Панацея

      1994              Прошло четыре года.              За это время многое изменилось. Мир, казавшийся после Хогвартса таким огромным и пугающе открытым, постепенно обрел очертания, привычные и родные, как карта родных улиц. Карина Уоткинс покинула Англию почти сразу после выпуска, приняв решение, которое многим показалось неожиданным — поступить в высшее магическое учебное заведение в Румынии и заняться углубленным изучением истории магии. Решение это не было спонтанным — скорее, зрелым, выстраданным. Мысль о преподавательстве пришла к ней еще на шестом курсе, как тихий, неуверенный голос на фоне всей той неразберихи, что творилась тогда в ее жизни. Но чем дольше она размышляла, тем громче становился этот голос.              Она хотела не просто знать историю — хотела ею жить. Пересказывать, объяснять, вдохновлять. Делать так, чтобы никто, слыша о Салазаре Слизерине или первом Визенгамоте, не зевал, а чувствовал, будто сам присутствовал там. Хотела быть той, кто не просто ведет лекции, а рассказывает истории.              Учеба в Румынии далась нелегко, но девушка справилась. На самом деле, даже лучше, чем ожидала. Это было чем-то гораздо большим, чем просто очередной этап образования. Скорее, погружение в совершенно новый мир, отличающийся от привычного Хогвартса, но не менее чарующий. Здесь, в Академии, которая располагалась в старинном каменном здании, утопающем в лесах Карпат, преподавали не только магические дисциплины, но и обширный блок магловских наук. Карина, не ожидавшая такого подхода, поначалу чувствовала себя слегка неуверенно — все же, в Хогвартсе она привыкла совсем к другому, там-то единственной мало-мальски немагической дисциплиной было Магловедение. Но именно это сочетание древнего и современного, академического и практического, стало для нее идеальным.              Основной упор она сделала на Историю Магии — с самого начала, следуя своему же плану. Это был предмет, к которому ее неизменно тянуло: хроники древних волшебных цивилизаций, неизвестные битвы и забытые имена, таинственные артефакты и события, которые когда-то формировали магическое сообщество. В Румынии у нее была возможность изучать источники, к которым в Англии доступ был весьма ограничен. Некоторые курсы читались на древнеруническом, и Карина, как обычно, взялась за все сразу: она углубилась в переводческие практики, в сравнительное исследование исторических трактовок и хроник, мысленно благодаря своего бывшего декана за то, что в свое время не дал ей отказаться от дополнительных курсов по Рунам.              Однако, чтобы стать преподавателем, было нужно больше, чем просто любовь к истории.              Педагогический блок оказался неожиданно интересным. Девушка изучала основы методики преподавания, психологию восприятия информации у подростков, модели поведения в классе. Мысленно отмечала для себя, что «добровольный уход» некоторых преподавателей из родной школы, даже за время ее обучения, был вполне оправдан (будь она директором, и на километр бы к детям не подпустила). Были и магловские дисциплины — классическая педагогика, основы межкультурной коммуникации. Особенно ей пришлась по душе педагогическая этика — курс, где разбирались тонкости границ между учителем и учеником, ответственности и влияния. Вот бы преподавать эту дисциплину и английским учителям…              Одним из обязательных предметов стал иностранный язык. Карина долго металась между возможными вариантами, но в итоге выбрала немецкий — и, как оказалось, не зря. В одном из семестров шатенка даже отправилась на короткую стажировку в магическую школу недалеко от Бремена, где помогала вести внеклассные занятия и кружок исторической реконструкции. Это дало ей колоссальный опыт: быть не просто наблюдателем, а реальным участником учебного процесса. Там она впервые почувствовала, каково это — когда ученики смотрят на тебя и ждут ответа, объяснения, поддержки.              