головой сгустились за пару секунд, но это было внутри нее, не снаружи. Она продолжала идти. Быстро, почти на бегу, пока тропинка не свернула в сад, за старую живую изгородь, где ее уже не видно с крыльца дома.              Он не пошел следом. Или не решился. Или, как обычно, подумал, что проще проигнорировать сопротивление, чем понять его причину.              Карина остановилась только у деревянной скамейки под увитым диким виноградом навесом, там, где дед раньше любил читать по вечерам. Сердце стучало слишком громко, дыхание было резким, будто она не просто шла — убегала. Наверное, так и было.              Шатенка присела, провела ладонью по щеке, осознав, что все же вспотела от напряжения, а не от жары.              «Почему он здесь?» впервые за все время позволила себе этот вопрос.              Она не спрашивала мать, не уточняла. Просто молчаливо надеялась, что отец окончательно исчез. Что тот декабрьский вечер, когда она сбежала от него, хлопнув дверью, стал финальной точкой. И теперь — спустя почти полтора года — он вдруг возвращается?              С какой целью?              С какими словами?              С какой наглостью?!              Карина не знала. И не хотела знать. Она встала и медленно пошла обратно к дому, уже в полной темноте, решив про себя: завтра утром встанет еще раньше. И пойдет гулять в другую сторону.              

***

             За все лето она написала Талии лишь однажды. Простое письмо — без претензий, без давления, почти с извинением между строк. Но сова вернулась к ней через три дня, с письмом все еще запечатанным, не раскрытым. Без ответа. Это был первый звоночек.              Потом был «Ежедневный Пророк». Карина, уткнувшись в утренний выпуск, почти машинально пролистывала статьи и наткнулась на заметку. Пожар в магловском районе. Исчезновение ребенка. «Техническая неисправность» на станции метро, во время которой пассажиры чувствовали резкий холод и не могли двигаться. Все слишком странно. Слишком знакомо. Магия, скрытая в завуалированных словах. Это был второй звоночек.              А потом… потом было приглашение.              Письмо она обнаружила случайно, утром, когда вернулась с пробежки, пытаясь хоть как-то привести мысли в порядок. Совсем не ждала никаких вестей. Почта давно приходила редко, и та, что все же прорывалась сквозь молчание лета, чаще была учебной или от библиотек.              Этот конверт был другим.              Толстый, плотный, с золотистой каймой и гербом семьи Эйвери в верхнем углу. Почерк был до боли знакомым — чуть угловатый, с легким наклоном вправо, аккуратный и слишком четкий, как у человека, привыкшего, чтобы его слова не переспрашивали и не оспаривали. Родерик.              Карина перечитывала текст снова и снова, словно от этого слова перестанут скакать перед глазами. Аккуратный пергамент, изящный почерк, будто все это было не просто реальностью, а тонкой, циничной насмешкой.              «Вы приглашены на торжественную церемонию бракосочетания Родерика Т. Эйвери и Уиллоу А. Грэй»              Карина застыла. Молча перечитала еще раз. Потом снова. А после сжала письмо, настолько сильно, что пергамент начал мяться в пальцах. Это было последнее, чего она ожидала. И в то же время, все слишком хорошо складывалось, чтобы быть просто сюрпризом.              Уиллоу Грэй… та самая Уиллоу с Когтеврана. Та, что с третьего курса ходила за ручку с Джаспером из Пуффендуя. Та, что однажды, утирая слезы, рассказывала девчонкам на лестничной площадке, как они собираются сбежать после школы. Домик у моря, крошечная лавка с амулетами ручной работы, любовь до гроба — все это вдруг исчезло. Они ведь собирались пожениться. Все знали. Уиллоу сияла, когда говорила о том парне. А теперь она выходит замуж за Родерика Эйвери?              Просто так?              Нет.              Не бывает «просто так».              Шатенка медленно села на край кровати, письмо в руках будто стало тяжелее. Внутри клокотала смесь недоверия, злости и чего-то почти похожего на страх.              Она не ревновала. Не любила Эйвери уже давно. После той ссоры в начале шестого курса что-то надломилось и, как оказалось, окончательно. Но все же это казалось… чужеродно неправильным. Мерзким.              Это не было просто браком. Это было заявлением. Как клеймо. Как вызов.              Почему он вообще прислал ей это приглашение? Что им двигало? Желание позлить? Продемонстрировать победу? Или, что хуже всего, он действительно считал это вежливостью?              Что за абсурд…              Карина резко встала, подошла к окну. Улицы были залиты мягким золотом заката, а во дворе гуляли дети из соседних домов. На секунду все это казалось слишком мирным, чтобы быть реальным.              Она не могла знать, почему Уиллоу выбрала именно его. Или выбрала ли вообще. Не могла знать, почему письмо пришло именно к ней. Но знала точно: все это не случайность. Может, это был намек. Может, предупреждение. Может — приглашение в ту самую игру, где уже не осталось ни правил, ни морали. Только маски, власть и фамилии.              Карина медленно, аккуратно, почти торжественно сложила письмо обратно. Потом зажгла свечу и, не отводя глаз, поднесла край пергамента к огню.              Пусть это будет ее ответом.              

***

             День рождения в августе прошел почти незаметно, тихо, как и просила. Карина заранее сказала маме, что не хочет никаких гостей, никакого торта с десятком свечей, никаких поздравительных открыток, звучащих неискренне. Она не злилась и не грустила — просто ощущала, что праздник сейчас был бы чем-то неуместным, лишним.              Они поужинали вдвоем. Джордана, как всегда, постаралась — на столе были ее фирменные ньокки в сливочном соусе, карамелизированная морковь и чай с лепестками роз. Подарок — аккуратно завернутый, с серебристой лентой — Карина распаковала молча, лишь коротко улыбнувшись: внутри оказался браслет с мелким, почти невесомым кулоном в виде пера. «Чтобы ты не забывала писать, даже если не хочется», — сказала мать, и Карина кивнула. Внутри что-то защемило.              После ужина она поднялась в свою комнату, положила браслет в шкатулку на полке и снова села за стол, заставленный книгами и пергаментами. Летние задания, которые раньше казались раздражающей обязанностью, теперь были ее убежищем. За каждой строчкой текста, за каждой датой, формулой и теорией пряталась от мыслей, от воспоминаний, от тревоги, которой с каждым днем становилось только больше.              Пусть это и был ее день рождения, но в этот вечер Карина чувствовала себя не на год старше, а на год тише.              

***

             Сначала Карине показалось, что ей это снится. Сон был слишком реалистичным, чтобы быть сном — легкий стук в стекло, как будто кто-то изо всех сил пытался привлечь внимание, но не настолько, чтобы разбудить весь дом. Она приподнялась на локтях, посмотрела на часы — половина первого — и, нахмурившись, подошла к окну.              Снаружи, в лунном свете, стояли трое: Мариус, Лаура и… ее глаза расширились от удивления — Надя. Та самая Надя, с которой они не виделись уже столько лет, и которая сейчас стояла во дворе, закутанная в толстовку, с дурацкой, очень характерной улыбкой на лице.              Девушка распахнула окно.              — Вы что, с ума сошли? — прошептала она, но голос все равно дрогнул.              — Это наш способ сказать «с днем рождения», — подмигнула Лаура. — Но, типа, ненавязчиво.              — Ага, именно так, — подтвердил Мариус, подбрасывая в руке еще один камешек. — Без песен, без плакатов и торта. Только тихий ночной рейд и короткая прогулка.              — А я вот приехала, — добавила Надя, будто это не было чем-то совершенно неожиданным. — Решила, что лучшего повода, чем твой день рождения, не найти.              Шатенка закатила глаза, но губы предательски дрогнули в попытке улыбнуться. Она почти забыла, каково это — быть окруженной настоящими, живыми друзьями. Теми, кто не требовал ничего взамен, не задавал неудобных вопросов, а просто приходил в ночь, кидая камешки в окно.              — Дайте мне пять минут, — она закрыла окно и уже на ходу натягивала толстовку поверх пижамы.              Девушка быстро спустилась вниз, даже не удосужившись перекинуться с мамой парой слов — Джордана и так все поймет. Вылетела из дома, будто бы кто-то гнал ее или, наоборот, звал обратно к жизни. И вот они, четверо, снова вместе, как когда-то. Только теперь не во дворе дома, не с замызганными коленками и криками на весь квартал, а на темных улицах августовского Бухареста, где было удивительно тепло, и асфальт еще хранил солнечное тепло дня.              — …и представляете, — Мариус оживленно размахивал руками. — Этот уэльский зеленый как дал хвостом! Я думал, инструктор погиб, честно. А тот просто отряхнулся, как будто ему не хребет чуть не сломали!              Карина хихикнула, зарыв руки в карманы. Его рассказы о драконах были такими живыми, такими настоящими, что она на мгновение почти услышала в голосе Чарли — тот же азарт, тот же блеск в глазах. Ее сердце немного сжалось, но она тут же постаралась отогнать это ощущение. Сегодня был не тот вечер.              — А у меня в кофейне катастрофа века, — проворчала Лаура, закатывая глаза. — Приходит один и тот же тип. Каждый. Божий. День. Заказывает кофе и обязательно его разливает! То на стол, то на пол, то, мать его, на себя!              — Может, он так внимание привлекает? — невинно похлопав ресничками, спросила подруга.              — Надя, если это его способ флиртовать, я официально возвращаюсь к девушкам.              Карина рассмеялась, и смех вышел неожиданно легким. Настоящим.              — А у тебя как там, в Штатах? — спросила она у Нади, когда шум от лауриного негодования слегка поутих.              — Все как в кино. Только реальность кусается. Учеба, вечные переезды, жарко, потом холодно, потом снова жарко. Люди странные, но интересные. Я скучала по этому, — она сделала широкий жест, включая в него их всех, улицу, ночь. — Да и по вам.              Карина молча кивнула. Она тоже скучала. По себе, по этим прогулкам, по ощущениям, что мир не всегда враждебен. Даже если все шло не так, даже если внутри у нее все кричало от усталости и одиночества — этот момент был словно глоток воздуха. И она позволила себе его вдохнуть.              

***

             Возвращение в Хогвартс на седьмой курс было странным. Не волнующим, не ожидаемым, не даже ностальгическим — именно странным. Карина Уоткинс смотрела в окно поезда, отслеживая уже знакомые изгибы пейзажа, пока остальные студенты вовсю болтали, смеялись, кто-то уже переодевался в мантию, обсуждали лето. Ее не касалось ничто из этого.              С чемоданом в одной руке и клеткой с совой в другой, она привычно ступила на перрон. В этом году без удивления, без того порыва в груди, который когда-то означал: «я дома». Теперь это было просто место. Последний рубеж перед взрослой жизнью. В голове крутились только мысли об экзаменах, о будущем, о том, сколько еще нужно выучить. Хогвартс казался привычной клеткой, не более.              В Большом Зале вновь царило оживление — первокурсники с огромными глазами, старосты с натянутыми улыбками, преподаватели за длинным столом. Карина заняла свое место среди слизеринцев, не особо вникая в речи, шепоты и даже распределение. Все казалось как-то неважным.              — Уоткинс, ты как будто в двух шагах от того, чтобы сдать экзамены прямо сейчас и исчезнуть, — с усмешкой бросила Роксана, появившаяся рядом неожиданно тихо.              Карина чуть улыбнулась. Не совсем искренне, но знать Берк об этом было не обязательно.              — Не так уж ты и не права.              — Ну что ж, тогда добро пожаловать на последний круг ада, — слизеринка кивнула в сторону преподавательского стола. — Ставлю галлеон, Макгонагалл уже готовит нам очередные сюрпризы.              — Я ставлю, что Снейп перетянет покрывало «учителя года».              — Готова спорить, что на эту номинацию он даже не заявлен.              Они обе хмыкнули, как раньше. И хотя Карина все еще чувствовала себя отстраненной, чужой, не до конца «здесь», в этот момент — среди знакомых голосов, в свете парящих свечей и под небом зачарованного потолка — было ощущение, что, может быть, этот последний год можно будет пережить. Хоть как-то.              

***

             После пира Карина спускалась по лестнице в подземелья, крепко сжимая перила, будто в них можно было найти опору. Сердце билось быстрее, чем хотелось бы. Она убеждала себя, что это просто волнение от начала нового учебного года, от последнего курса… но знала, все дело в другом.              Она боялась встречи. Не с кем-то из преподавателей. Не с Эйвери, чье имя больше не отзывалось болью, а лишь неприятным осадком. Она боялась увидеть Талию.              За все лето — ни письма, ни совы, ни короткой записки. Их последняя связь оборвалась вместе с тем письмом, что Карина так и не смогла передать — вернулось нераскрытым, холодным, как гвоздь в крышку чего-то важного. Она надеялась, что все наладится с возвращением в Хогвартс. Но теперь, спускаясь по ступеням, начинала сомневаться.              Когда она толкнула дверь в спальню, в полутьме, озаренной лишь тусклым светом волшебных ламп, ее взгляд сразу нашел Талию.              Та сидела на своей кровати, скрестив ноги и уставившись в одну точку. Не читала, не разбирала чемодан, даже не смотрела в сторону Карины. На ней была старая, слегка потертая домашняя мантия, волосы убраны в небрежный узел. И лицо — не то. Тени под глазами, сжатые губы. Та самая бойкая Талия, что когда-то с разбегу могла выдать колкость даже профессору, куда-то исчезла. Осталась тень.              Карина застыла в дверях. Хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов. Все, что крутилась в голове, было слишком глупым, слишком поздним.              — Ты не пришла на пир, — наконец выдавила она. Голос чуть дрогнул, но прозвучал спокойно.              Нотт подняла глаза, коротко, отрывисто.              — Не хотелось.              — Я… скучала, — сказала Карина тихо.              Ответа не было. Но Талия слегка дернулась, будто эти слова задели что-то внутри. Она отвернулась, посмотрела в окно, затем снова на подругу.              — Я… тоже, — сказала она с трудом, едва слышно. — Просто… было много всего.              — Я знаю. Или… догадываюсь, — шатенка подошла ближе, села на край своей кровати напротив. — Не спрашиваю. Не сейчас. Только… не отдаляйся, ладно? Мне этого хватило за лето.              Талия выдохнула, медленно, как будто сбрасывала с себя груз. И, впервые за долгое время, чуть улыбнулась — слабо, почти неуловимо, но все же по-настоящему.              — Тогда не отдаляйся и ты, Уоткинс.              И это было начало. Нерешительное, хрупкое. Но все-таки начало.              