Тогда она с головой ушла в труды древних историков, часами просиживала в библиотеках — в тишине и под гул магических стен, напитанных знаниями. Иногда чувствовала себя слишком молодой, слишком амбициозной, но, взглянув на старые фотографии из Хогвартса, где она была еще студенткой, понимала — этот путь был правильным.              Возвращение в Хогвартс произошло тихо. Сначала как практика — всего один семестр, чтобы набраться опыта в родных стенах. Тогда ей казалось, что она будет чувствовать себя чужой. Но этого не произошло. Учителя, когда-то казавшиеся фигурами «из другого мира», теперь здоровались с ней на равных. Снейп, сдержанный, как и всегда, лично курировал ее адаптацию к преподавательской роли — на правах бывшего декана. Она не знала, добровольно или нет, но от этого все равно становилось чуточку легче. Все же, за годы обучения она привыкла обращаться с вопросами именно к нему, «ужасу подземелий», а не к другим профессорам, так что это казалось наиболее логичным из решений.              Тогда Карине доверили часть уроков по Истории Магии — сперва на младших курсах, потом постепенно и на старших. Бинс, как водится, витал в своем полупрозрачном, полусонном существовании, и, похоже, даже не заметил, что у него появилась «помощница». Ученики же заметили сразу. Особенно те, кто привык дремать за его монотонным голосом. Девушка же начала с простого: ввела больше живого рассказа, то, о чем мечтала, будучи студенткой и сидя за этими самыми партами. Использовала визуальные образы, схемы, картины, даже демонстрировала старинные артефакты — копии, конечно (никто бы не позволил ей пронести в школу настоящие). Когда дело касалось особенно сложных тем, она предлагала мини-дискуссии, групповые задания, подкидывала факты, которые не упоминались в учебниках, — и ученики (ну, некоторые из них), сначала с удивлением, а потом с интересом, начинали слушать. Особенно когтевранцы расцвели: они обожали дополнительную информацию, сложные вопросы, сопоставление источников.              Конечно, не обходилось и без оплошностей. В конце концов, она все еще училась. Иногда что-то шло не по плану — кто-то из студентов задавал каверзный вопрос, на который экс-слизеринка пока не знала ответа, или пытался проверить ее на прочность своим дурацким поведением. Но с каждым таким случаем она становилась увереннее. И в конце семестра, когда один из третьекурсников — шумный гриффиндорец — заявил, что впервые не уснул на истории, она не смогла сдержать улыбки.              К концу семестра Карина знала точно: она сделала правильный выбор. И когда профессор Макгонагалл, на правах заместителя директора (самого Дамблдора шатенка едва ли замечала в коридорах), вызвала ее на беседу и предложила вернуться в следующем учебном году — уже как полноценному преподавателю, поскольку профессор Бинс собирается окончательно отойти от дел (смерть не помешала ему преподавать, но, видимо, усталость все же взяла верх), — девушка не смогла скрыть ни улыбки, ни дрожащего «да». Было, конечно, подозрение, что скоропостижный уход призрака с должности аккурат перед ее выпуском — не простое совпадение, но ей, по большей части, было все равно.              И вот теперь — ее первый полноценный учебный год. Не в роли ученицы, не в роли помощницы, а в роли преподавателя. В кабинете, в котором прежде витал бесплотный голос профессора Бинса, теперь звучал ее. Стены были украшены не паутиной и пылью, а картами и иллюстрациями. Она старалась, правда, очень. Хотела, чтобы уроки Истории Магии перестали быть наказанием и стали чем-то… живым. И искренне надеялась, что у нее все получится.              