***

             Учеба ударила по ним неожиданно и безжалостно, как взрывное зелье с просроченной стабилизацией. Едва успели распаковать чемоданы и пройтись по коридорам, как Хогвартс взял их в железные объятия расписания, заданий, практик и бессонных ночей.              Роксана, как обычно, оказалась права: Макгонагалл действительно припрятала козырь, чтобы с первого же дня показать, кто в замке главный. Домашних заданий было столько, что Карина подумывала писать матери и просить еще одну сову, чтобы та носила только ее учебные планы.              Снейп снимал баллы без тени колебаний, стоило только кому-то замешкаться с ответом или неправильно нарезать ингредиент. Его голос эхом разносился по подземельям, и каждое «Минус десять баллов Когтеврану» звучало особенно издевательски, как будто профессор искренне наслаждался тем, что мучает несчастных студентов.              Новый преподаватель Защиты от Темных Искусств оказался личностью, мягко говоря, харизматичной, но со странным уклоном в военную дисциплину. Его имя Карина все еще путала (кажется, то ли Барлоу, то ли Баррингтон?), но запомнила одно: он не терпел ни отговорок, ни промедлений. «Если вы не можете обезвредить противника за пять секунд, вы уже проиграли!» — грозно гремел он на каждом уроке, будто бы речь шла не о школьной практике, а о настоящем бою.              На этом фоне только Флитвик казался лучиком света, словно он понимал, насколько тяжело приходится выпускникам, и всеми силами старался хотя бы на своих уроках дать передышку. Он поощрял творчество, хвалил даже за небольшие успехи, и иногда на его уроках Карина вспоминала, что учеба вообще-то может быть в радость.              Но, увы, таких моментов становилось все меньше. Уроки, задания, практики, эссе, переводы с рун, расчеты для зелий — все это безжалостно наседало, вытесняя личную жизнь, разговоры и редкие улыбки. Седьмой курс оказался не просто сложным — он оказался настоящим испытанием.              И тут она вспомнила о писательстве.              Совершенно внезапно, как вспышка света в тусклой, вымотанной вечеринке мозга, где мысли давно перестали танцевать и просто падали лицом в подушки. Мозг требовал разрядки, требовал чего-то, что не начиналось со слов «напишите эссе» или «раскройте принципы действия антидота третьей ступени». И писательство — ее старое, тихое пристанище — отозвалось почти рефлекторно.              Она не пользовалась тем самым прытко пишущим пером. Нет, она уничтожила его еще летом после пятого курса, как раз в ту ночь, когда окончательно решила, что не хочет, чтобы кто-то или что-то диктовало ей, как жить и кем быть. Сожгла в камине, наблюдая, как перо тлеет, вспоминая все, что с ним связано — от восторга первых строчек до ощущения, что оно вырывает у нее голос.              Теперь писала вручную. Медленно, выверяя каждое слово. И в этом было нечто… освобождающее. Девушка с удивлением обнаружила, что ее мозг еще помнит как распутывать клубки чувств, превращая их в образы, в диалоги, в истории. Даже если теперь это причиняло боль.              Потому что каждый новый абзац был напоминанием: она изменилась. Ее жизнь стала другой. Но в этом было что-то честное. И, наверное, именно этого ей и не хватало — честности с самой собой.              Вечерами, когда Талия спала или делала вид, что читает, Карина доставала старую, потрепанную тетрадь — ту самую, в которой записывала идеи еще в третьем курсе. На некоторых страницах чернила выцвели, кое-где остались следы слез — глупо, по-детски, но так по-настоящему. А между новыми строками иногда проступали прошлые мечты. И она позволяла себе окунаться в них. Ненадолго, осторожно.              Пусть писательство теперь не было ее отдушиной в прежнем смысле, но оно все еще было ее. Словно теплый шарф, который давно перестал греть, но ты все равно хранишь его, потому что он пахнет домом.              

***

             Сдвоенное занятие с Когтевраном по Истории Магии на седьмом курсе было настоящим испытанием. Не только для концентрации, но и для способности не уснуть с открытыми глазами.              Профессор Бинс, как всегда, влетел сквозь стену за несколько секунд до начала занятия, не заметив, что студенты даже не начали рассаживаться. Его голос, монотонный и бесцветный, казалось, просачивался в каждый уголок аудитории, обволакивая пространство вязким, густым туманом усталости.              — В тысяча триста семьдесят втором году произошел второй магический конгресс в Эльсиноре, где обсуждались последствия применения оборотного зелья в вопросах международной дипломатии, — протянул он, зависнув в воздухе. — Хотя, как вы помните из предыдущей лекции, первый конгресс закончился весьма неоднозначно…              Карина сидела ближе к окну, старательно пытаясь смотреть на доску, но взгляд снова и снова ускользал к деревьям за окном — ветви раскачивались под легким ветром, вороны дрались за кусок хлеба, а облака лениво плыли мимо башен Хогвартса. Все было куда интереснее, чем лекция Бинса.              Рядом кто-то тихо вздохнул — кажется, это была Кэсси из Когтеврана. Она безуспешно пыталась вести конспект, но каждый третий абзац превращался в волнистую линию, словно ее перо начинало засыпать вместе с ней.              Через пару рядов Майкл с их факультета (он вечно что-то жевал на уроках, откуда только доставал еду?) угрюмо смотрел в книгу, в которой под строками лекции, едва заметно, был прятан выпуск «Пророка». Кто-то из Когтеврана дерзко записывал лекцию самопишущим пером, что раздражающе скрипело, нарушая тишину. И, пожалуй, это было самым громким звуком на всем уроке, не считая Бинса, разумеется.              Когда лекция перешла к политике гоблинов в XIV веке, Карина окончательно потеряла нить рассказа. Ее перо зависло над страницей, а пальцы начали машинально рисовать петли, звездочки и угрюмые рожицы по полям. И все бы ничего — ну подумаешь, скучно, — но это была одна из тех лекций, где профессор Бинс неожиданно устраивал проверку знаний. Он в какой-то момент произнес:              — Мисс Уоткинс, как Вы считаете, почему магическое сообщество не вмешалось в конфликт при Лонгбридже?              Карина не вздрогнула. Лишь на миг моргнула, как будто выходя из полудремы, и сразу же спокойно ответила, глядя прямо перед собой:              — Из-за Устава, принятого на Международной Конвенции в 1325 году, сэр. Он прямо запрещал вмешательство волшебников в конфликты маглов при отсутствии прямой угрозы для волшебного сообщества. Конфликт при Лонгбридже был официально признан внутренним делом магловской знати.              В классе повисла короткая тишина. Даже скрип самопишущего пера на заднем ряду прекратился. Бинс, не выказывая ни малейшего удивления, кивнул.              — Именно так. Очень хорошо, пять баллов Слизерину.              Карина вернулась к своим записям, и уголок ее губ едва заметно дернулся вверх. Хоть что-то, наконец, пошло как надо.              

***

             Близился конец осени, и школа казалась выдохшейся. Погода за окном стала суровее, дожди с ветром уже добирались даже до верхних этажей замка, а студенты окончательно погрузились в рутины и стрессы. Карина вышла на короткую прогулку по коридорам, стараясь проветрить голову от бесконечных формул, дат и схем. Воздух внутри здания был спертым, пахло старым пергаментом, мокрыми плащами и — неизменно — едой из кухни.              Шагая мимо витражей, она услышала сначала странный глухой хлопок, затем — сдавленное хихиканье и, наконец, яростное, прорывающееся через коридор ругательство:              — ПОГАНЫЕ МАЛЬЧИШКИ! Я ВАС ЗАКРОЮ В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ НА МЕСЯЦ!              Карина замерла и обернулась ровно в тот момент, когда по дальнему концу коридора со стороны лестницы стремительно пронеслись два рыжих урагана — близнецы Уизли. Их мантии развевались, а лица сияли от неприкрытого восторга. Один из них, кажется, Фред (но она не была уверена), сжимал в руке банку, из которой хлестала сиренево-оранжевая слизь, оставляя за ними скользкую, пузырящуюся дорожку. Его близнец, захлебываясь от смеха, едва не врезался в доспехи.              — Я же говорил, лаванда работает круче мяты! Теперь у Филча и кошка будет ездить по полу!              — А я говорил, добавим гремучий порошок — будет весело! — ответил второй, отпрыгивая в сторону, когда сзади раздался визг.              Филч, как ошпаренный, метался за ними, рука тянулась к волшебной веревке, которую он, судя по всему, пытался набросить, как лассо. Лицо его пылало, седые волосы торчали в разные стороны, а сапоги с громким «шлеп» скользнули по слизистой поверхности. Завхоз рухнул, выругался и чуть не утащил за собой скверно мяукающую миссис Норрис, которая бежала рядом, зыркнув в сторону Карины с откровенным осуждением.              Слизеринка отшатнулась к окну, прижалась плечом к холодному камню и с трудом удержалась от смеха. Сердце застучало чуть быстрее — не от страха, нет, от того, как это было по-настоящему живо. Отвыкла, наверное, за все эти месяцы от настоящей школьной безбашенности.              Близнецы уже нырнули в боковой проход, где обычно прятались первокурсники, если прогуливали занятия. Их смех все еще отдавался эхом. Филч, кряхтя, поднялся, отплевываясь и обещая страшные кары, включая «запрет на сладкое до конца жизни» и «сушеных тритонов в каше на завтрак». Он пробежал мимо Карины, даже не заметив ее — кажется, был слишком занят проклятиями.              — Сумасшедшие, — пробормотала шатенка себе под нос и усмехнулась.              — Я так рад, что выпускаюсь в этом году, — произнес кто-то у нее за спиной с усталым облегчением, будто только что выдохнул целую неделю напряжения. Голос был слишком знакомым, чтобы она могла спутать его с чьим-то еще.              Карина обернулась. Чарли стоял чуть в стороне, облокотившись о стену, руки в карманах, волосы взъерошены, а взгляд — все в том же направлении: на хаос, что развернулся в коридоре, где Филч, запыхавшийся и злой, безуспешно пытался докричаться до близнецов Уизли. Те уже унеслись куда-то вверх по лестнице, продолжая хохотать так громко, что перекрывали звуки шагов и возмущенные крики портретов.              — Знаешь, у тебя на лице написано, что ты узнал почерк своих братьев за километр.              Чарли хмыкнул, не сводя взгляда с происходящего.              — Я знал, что они что-то выкинут. В прошлом году на третий день уже перевернули кухню, так были рады поступлению на Гриффиндор. Так что можно сказать, прогресс.              Между ними повисло короткое молчание. Не неловкое, скорее, спокойное. С того самого лета, когда они виделись в Бухаресте, все было… неопределенно. Они не ссорились, нет. Но время, расстояние, жизнь, учеба — все встало между ними без объяснений. А сейчас — вот он. Просто рядом.              — Но вообще-то, опыт показывает, что лучше уйти подальше, пока Филч не начал подозревать, что мы — их сообщники, — неловко почесывая макушку, признался рыжеволосый, оглядываясь по сторонам.              — Только если ты перестанешь оправдываться за братьев, — усмехнулась Карина.              — Никогда, — с улыбкой сказал Чарли. — Они моя карма. Не знаю, правда, что такого ужасного я сотворил в прошлой жизни, чтобы получить такой подарок судьбы…              И они пошли вдоль коридора, вдвоем, среди теней, отблесков факелов и ускользающего ощущения подростковой неуязвимости, которой оставалось жить всего-то один последний год.              

***

             — У меня в следующем году кузен поступает в Хогвартс, — вдруг заявила Нотт, уставившись в потолок.       Карина повернулась к ней на соседней кровати, поправляя плед. В комнате было тихо, только слабый ветер за окнами, да потрескивание поленьев в камине.              — Тео? — уточнила она, припомнив имя, мелькавшее пару раз в разговорах.              — Ага, Тео. Дядя, как всегда, гадает на луковой шелухе, — фыркнула Талия. — Уже всем уши прожужжал, что «наш мальчик непременно попадет в Слизерин, как и все в роду».              Карина усмехнулась.              — И как сам Тео?              — Плевать ему, — рассмеялась девушка, перекатываясь на бок. — Говорит, лишь бы компания была нормальная и чтобы не заставляли есть морскую капусту. У него какие-то свои приоритеты.              — Звучит как очень взрослый подход, — улыбнулась шатенка. — Зато везде приживется. Ну, если только не попадет к Грифам. Вот криков-то будет…              — Даже не шути о таком, — Талия рассмеялась и приложила руку ко лбу. — Знаешь, я ему пыталась рассказывать, как тут все устроено, а Тео только качает головой и говорит: «Ты там семь лет прожила и до сих пор стрессуешь, а я уже знаю, что все будет оу-кей», — она закатила глаза, пародируя манеру речи кузена.              — Наглый.              — Безбожно, — подтвердила слизеринка, все еще посмеиваясь. — Но, честно говоря… немного завидую. Хотелось бы и мне иногда вот так — без страха, без ожиданий. Просто принимать, что будет.              Карина замолчала на секунду, рассматривая потемневший потолок. Потом тихо произнесла.              — Возможно, именно в этом и есть вся магия начала. Когда еще не знаешь, чего бояться.              Нотт вздохнула, вытягивая руки вверх.              — Может, в следующей жизни мы и сами так сможем. А пока — то-о-олько предэкзаменационный мрак.              — Ура… — протянула ее подруга без капли энтузиазма.              Талия немного помолчала, ковыряя узор на подушке. Потом, вроде бы между делом, спросила.              — Слушай, а твои… не объявлялись? Ну, «выходной папаша» и «мисс-мать-года»?              Карина перекатилась на живот, уткнувшись лбом в подушку.              — Век бы их не видела, честно. И не слышала, и не вспоминала. Особенно Скитер.              Талия фыркнула.              — Ну да, она такая. Брала летом у нас интервью на благотворительном вечере, пыталась меня расспросить про отца, а я — совершенно случайно — уронила ей чернильницу на плащ. Думаю, она поняла намек.              — Моя героиня, — хмыкнула Уоткинс, приподнимаясь на локтях. — Ну, хватит о семейных драмах, у нас и так с ними перебор. Лучше скажи, ты уже думала, чем после Хогвартса займешься? А то так и молчишь.              Ее соседка закусила губу и пожала плечами.              — Иногда думаю, что хочу просто уехать куда-нибудь, работать в каком-нибудь магозоомагазине в Греции, продавать крылатых мышей и ничего не решать. А иногда, что вообще не знаю, кто я и что мне нужно.              Карина кивнула.              — Понимаю. Ну, время еще есть. Не все рождаются с четким «я стану аврором или умру», — она на миг задумалась. — Хотя, у нас таких полшколы точно найдется.              — А ты? — усмехнувшись, поинтересовалась Талия. — Ты, похоже, уже все решила.              Шатенка сжала губы, но глаза ее заблестели по-особенному.              — Да, но пока… не хочу говорить. Не принимай на свой счет. Просто, ну, сглазить боюсь.              Девушка мягко улыбнулась.              — Ну ладно, хранительница тайн. Но знай: как только сбудется — расскажешь. А то я тут гадать буду, пока не поседею. А с гаданиями у меня плохо, сама знаешь, даже Трелони рукой махнула.              — Договорились, — рассмеялась Карина. — Но только если ты пообещаешь не уезжать в Грецию продавать мышей без меня.              Талия прыснула, уткнувшись носом в свою подушку.              — Считай, мы уже открыли бизнес.              