***

             Большой Зал, как всегда в начале учебного года, сиял великолепием и магической торжественностью. Потолок отражал ночное небо — глухое, темное, усыпанное звездами, но издалека уже надвигались облака, грозясь испортить эту мирную картину. В воздухе висел аромат воска, жареного мяса, тыквенного пирога и благовоний — Дамблдор, кажется, специально добавлял что-то в воздух, чтобы успокаивать первокурсников.              Карина Уоткинс сидела за преподавательским столом — в новенькой черной мантии, с прядью волос, небрежно заправленной за ухо, и с видом, который можно было бы счесть уверенным… если бы не постоянная привычка то и дело теребить край рукава. Преподавательская трибуна все еще казалась ей слегка чужой, почти неприлично высокой. А перед ней, как океан, волновались ряды учеников — галдящих, взволнованных, в предвкушении.              — Это чувство не проходит, — неожиданно тихо сказал Снейп, сидящий справа от нее, подаваясь немного вперед, будто бы подслушал ее мысли.              Девушка повернулась к бывшему декану с легкой полуулыбкой:              — Какое именно? — спросила она, приглушенно, чтобы не мешать первокурсникам, которых как раз начали выстраивать в ряд для Распределения.              Мужчина едва слышно вздохнул и чуть склонил голову на бок, словно выбирая между сарказмом и откровением:              — Когда ты впервые наблюдаешь за всем… с этой стороны, — он кивнул на зал. — Все они кажутся одинаковыми. А потом ты вспоминаешь, каким был сам. И это самое неприятное.              Карина усмехнулась:              — Особенно для слизеринцев?              Снейп хмыкнул, видимо, не сочтя нужным отвечать, и вновь отвернулся, следя за очередным испуганным мальчиком, который теперь трясущимися руками надевал на голову Распределяющую Шляпу.              Карина провела взглядом по залу. Золотые кубки на столах, парящие над ними свечи, зеркальные плиты пола, отражающие движение облаков в «потолке»… Все казалось таким же, как в те годы, когда она сама сидела внизу — и в то же время другим. Больше не было той наивной напряженности: теперь она знала, как устроен этот мир, знала, насколько сложно иногда быть взрослым в этом месте, полном детской веры и жестокой школьной иерархии.              На мгновение шатенка позволила себе отвлечься от происходящего и снова скользнула взглядом по слизеринскому столу. Ее внимательный, чуть прищуренный взгляд выцепил несколько лиц — знакомых, хоть и не близко. Старшекурсники, которые в свое время еще застали ее выпуск. Тогда они были, может, второкурсниками, если не младше, а теперь смотрели на нее снизу вверх — с уважением, сдержанной завистью, в которой смешивались и страх, и стремление ей соответствовать. Кто-то из них переглядывался украдкой, едва заметно, будто надеялись, что, возможно, ошиблись. Кто-то откровенно таращился — мальчишка с черными кудрями, в котором девушка мигом узнала наследника семьи Нотт (Мерлин, как же она скучала по Талии), и девочка с узкими скулами и острым подбородком, имя которой совершенно вылетело у Карины из головы, хотя она точно знала, что несколько раз сидела с ее старшей сестрой на Трансфигурации. Некоторые из этих учеников явно не могли решить, стоит ли теперь бояться ее или, наоборот, надеяться на снисхождение. В конце концов, слизеринцы всегда заслуженно были мастерами политических жестов, даже в юном возрасте.              — Они скоро перестанут пялиться, — пробормотал Снейп, не поднимая глаз.              — А я уж и не надеялась, — шепнула Карина, скрывая улыбку за бокалом с водой.              Распределение продолжалось, но мысли Карины, как ни старалась она удержать их на происходящем, то и дело ускользали. Взгляд ее рефлекторно метнулся к другому столу — к гриффиндорскому. Это было почти автоматически, как движение руки, отточенное за годы наблюдения. Конечно же, она искала там определенные лица.              Вот они — близнецы. Неугомонные, как всегда, с тем же вечным блеском в глазах. Фред и Джордж Уизли вполголоса что-то наперебой нашептывали своему младшему брату, Рону, и сидящему рядом с ним мальчику с растрепанными волосами и знакомыми очками — Гарри Поттеру. Карина мельком улыбнулась. Она уже слышала, что Рон и Гарри стали неразлучны, как перо и чернильница. То и дело попадали в какие-то переделки, но, по словам Макгонагалл, вели себя «к счастью, лучше, чем близнецы, но хуже, чем надо».              Но был кто-то, кто привлекал ее внимание сильнее.              