***

             Решение провести Рождество в Норе с Уизли показалось вполне неплохим. То, что это решение исходило от Джорданы — и вовсе интригующим. Ее мать редко проявляла такую инициативу, особенно когда речь шла о чем-то настолько… домашнем. Настолько человеческом. Однако Карина не задавала лишних вопросов, а еще старалась не проболтаться об этой маленькой вылазке на своем факультете. Она не хотела объясняться. Ни перед знакомыми, ни перед однокурсниками. Это было ее Рождество — и редкий момент, когда мама действительно попыталась сделать что-то для себя.              На рождественские каникулы девушка сперва вернулась домой, провела некоторое время, перебирая старье на чердаке, попутно вспоминая как когда-то, много лет назад, когда ей было всего семь, а не семнадцать, они впервые провели Рождество с неугомонным рыжим семейством. Тогда все казалось волшебным. Теперь — слишком многое она знала. Но почему-то сердце все равно сжалось.              Джордана уже завершала свои сборы, аккуратно поправляя манжеты изумрудного плаща. Она выглядела на редкость спокойно, почти умиротворенно, как будто визит в Нору не был для нее чем-то странным или неудобным. В то время как Карина, стоя посреди комнаты, пребывала в легкой (апокалипсических размеров) панике, раз за разом вынимая вещи из шкафа, примеряя, а после бросая обратно.              — Зеленое — слишком факультетское, — пробормотала она себе под нос, держа вешалку с платьем. — Ну точно, как будто я пришла туда заявить: «Да, я из Слизерина, и что вы мне сделаете?»              Она отложила его и потянулась к джинсам. Примерила. Скривилась.              — Слишком… обыденно. Я же не на пирог иду. Это Рождество, в конце концов.              Следующее — черное платье, с чуть открытыми плечами. Она встала перед зеркалом и сморщила нос.              — Слишком вызывающе. Миссис Уизли меня в скатерть завернет, лишь бы никто не увидел.              — На свидание собралась, что ли? — невинно поинтересовалась Джордана из-за плеча, уже поправляя прическу у зеркала. — Я думала, мы идем на семейный ужин, а ты тут устраиваешь модный кризис.              Карина резко обернулась, закатив глаза.              — Мам… серьезно?              — Что? — с невинной улыбкой та присела на диван, наблюдая, как дочь в четвертый раз переодевается. — Ты сама себя послушай. «Слишком зеленое», «слишком повседневное», «слишком откровенное»… у тебя там еще, случаем, нет наряда, который «слишком идеально подчеркивает твои пронзительные зеленые глаза»?              — Очень смешно, — буркнула шатенка, выуживая из шкафа простое серо-синее платье средней длины с длинным рукавом. — Вот. Нормально?              — О, ты спрашиваешь? — мама подняла бровь. — Значит, тебе не все равно, как ты там будешь выглядеть.              — Ма-а-ам…              Джордана только усмехнулась и встала.              — Идеально. Не слишком по-слизерински, не слишком мрачно, не слишком повседневно. Все, как ты и хотела.              Карина посмотрела на свое отражение в зеркало, покрутилась. Вроде действительно ничего. Нейтрально. Чисто. Почти празднично. Можно идти.              Она еще раз взглянула на маму — та уже была полностью готова, стояла с сумкой в руке и чуть насмешливо, но по-доброму, смотрела на нее.              — Ладно, — вздохнула девушка, расправляя невидимые складки на своем платье. — Пошли уже, пока я не решила все-таки остаться в пижаме.              — Было бы неплохо, — подмигнула женщина и притворно-тяжело вздохнула. — Хоть одна из нас выглядела бы искренне.              

***

             Они добрались быстро — все благодаря порт-ключу, который слизеринке передали еще в Хогвартсе, чтобы избежать утомительного и сложного пути из далекой Румынии до заснеженной Англии. Легкое покалывание в пальцах, короткий вихрь воздуха, и вот они уже стояли на пороге уютного, немного перекошенного, но оттого только более притягательного дома, окруженного теплым светом из окон и ароматом корицы, яблок и чего-то чудесно домашнего.              Шатенка, кутаясь в теплый шарф, затаенно улыбнулась, словно почувствовала, как что-то из детства на мгновение коснулось ее плеча. Дверь открылась с легким скрипом, и их тут же обдало волной уюта и запахов кухни. На пороге, сияя, как всегда, стояла Молли Уизли — с распахнутыми объятиями, мягким голосом и искренней радостью в глазах.              — Карина, милая, да ты совсем взрослая стала! — воскликнула хозяйка дома, заключая девушку в теплые объятия. — Джордана, проходите, не стойте на пороге!              Следом за ней, словно вихрь, в коридор влетела Джинни — заметно подросшая, с разбросанными по плечам рыжими прядями, в старом рождественском свитере. Она почти подпрыгнула от счастья, увидев девушку, и с восторженным криком кинулась ей навстречу.              — Ты пришла! Правда пришла! — девочка обняла гостью с такой силой, будто та была не просто подругой, а долгожданной сестрой. — Мам, почему ты ничего не сказала? Я же просила!              Карина растерянно улыбалась, не зная, как отразить всю ту нежность, что хлынула на нее с порога. Мало кто вот так, без оглядки, принимал ее, зная, с какого она факультета. Для Джинни это не имело ни малейшего значения.              Где-то сбоку, из-за дверного косяка, осторожно показался Перси с неизменной книгой в руках, бровями, слегка сдвинутыми в недовольстве, но все же он кивнул, буркнув нечто похожее на «С Рождеством». Все тот же. Всегда чуть особняком.              Ни Чарли, ни близнецов, ни даже Рона с Артуром видно не было — похоже, мужчины Уизли были заняты чем-то вне дома. А Билл, как объяснила Молли, в этом году празднует отдельно — уехал с друзьями за границу, «что-то по работе, ничего важного, но возвращаться не собирается». Женщина явно такому повороту была недовольна, но сделать, увы, ничего не могла. Благо, ее отвлекали дети и праздничная суета.              Кухня была душой дома, и в этот день она гудела, шипела, бурлила — полна ароматов, смеха и суеты. Миссис Уизли, как дирижер в оркестре, колдовала над кастрюлями и противнями, с легкостью перемещаясь от плиты к буфету, от буфета к духовке. Волшебная палочка мелькала в ее руке, как дирижерская, заставляя содержимое миски перемешиваться самостоятельно, ножи — ровно резать, а пироги — подрумяниваться до золотистого совершенства.              Джордана, завязав старый фартук с кривой вышивкой (дело рук Фреда в младенчестве, по словам Молли), что-то шептала старой знакомой на ухо, а потом обе начинали хохотать так искренне и заразительно, что даже гномы в саду, казалось, начинали улыбаться. Карина, проходя мимо, подслушала пару слов и моментально зарделась, тут же поспешив уйти как можно дальше, а еще, желательно, стукнуться головой и вообще забыть о том, что услышала!              В гостиной происходил другой, не менее живой спектакль. Девушку тут же увлекли на пол, теперь она сидела на ковре у камина вместе с Джинни, растянув на полу большой лист пергамента. Чернилами, вперемешку с карандашами и парой перьев они творили настоящие шаржи — Джинни хохотала, рисуя Фреда и Джорджа с ушами, похожими на подставки под чайник, а Карина старалась запечатлеть Перси с огромной книгой, из которой выглядывало строгое лицо и брови, сдвинутые в раздражении.              — Это… не смешно, — пробормотал тот самый Перси, действительно восседавший чуть поодаль с серьезным учебником на коленях. — Рождество — прекрасное время, чтобы наверстать упущенное.              — Упущенное?! — воскликнул Рон, хлопнув ладонью по книжке. — Ты уже на полкурса вперед!              — И все равно не достаточно, — буркнул Перси. — Билл вот не ленью заработал свои баллы на экзаменах. Тебе бы тоже поучиться, осенью ведь в Хогвартс.              — Бессмысленно, — отозвался Чарли, устало опускаясь на диван и перехватывая Рона за капюшон, чтобы тот не начал очередную «провокацию». — Пытаться спорить с Перси — все равно что спорить с домовым эльфом о том, кто в доме главный.              — Домовые эльфы хотя бы слушают, — буркнул Уизли-младший-сын, скрестив руки на груди.              А Джордж и Фред то и дело норовили что-то уронить, подкинуть или внезапно исчезнуть в вихре разноцветных искр. Артур, бедняга, пытался за ними уследить, вечно озираясь, чтобы кто-то не засунул очередной самодельный фейерверк в индейку или не превратил семейную крысу в бегемота, но, кажется, в этом деле не особо преуспевал.              Карина с улыбкой наблюдала за этим хаосом. Все вокруг было безупречно живым, будто попало на страницы ее рассказов, только лучше, теплее. Здесь никто не спрашивал, кто ты по происхождению, на каком факультете учишься, чья ты дочь. Здесь ты просто была.              И впервые за долгое время слизеринка почувствовала, что по-настоящему отдыхает.              

***

             Обмен подарками произошел вечером того же дня, когда шумный праздничный ужин подошел к концу, и в Норе наконец наступила та уютная, волшебная рождественская тишина, что бывает только в доме, наполненном любовью, смехом и ароматами корицы с карамелью. Сидя у елки, под мягким мерцанием огней и греясь у камина, все по очереди начали раздавать свои свертки и пакеты.              Карина устроилась на полу, рядом с Джинни, когда та потянулась к своему подарку с восторгом и почти благоговением. Стоило девочке разорвать упаковку и увидеть книжку — написанную Кариной, с мини-сказками, сложенными в целую маленькую вселенную, — та пискнула от счастья и тут же вскочила, чтобы обнять старшую подругу.              — Ты САМА это написала?! — удивленно и счастливо спросила она, обнимая книжку так, словно это было нечто волшебное, а не просто бумага и чернила.              Карина кивнула, тепло улыбаясь, и заправила выбившуюся прядь волос за ухо.              — Там несколько историй… — ей самой лично больше нравилось «Про дракона, который боялся огня» — идея, на которую ее натолкнул Мариус в одном из своих писем, — но девушка надеялась, что младшая Уизли оценит каждую сказку.              Иллюстрации получились, мягко говоря, неровными — Карина могла срисовывать, но не сочинять визуально, — однако Джинни этого, похоже, даже не заметила. Она уже устроилась поудобнее, открыла первую страницу и принялась читать, ревностно прикрывая текст от младшего из старших братьев, вцепившись в книжку так, будто боялась, что ее могут отобрать.              Остальные подарки были куда скромнее, но сделаны с душой. Вместе с Джорданой они заранее все подготовили. Перси достался редкий ежедневник с зачарованными полями — можно было делать заметки, а потом по ключевым словам находить нужную запись (Карина искренне завидовала мальчику). Рон получил необычную настольную игру — «Дуэль магов», самую последнюю версию, которую Джордана выловила где-то в Бухаресте. Близнецы Уизли развернули одинаковые коробки и дружно прыснули от смеха: в каждой было по магловскому комплекту самодельных ингредиентов для фокусов с пометками, как можно безопасно их комбинировать.              Шум, смех, шелест бумаги, запах хвои и остаточного имбирного печенья витал в воздухе, когда очередь дошла и до Джорданы. Молли с какой-то особенно теплой заботой вручила ей сверток в бордовой бумаге с ручной вышивкой на ленточке.              — Это от нас с Артуром. Ну и от всей младшей части семейства тоже, — подмигнула она, оглядывая детей.              Внутри оказалось настоящее уютное сокровище — тонкий вязаный кардиган теплого серо-лилового цвета, украшенный едва заметными магическими узорами, которые светились, когда в доме становилось особенно тихо. Он словно впитывал уют самого дома, и Карина заметила, как на лице матери мелькнуло удивление. И, возможно, даже тронутый взгляд.              — Молли, ты сама…? — начала Джордана, поглаживая ткань.              — Конечно, — хохотнул Артур. — От Молли еще никто не уходил без произведения искусства.              Шатенка краем глаза заметила, как мама тепло улыбнулась и протянула супругам по свертку. Молли досталось что-то для вязания (слизеринка даже не особо вникала, ведь знала — маме виднее, — но как же она подгадала), а Артуру они вместе решили подарить подшивку «Магломании» за последние пять лет. Мужчина был в восторге, тут же начал листать, восклицая:              — Молли, смотри, тут про те-ле-ви-зóр! Я же говорил, что они не такие простые!              Подарок Чарли лежал на коленях юноши в аккуратной коробке, перевязанной зеленой лентой. Он усмехнулся и сказал, что откроет позже, когда не будет столько народу и «можно будет в тишине разобраться, что же вы там для меня уготовили». Шатенка лишь пожала плечами, потянувшись за своими тремя свертками. Первым, официальным, был подарок от Молли, Артура и младших детей — в нем оказался красивый темно-синий свитер с зелеными нитями, аккуратно вплетенными в узор, который девушка тут же поспешила надеть на себя.              Второй подарок — от Джинни. Та сама упаковала маленькую коробочку, в которой лежала сделанная своими руками заколка в виде крылатого котенка с белыми крылышками и крошечными изумрудными глазами.              — Я знаю, ты волосы часто убираешь. Это магическая — будет мурлыкать, когда рядом кто-то проходит! — гордо заявила девочка, не нарадуясь своей смекалке (и папиной помощи в зачаровании).              Третий сверток вызвал смешки еще до того, как его вручили.              — И, наконец, особый подарок, — прокричали в унисон близнецы, театрально вытягивая слова. — От Ча-а-арли! — они чуть ли не подпрыгивали от подступающего приступа смеха.              — И да, нам он подарил один на двоих!              — Это что, дискриминация?! — театрально возмущались гриффиндорцы, продолжая друг за другом мысль.              — Просто мы не умеем мило хлопать ресничками, братец. Вот так! — то ли Фред, то ли Джордж устроил «демонстрацию», вызывая приступ смеха у своего близнеца.              — У вас и выходки на двоих, — буркнул рыжеволосый парень, с небрежным видом протягивая Карине подарок, не особо глядя в ее сторону. — Можешь потом посмотреть. Ничего особенного.              Шатенка чуть приподняла бровь, но улыбнулась. А Джордана и Молли, сидевшие рядом с чашками глинтвейна, переглянулись и тихонько засмеялись — не злобно, а с тем особым, женским пониманием.              Праздник продолжался, а сверток от Чарли так и остался закрытым — до особого момента, когда никто не смотрит.              