Карина сразу заметила ее — уже не ту маленькую, восторженную девчушку, которой однажды, когда-то давно, вручала сборник своих сказок, а повзрослевшую третьекурсницу. Медный оттенок волос отбрасывал теплые блики от свечей под потолком, взгляд — сосредоточенный, серьезный. Сколько всего изменилось за эти годы… Но для Карины Джинни все еще оставалась ее особой привязанностью в этом шумном, добром, немного сумасшедшем семействе. Она чувствовала к девочке нежность, какую обычно испытывают к младшей сестре, и видя, как та взрослеет, чуть сжималось сердце.              Вдруг, совершенно внезапно, потолок в зале вспыхнул всполохами молний. Не просто иллюзия — это была настоящая магия, бурлящая, гремящая, предвещающая нечто. Раздался грохот, и двери Большого Зала с грохотом распахнулись. В проеме появился высокий мужчина с обветренным лицом, перепачканным шрамами, и странно дергающимся металлическим глазом. Плащ, будто переживший битву, развевался за его спиной, сапоги громко ударяли по каменному полу.              Карина не сразу узнала его. Лишь спустя пару секунд, когда он поднял голову и смерил преподавательский стол долгим взглядом — одним настоящим глазом, а вторым — вращающимся, — ее будто бы ударило волной узнавания.              — Это… — выдохнула она, чуть пригнувшись к Снейпу. — Это же Грозный Глаз?              — Да, он самый, — холодно отозвался мужчина.              Карина моргнула. Она знала, что Дамблдор настоял на том, чтобы в этом году преподавать Защиту от Темных Искусств взялся кто-то «с боевым опытом». Но она никак не ожидала, что Грозный Глаз Грюм, ветеран, почти легенда авроратской службы — и человек, про которого ходили сотни жутковатых историй — действительно согласится. Она еще помнила, как по школе разносились слухи о его «особых методах» и том, как он проверял своих стажеров в Министерстве. Карина, конечно, не верила в самые дикие из них… но сейчас, глядя на его тяжелый, уверенный шаг, и то, как его палочка уже была наготове — поверить в любое безумие стало куда проще.              Карина обреченно вздохнула, не сводя глаз с нового преподавателя. Кажется, впереди их ждет интересный учебный год.              

***

             Она не ошибалась. Но то, насколько «интересным» обещал быть грядущий год, стало ясно уже в октябре, когда директор Дамблдор совершенно невозмутимо, почти между делом, объявил о грядущем Турнире Трех Волшебников.              Карина в тот момент сидела на своем месте за преподавательским столом, аккуратно раскладывая салфетку на коленях, и даже не сразу поняла, что именно он сказал. Первой отреагировала профессор Спраут — с таким вдохновением, что ее аж немного качнуло в сторону Флитвика. Затем послышалось характерное «Хм» Снейпа, от которого Карина уже научилась различать целую палитру значений — это, судя по тону, было что-то вроде: «Вы серьезно?».              Шатенка же сидела, затаив дыхание, медленно поднимая глаза на седовласого директора.              Турнир Трех Волшебников? Здесь? Сейчас? Не на педсовете, не в отдельном объявлении, не в собрании преподавателей за закрытыми дверями — а так, между ужином и сливовым пирогом, будто речь шла не о соревновании, которое раньше запрещали за чрезмерную смертность, а о какой-нибудь обновленной библиотечной системе.              Карина чуть не поперхнулась тыквенным соком.              «Поистине, скромно, как посиделки у камина» — мелькнуло в голове, пока за столами студентов начал подниматься легкий ропот, переходящий в бурный гул.              Гриффиндорцы, конечно, тут же оживились. Слизеринцы сохраняли внешнюю невозмутимость, но по выражениям лиц можно было понять — они уже прикидывают шансы. А у стола Когтеврана и Пуффендуя разом заискрились глаза — что ни говори, а мысль о турнире будоражила кровь.              Карина украдкой перевела взгляд на сидящего рядом Снейпа. Тот сидел, скрестив руки, будто собирался лично встать и остановить происходящее одним движением мантии. Вид у него был мрачный, как затянутое грозой небо.              — Вас это тоже немного ошеломило? — тихо пробормотала девушка, наклоняясь ближе к бывшему декану. Как бы девушка не пыталась убедить себя в обратном, она все еще полагалась в подобных вопросах на его мнение, как и все годы учебы в школе. Привычка, от которой не так-то легко было избавиться.              Мужчина сдержанно дернул уголком рта, не отрывая взгляда от Дамблдора:              — Слово «немного» здесь оскорбительно занижает масштаб происходящего, мисс Уоткинс, — прошипел он так тихо, что ее чуть не передернуло.              Карина поспешила отвернуться, лишь бы не выдать того, что этот тон напугал ее до чертиков.              Нет, она точно не ошиблась. Этот учебный год уже начинался не как обычный.              