***

             Ночь в Норе была тиха, укутана легким дыханием зимы. За окнами пушисто сыпался снег, а внутри дома царила та самая особая, рождественская тишина, когда все наконец-то насытились теплом, смехом, разговорами и разошлись по спальням, оставив только приглушенный свет и чуть слышное потрескивание углей в камине.              Карина никак не могла уснуть. Хоть постель была мягкой, а комната, где она устроилась с Джинни, уютной, мысли мешали отдаться сну. То ли из-за ощущения, будто праздник только начинается, то ли из-за еле уловимого волнения, что тянуло изнутри, не давая покоя.              Стараясь не потревожить спящую девочку, слизеринка выскользнула из постели и босиком направилась в коридор. Пробираясь мимо лестницы, Карина краем уха уловила шорох, будто кто-то пошевелился. Она замерла, но почти сразу услышала знакомый, слегка охрипший от сна — или от молчания — голос.              — Не спится?              На старом диване в гостиной, укрывшись пледом и подложив под голову измятую подушку, лежал Чарли. Он даже не выглядел удивленным. Казалось, что он знал, что она появится. Может, и сам не спал по той же причине — слишком много мыслей для сна.              — Неа, — прошептала Карина, подходя ближе. — Слишком тихо. Или слишком тепло. А еще Джинни жутко пинается.              Парень слегка усмехнулся и чуть сдвинулся, усаживаясь на диване и кивая в сторону свободного места рядом.              — Тогда садись. Чего страдать в одиночку, если нас таких двое?              Девушка слабо усмехнулась, почувствовав, как что-то внутри немного оттаивает, и, неуверенно, но все же с облегчением, устроилась рядом на диване. Они немного помолчали, прислушиваясь к мягкому потрескиванию огня в камине.              Сначала их разговор был легким и непритязательным: подростки обсуждали школу, вздыхали из-за грядущих экзаменов, шутили о том, как Хогвартс во главе с Филчем, наверное, сейчас отдыхает, пока близнецы отсутствуют. Постепенно голоса стали тише, а слова звучали все более непринужденно, чуть более личностно.              Она посмотрела на Чарли — его лицо было освещено тусклым светом камина, и, кажется, он тоже вспоминал. Они не нуждались в объяснениях. Им хватало того, что они были рядом.              — Кстати, — вдруг произнес парень, нарушая молчание. — Спасибо за подарок. Перчатки — просто отпад, — он усмехнулся, небрежно сдвинув плед с плеч.              Карина улыбнулась, глядя в огонь, но уголки губ ее подрагивали от легкой неловкости. Она долго выбирала подарок. Сомневалась. Хотела, чтобы он был полезным, но не скучным. Значимым, но не слишком личным. В итоге остановилась на этих перчатках — прочных, чуть грубоватых, с аккуратной гравировкой огненного символа по шву. Подходящих для кого-то, кто собирается приручать пламя каждый день.              — Я рада, что угадала, — пробормотала девушка, немного приглушенно, будто боялась сказать лишнего. — Ты ведь все равно сунешь руки туда, куда не следует. Так хоть останутся целыми.              Он улыбнулся чуть шире, с тем особым выражением, в котором было и тепло, и благодарность, и что-то чуть большее. Карина почувствовала, как ее щеки начинают медленно наливаться жаром, поэтому поспешила перевести разговор.              — А я, — начала она, уже тише. — Тоже открыла твой подарок. Когда Джинни уснула.              Чарли чуть повернулся, слушая. Шатенка не смотрела на него — вглядывалась в пляшущие тени камина, будто пытаясь найти в них нужные слова.              — Не понимаю, как ты узнал… — вздохнула девушка, стараясь смотреть куда угодно — на огонь, разбросанные возле кресла карандаши, рождественский венок над камином, — лишь бы не на Уизли. — Но спасибо.              Он подарил книгу. Да-да, как бы странно и, наверное, скучно это ни звучало. Старинная, в кожаном переплете, с гордым названием «Волшебные практики Древней Европы». Не просто учебник, а с пометками — от руки! — ученого мага, который, похоже, жил столетия назад. Карина, как только услышала о таком чуде, все уши о ней прожужжала еще осенью. Только вот не ему, а Талии — дальше них двоих (как Уоткинс казалось) этот разговор не заходил.              Парень улыбнулся.              — Я нашел ее у одного старьевщика в Хогсмиде. Перевернул весь подвал, пока не наткнулся. Подумал, раз уж ты так любишь копаться в прошлом…              Карина усмехнулась, но в голосе слышалась благодарность. Она чуть склонила голову, взгляд все же на мгновение задержался на его профиле. Где-то внутри, совсем глубоко, всплыли воспоминания о том, как в прошлом году они точно так же сидели рядом, в тишине, пока никто не видел и не знал. Тогда все было иначе. Но тепло от тех ночей, как ни странно, осталось.              

***

             К весне седьмой курс Хогвартса начал стремительно терять терпение. Паника, что раньше витала где-то на периферии, в разговорах старшекурсников, в пересудах по коридорам, теперь ворвалась в их реальность с грохотом, как сквозняк в распахнутое окно. Она дышала в затылок, сжимала виски, ломала режим сна, и даже привычная, казавшаяся вечной, магическая рутина теряла краски.              Карина раньше думала, что готова. Что, наблюдая за шестым и седьмым курсами в предыдущие годы, она уже набралась хоть какого-то представления. Что она, с ее любовью к теории, с организованными записями, пометками на полях и проклятым цветовым кодированием в тетрадях, не позволит себе впасть в хаос. Но, как оказалось, она просто не знала, во что ввязывается.              В мае все резко стало хуже.              К общей академической нагрузке добавилось нечто иное — плотный, удушающий клубок внешнего давления. Ненависть, что исходила из взгляда, из легкого толчка плечом в коридоре, из нарочито громкого вздоха в библиотеке, если рядом садился кто-то в зеленой мантии. Карина, как и другие слизеринцы, привыкла к предвзятости, но сейчас она стала липкой, повседневной, почти узаконенной, будто преподаватели не замечали, будто принимали это как должное.              И все же худшим оказался вовсе не факультетский конфликт.              Худшим был ритм. Безжалостный, жесткий, похожий на проклятие замкнутого круга. Преподаватели, как по сговору, забросали их заданиями. День за днем — новые эссе, сложные заклинательные практики, проекты на зельях, переводы с древнерунического, сочинения по Истории Магии длиной в метр пергамента. Зачастую, если Карина заканчивала одно задание ночью, то утром уже получала что-то новое. Без передышки. Без похвалы.              Коридоры Хогвартса изменились. Привычная суета уступила место мрачной сосредоточенности. Семикурсники бродили по замку с темными кругами под глазами, залитыми чернилами руками, с книгами в охапках. Время от времени кто-то тихо срывался — прерывался в середине предложения, застывая с пустым взглядом, или внезапно начинал смеяться, слишком громко и неуместно. Была даже история, что один когтевранец закрылся в ванной старост и сутки не выходил, уставившись на свой список экзаменов. Его, кажется, позже увели к мадам Помфри.              Карина чувствовала, как с каждым днем внутренний резерв сил тает. Завтраки пропускались — времени не хватало, да и желудок сжимался от тревоги. Вместо еды — кофе, крепкий, обжигающий, или тыквенный сок в перемешку с мятным настоем, чтобы не тошнило от волнения. Вместо прогулок — заклинательные тренировки в пустых классах. Вместо сна — часы, проведенные за повторением формул зельеварения.              Даже Талия, прежде всегда уравновешенная, в один момент сорвалась и устроила мини-истерику из-за того, что потеряла конспект по Трансфигурации. Обычно тихие однокурсники огрызались даже на преподавателей, а Роксана, получив «Удовлетворительно» по одному из пробных тестов, расплакалась — не от радости, а от истощения. Все, что было человеческим, обнажилось до крайности: нервы, страхи, слабости.              Карина ловила себя на том, что начала разговаривать с собой даже вслух — чтобы не сойти с ума от тишины в часы учебы, от одиночества, даже среди друзей. Иногда ей казалось, что стены Хогвартса сжимаются, а пергаменты звенят от перенапряжения. И все же… все же в этих тяжелых днях был и странный проблеск света. Упрямство, с которым они продолжали писать, сдавать, повторять. Обрывки шуток в библиотеке, конфеты, которыми делились молча, без слов. И редкие вечера, когда они падали на диваны в гостиной и просто смотрели в огонь, не в силах говорить, но в каком-то теплом, негромком согласии: мы держимся. Мы почти у цели.              