***

             Проводить уроки у детей было увлекательно. Проводить их у детей, которых знаешь с пеленок — просто уморительно. Особенно когда эти дети — близнецы Уизли.              Карина искренне наслаждалась временем, проведенным с шестикурсниками Гриффиндора. В этом классе, пожалуй, было больше всего живости, непринужденности, и — о, чудо — даже искреннего интереса к предмету. Или, по крайней мере, к тому, как он подается. Она старалась не превращать Историю Магии в унылый заученный монолог. Примеры, диалоги, детали, найденные в редких источниках — все это делало даже самых равнодушных хоть чуточку внимательнее.              Но все же главным испытанием — и одновременно развлечением — оставались близнецы.              Фред и Джордж, словно чувствуя, что на кону стоит нечто большее, чем просто очередной урок, вели себя на удивление прилично. Карина не могла не замечать взгляды, которыми однокурсники одаривали ее и парочку рыжеволосых нарушителей дисциплины каждый раз, когда те тихо сидели и даже записывали.              Да-да. Они писали. Собственными руками. На уроке истории.              Это вызывало настоящий когнитивный диссонанс у всех присутствующих, кроме самой шатенки. Она лишь сдержанно улыбалась, продолжая вести лекцию, как ни в чем не бывало, но внутренне, конечно, немного ликовала.              Она не знала, что именно заставляло их держать себя в руках. Быть может, срабатывал тот самый особенный, полусемейный статус — все-таки, когда-то она вытирала одному из них нос (буквально), и это накладывало определенную неловкость. Возможно, уважение (или взыграла совесть). А может, просто страх перед их собственной матерью, которая, наверняка, не отказалась бы в воспитательных целях припомнить им, кому они портят жизнь в классе.              Иногда, замечая, как один из близнецов поднимает руку с вопросом, а другой действительно слушает, Карина ловила себя на том, что едва не хихикает — и вовремя возвращала себе строгость преподавателя. А в остальное время… ну, по крайней мере, они вроде как уважали ее как учителя и не подсовывали в учебник дымовую бомбу.              Пока что.              А вот уроки у четвертого курса отличались просто кардинально. Если старшекурсники хотя бы старались держать себя в рамках, то младшие, особенно в это неспокойное турнирное время, были словно сгустком неорганизованной энергии.              Рон Уизли, например, не делал секрета из того, что История Магии не входила в список его приоритетов. Он с трудом вспоминал, когда случилась Гоблинская война, и нередко путал детали из жизни основателей Хогвартса, особенно если отвлекался на рисунки, которыми обильно заполнял поля своего пергамента. Гарри Поттер тоже не демонстрировал особенного энтузиазма — он, скорее, старался не отставать от общего темпа, но не более.              А вот их подруга…              О, Гермиона.              Карина с первого урока поняла: это будет битва. Интеллектуальная, выматывающая и очень упорная. Грейнджер, словно энергичный и абсолютно неутомимый критик, задавала вопросы на каждом повороте темы. Притом не просто вопросы — уточнения, ссылки на источники, предложения альтернативных трактовок событий, глубокий анализ… иногда даже — о, Мерлин — затевала самый настоящий спор. Словно юный преподаватель, стажирующийся в том же классе.              После одного особенно интенсивного занятия, когда Карина едва успела покинуть класс и добрела до учительской с пустым, будто выжженным взглядом, она тихо пробормотала, отпивая чай:              — Я никогда не думала, что человек может задать двадцать четыре вопроса за сорок пять минут. Без остановки. И ни одного по делу.              Реакция последовала моментально. Снейп, усмехнувшись криво, не поднимая взгляда от газеты, заметил:              — Это еще мало. Подождите, когда она начнет приводить таблицы сравнения.              Флитвик понимающе кивнул, а Спраут на мгновение даже перестала жевать булочку, чтобы позакатывать глаза.              — Гермиона Грейнджер, — вздохнула Синистра. — Самый страшный кошмар любого преподавателя, который однажды рискнул слегка не до конца выучить тему.              — Она просто увлеченная, — все же попыталась возразить Макгонагалл, сидевшая с достоинством в дальнем углу. Но голос у нее был сдержанный. Слишком сдержанный. Словно она уже неоднократно переживала те же самые уроки с Гермионой… и понимала, что спорить бессмысленно.              Девушка усмехнулась про себя, пригубила еще чай. Гермиона была невыносима — но в каком-то смысле это было даже приятно. Она словно проверяла ее на прочность. И пока Уоткинс держалась.              Пока.              Но ее настоящий фаворит — без всяких сомнений — третий курс. Именно в этих учениках Карина видела то особое сочетание любопытства, еще не раздавленного взрослыми тревогами, и острых умов, только начинающих проявлять себя. Она многое ожидала от этих ребят — и, к счастью, не ошиблась.              Как только она вошла в кабинет и кивком поприветствовала классы, ее взгляд невольно зацепился за девочку с третьей парты — светловолосую, с серьгами в виде миниатюрных пирожных и ободком с кошачьими ушками. Девочка безмятежно и задумчиво глядела куда-то в угол потолка, при этом все время улыбалась. Прежде чем Карина даже успела задуматься, с кем имеет дело, взгляд ее почти рефлекторно скользнул чуть влево и задержался.              Пара карих глаз смотрела на нее пристально, с интересом, в котором смешивались радость узнавания, ожидание и легкий вызов. Джинни Уизли. Та самая рыжая непоседа, которую Карина помнила с тех времен, когда девочке было лишь несколько дней от роду, — теперь сидела за партой, выпрямив спину, готовая впитывать каждое слово.              К удивлению, Джинни оказалась активнее всех своих братьев, вместе взятых. Она с легкостью участвовала в обсуждениях, моментально улавливала суть исторических событий и, не теряя пыла, задавала вопросы, заставляющие преподавателя улыбаться. Карина пока не знала, вела ли себя Уизли-младшая так на всех предметах, или только на ее, но девочка действительно блистала.              — Пять баллов Гриффиндору, — в какой-то момент, после очередного ее ответа, произнесла Уоткинс, буднично, но с ноткой одобрения в голосе. — За проницательный анализ и активность на уроке.              Рыжая гриффиндорка расправила плечи, при этом не сказав ни слова, но упрямый огонек в ее взгляде загорелся ярче. Карина уловила это — и почувствовала приятное тепло где-то внутри.              Когда прозвенел колокол, возвещая об окончании урока, ученики с привычным шорохом начали собирать перья, пергаменты и учебники. Карина стояла у своего стола, задумчиво просматривая записи, что наспех сделала в процессе — пометки об активности учеников, мысли о том, какие темы лучше раскрыть подробнее на следующем занятии.              Когтевранцы ушли первыми — как всегда, организованно, почти молча. Гриффиндорцы шумели и переговаривались, но постепенно класс опустел. Осталась только одна ученица.              Девушка подняла взгляд — Джинни все еще сидела, но уже без учебника. Она с сияющими глазами наблюдала за преподавательницей.              — Ты чего? — с мягкой улыбкой спросила Карина, сделав шаг вперед. Но не успела она договорить, как гриффиндорка подскочила со своего места, обошла парту и буквально бросилась ей на шею. Объятия были крепкими, теплыми, совсем не такими, какими обнимают преподавателя — скорее, как старшую сестру, которую не видели много месяцев.              — Ты даже не представляешь, как я рада, что ты теперь здесь! — выпалила она, с трудом отпуская, чтобы глянуть Карине в лицо. — Урок был потрясающий! Я даже не знала, что история может быть такой… такой… увлекательной!              Шатенка рассмеялась, чуть растерянно, но искренне, тепло.              — Спасибо, Джинни. Ты тоже была молодцом. Прямо-таки блистала.              — Ну, у нас теперь нет шанса лениться, раз ты тут, — фыркнула Джинни. — Мама сказала, что ты настоящая умница, и что если хоть кто из нас не будет стараться, она лично вымоет нам уши с мылом.              Карина прыснула со смеху:              — Это очень в духе твоей мамы. А еще объясняет, почему близнецы до сих пор ничего не выкинули, — задумчиво заметила она.              — А ты теперь здесь навсегда? — с надеждой спросила девочка. — Ну, не навсегда-навсегда, а… ну ты понимаешь. Надолго?              — Думаю, да, — с легкой грустью и вместе с тем теплотой ответила экс-слизеринка, мягко опершись на край стола. — Планы такие, по крайней мере.              — Здорово, — Джинни на секунду притихла, но потом снова заговорила, теперь уже в своей привычной манере — быстро, живо, с тысячей тем сразу: про то, как близнецы в очередной раз чуть не взорвали общий зал, про новую метлу Гарри и о том, как скучно у Флитвика, но зато как весело было вчера на перемене, когда Пивз напугал младшекурсников до икоты. Карина слушала, кивала, улыбалась — и с каждым словом все четче ощущала, как возвращается в родные стены не просто как преподаватель, а как часть этой удивительной, живой и порой безумной вселенной Хогвартса.              