***

             Солнце стояло высоко, заливая Хогвартс мягким, теплым светом, будто само не могло поверить, что ученики наконец-то получили передышку. День был по-летнему ярким, но не жарким — легкий ветерок с озера освежал, шелестел в листве, напоминая о том, что впереди свобода, каникулы, а за ними — совершенно новая жизнь.              Карина вышла из экзаменационного зала, в котором провела последние часы, будто из камеры пыток. В груди копилось чувство — тревожно-пузырящееся, щекочущее ребра изнутри, и, стоило ей сделать шаг на каменные ступени, ведущие во двор школы, оно вырвалось наружу.              — ААААААА!!!              Ее крик разнесся над внутренним двором, эхом прокатился вдоль арок и вылетающих из окон сов, напугал мальчишку с младших курсов, по (не)счастливой случайности пробегавшего мимо в этот момент, и вызвал гогот у двух шестикурсников с Пуффендуя и Когтеврана, сидевших у стены. Но Карине было все равно. Ее голос прозвучал отчаянно, ликующе, искренне — так мог закричать только тот, кто, пройдя сквозь огонь и воду, наконец оказался на другом берегу.              Она раскинула руки, запрокинула голову к небу и глубоко вдохнула. Свежий воздух показался сладким, как медовуха. Ни нервов, ни бессонных ночей. Ни бешеного стука сердца перед кабинетами, ни судорожных повторений формул и заклинаний под нос.              Все позади.              Слизеринка скинула мантию, будто сбросила с себя последние остатки напряжения, и, смеясь, сделала несколько шагов по выложенной камнем дорожке, босиком — потому что туфли ужасно натирали, а земля была теплой.              Кто-то выкрикнул ее имя. Девушка обернулась и с улыбкой поглядела на Талию, выбежавшую следом. Она тоже улыбалась, как будто вдруг, только сейчас, вспомнила, каково это — жить. И пусть впереди были результаты, пусть оставалась прощальная неделя и тяжеловесный ком в горле от предстоящего расставания с Хогвартсом, сейчас это было совершенно не важно.              Из-за дубовых дверей замка одна за другой начали появляться знакомые лица — с растрепанными волосами, потными ладонями, но облегченными улыбками.              — Ну, кто еще забыл, что у «Люмос Дуо» в третьем абзаце было отличие по структуре от простого «Люмоса»?! — с трагической серьезностью возмущалась Кларисса, одна из студенток Слизерина, зажимая в пальцах заколку, будто это был тот самый злополучный артефакт, из-за которого она допустила ошибку.              — Я в шестнадцатом задании поставил «Портоберто», потому что в прошлом году так говорил Флитвик! — воскликнул ее друг Дариус, нервно оглядываясь. — Никто же не написал «Алохомору»? Ну, хоть кто-нибудь?!              — А я вообще написала «неопределенное»… — пробормотала Августа, скосив взгляд на Карину. — Вроде, как универсальный ответ…              Шатенка рассмеялась, смахивая с лица прядь волос, и на секунду снова ощутила ту невидимую, но ощутимую связь, что объединяла всех старшекурсников, вне зависимости от факультета. Всех, кто выжил в этом экзаменационном аду.              Из-за арки сада показались двое когтевранцев — Джейсон и Ливия. Те обычно не особенно пересекались со слизеринцами без особой на то причины, но, видно, сегодня любые межфакультетные границы стирались.              — Мы поспорили, считается ли обычное «Протего» отдельным видом, — сообщил Джейсон, подойдя, будто это был вопрос жизни и смерти. — Скажите, хоть кто-то написал, что их всего шесть, а не пять, как утверждают некоторые? — он скосил взгляд на подругу.              — Я! — подняла руку Карина, и большая часть группы издала облегченный вздох.              — Даже если и так, еще не все потеряно, — с нарочитым драматизмом произнесла Ливия, закатывая глаза. — Хотя я бы все равно предпочла магловские экзамены. У них, по крайней мере, никто не швыряет в тебя импровизированной атаки на зачете.              — Или не заставляет проходить практику обороны на платформе с подвижным полом! — согласно фыркнула Кларисса.              Они стояли, сбившись в кружок посреди внутреннего двора, будто маленький оазис усталости, веселья и облегчения. Кто-то достал шоколадную лягушку, наконец почувствовав не страх и нервозность, что преследовали их долгие недели, а голод. Кто-то сел прямо на камень, скинув мантию. Карина тоже присела на край фонтана, поглаживая пальцами прохладную поверхность воды и сквозь толпу однокурсников, словно сквозь зыбкое марево, выискивала взглядом одну-единственную рыжую макушку.              Пронзительное солнце, наконец-то прорвавшееся сквозь утреннюю дымку, отражалось в рыжевато-золотых прядях, и Карина тут же заметила его — стоял в стороне, перекинув мантию через плечо, в компании своих однокурсников-гриффиндорцев, что живо обсуждали что-то, активно жестикулируя. Ее сердце, словно по привычке, забилось чуть чаще, и девушка тут же направилась в сторону компании, лавируя между смеющимися, спорящими, нервно постукивающими обувью по земле учениками.              Чарли заметил ее, когда она уже почти подошла. Его брови приподнялись в легком удивлении, но он улыбнулся — по-настоящему, тепло, с тем самым взглядом, от которого у Карины сжималось где-то глубоко под ребрами.              — Мисс Уоткинс, — насмешливо произнес он, когда шатенка оказалась рядом.              — Мистер Уизли, — в тон ответила девушка, закатывая глаза, прежде чем схватить его за локоть и потянуть в сторону от любопытных глаз. — Прошу прощения, на минутку.              Реакция гриффиндорцев не заставила себя ждать — кто-то из них хмыкнул, кто-то откровенно покосился, а особенно ехидный друг Чарли, кажется, что-то прошептал, отчего вся троица загоготала как ненормальные. Но Карина лишь фыркнула, даже не удостоив их взглядом.              — Итак? — спросила она, когда они оказались чуть в стороне, у арки, за которой уже виднелись верхушки Запретного леса. — Последний экзамен. Пережил?              Парень усмехнулся, скинул волосы с лба.              — Едва. Флитвик в финале выдал нам такое задание, что я чуть не поджег мантию соседу. Серьезно, этот чертов волшебный огонь ведь не должен обжигать!              — Значит, я была права, что не готовилась к пятому билету, — довольно заявила девушка и прислонилась плечом к стене.              — Пятый и был, кстати, — с ухмылкой признался он. — Просто тебе, как всегда, повезло.              Они оба рассмеялись — легко, искренне, будто весь экзаменационный кошмар остался далеко позади, где-то в тумане прошлых недель. Ветер трепал края их мантии, а солнце золотило узкие дорожки, уходящие вдаль. Шум голосов позади становился тише, будто мир на секунду сосредоточился только на них двоих. Карина чуть опустила голову, и уголки ее губ дрогнули.              — Знаешь, — негромко сказала она, глядя в землю. — Немного странно осознавать, что это было в последний раз.              — Экзамены? — переспросил Чарли.              Она кивнула. Не только это, конечно, имела в виду, но какая уже разница…              Уизли молча смотрел на нее, потом вдруг медленно поднял руку и аккуратно откинул с ее щеки непослушную прядь. Ни слов, ни спешки. Только легкое касание и спокойствие, будто где-то внутри он чувствовал то же, что и она.              И Карина улыбнулась — по-настоящему, без капли иронии. Так, как она улыбалась только ему.