***

             Несколько недель спустя, в самом конце октября, осень окончательно вступила в свои права: клены у границ школьных земель пылали огненно-красным, туман по утрам стелился между башнями замка, а коридоры Хогвартса заполнились приглушенным волнением. Все с нетерпением ждали обещанных гостей — делегаций из Шармбатона и Дурмстранга. Карина, как и многие преподаватели, заранее знала день прибытия, но то, что она увидела — все равно поразило.              Сначала над горизонтом, над темными верхушками Запретного леса, появилась серебристая точка. Она росла и росла, пока не стало ясно — это была карета, но не просто карета, а настоящая летящая крепость, сияющая в лучах заходящего солнца. Карета Шармбатона, запряженная дюжиной крылатых лошадей — огромных, пепельных, с глазами цвета ночного неба. Их грива струилась по ветру, словно дым.              Шатенка стояла в толпе преподавателей и старших учеников на каменных ступенях главного входа, рядом с Макгонагалл и Флитвиком, и не могла отвести взгляда.              — Впечатляюще, не находишь? — раздался тихий голос слева. Это была Минерва, наблюдавшая за посадкой с чуть изогнутой бровью. Карина едва заметно кивнула, но ничего не сказала — к горлу подкатил комок. В такие моменты прошлое будто отступало, оставляя только живое ощущение волшебства.              Почти сразу вслед за каретой с юга подул пронизывающий ветер. В озере, где отражался огненный свет заходящего солнца, вдруг что-то вспенилось и оттуда, из глубины, с гулом и скрипом, поднялся корабль. Темный, обросший водорослями, словно из самого дна старого мифа. Корабль Дурмстранга.              Карина услышала, как где-то позади ученики ахнули. Один из учеников прошептал:              — Они что, прям на нем и приплыли?              Из тени корабельных парусов показались фигуры в длинных, плотных мантиях. Шаг их был слаженным, строгим. Позади шел высокий мужчина с густой бородой и крепким, резким взглядом — директор Каркаров. Его сопровождало несколько старших учеников, среди которых, как молва уже нашептала, должен был быть тот самый Виктор Крам.              Дамблдор, как всегда, был полон дружелюбия и грации. Он приветствовал делегации с распростертыми объятиями, словно старых друзей, и пригласил их в замок. Ученики Хогвартса потянулись за ними, переговариваясь, восхищенно разглядывая гостей.              Когда волна восхищения и шепота утихла, а гости разместились за длинными столами факультетов — кто с кем приглянулся, кто где нашел свободное место, — в зале воцарилась напряженная тишина. Дамблдор поднялся с места, его высокая фигура словно вытянулась еще выше за преподавательским столом, и в воздухе снова повисло ощущение торжественности.              Рядом с ним теперь сидели мадам Максим — грациозная и внушительная, будто выточенная из слоновой кости — и Игорь Каркаров, холодно оглядывавший зал с видом человека, который пытается найти что-то, что ему не понравится. Оба директора сдержанно кивали на приветствия коллег, а ученики украдкой бросали взгляды в их сторону, словно пытались угадать характеры своих будущих соперников по манерам их наставников.              — Добрый вечер, — начал Дамблдор, и его голос, как всегда, прозвучал мягко, но достаточно громко, чтобы его услышали даже у самых дальних стен Большого зала. — Сегодня, мои дорогие ученики, мы имеем честь принимать в стенах Хогвартса наших иностранных друзей и коллег.              Некоторые ученики аплодировали, а Карина, сидящая на своем месте за преподавательским столом между Синистрой и Снейпом, улыбнулась, наблюдая, как близнецы Уизли по-детски возбужденно вытягивают шеи, чтобы лучше разглядеть представителей других школ.              — Этот год, как вы уже знаете, — продолжил директор. — Особенный. Через несколько дней начнется Турнир Трех Волшебников — состязание, которое вновь объединит крупнейшие магические школы Европы, — он сделал небольшую паузу, давая публике время переварить сказанное. Зал ожил: послышались вздохи, перешептывания, удивленные возгласы младших учеников. — Турнир — дело опасное. Именно поэтому в этом году участниками могут стать только ученики, достигшие семнадцати лет. Те, кто желает выставить свою кандидатуру, должны будут опустить свое имя в этот предмет, — волшебник жестом указал на предмет, стоявший у стенда в центре зала.              К нему с легким движением подошел профессор Флитвик и, помахав палочкой, снял с кубка покрывало. В тот же миг синий огонь вспыхнул в чаше, вырываясь языками вверх, как дыхание самого заклинания. Зал замер, восхищенно оглядывая старинный артефакт.              — Кубок Огня, — торжественно объявил Дамблдор. — Только он определит, кто достоин чести представлять свои школы. Кандидатуры можно будет подавать до ночи пятницы, а после Кубок выберет по одному чемпиону от каждой школы.              В этот момент рядом с директором встал еще один человек. Высокий, сухопарый, с манерой держаться как на совещании в министерстве.              — Разрешите представить, — Дамблдор повернулся к залу. — Мистера Барти Крауча, который будет представлять Министерство Магии и выступит в роли одного из судей Турнира.              Крауч вежливо кивнул, не улыбаясь. В зале вновь раздались аплодисменты, более сдержанные. Кто-то за столом слизеринцев, впрочем, зашептался — Крауч был легендой среди тех, кто внимательно следил за политикой.              Карина же, наблюдая за Кубком, снова почувствовала, как сердце ускоряет ход. Все было по-настоящему. Турнир официально начался, и она будет живым свидетелем тому, что произойдет дальше.              

***

             Лестницы к Астрономической башне скрипели по-старому. Тихо, почти утешительно. Полумрак, едва подсвеченный светом факелов, вился за Кариной следом, как тень прошлого, но уже не тяжелая, а почти ласковая. Она шагала размеренно, с пледом подмышкой, а за спиной, в небольшом рюкзаке, лежал дневник наблюдений, который она вновь начала вести еще в Академии — и, как ни странно, не забросила.              На вершине башни воздух оказался неожиданно свежим. На темном небе виднелись звезды, тусклые и мерцающие, чуть затянутые перистыми облаками, как через вуаль. Профессор Синистра уже стояла у телескопа, в своей темно-фиолетовой мантии, что развевалась, будто ткань впитывала в себя саму ночь.              — Доброй ночи, Карина, — мягко произнесла она, не отводя взгляда от окуляра. — Почти вовремя. Сатурн сегодня близок, как никогда.              Девушка кивнула, подойдя ближе. Где-то в груди отозвалось знакомым щемящим теплом — воспоминание, почти забытое, о том, как дедушка когда-то держал ее на руках и указывал на звезды, объясняя, как различить Орион и Большую Медведицу. Тогда небо казалось бесконечным и добрым. После его смерти оно стало немым и чужим.              — Спасибо, что позволили присоединиться, — совсем тихо, будто бы опасаясь испортить момент, прошептала она.              Синистра, наконец, повернулась к ней, пристально всматриваясь в лицо своей бывшей ученицы. В ее взгляде было что-то доброе, почти материнское.              — Я ждала, когда ты снова поднимешься сюда, — произнесла она, тепло, но без тени упрека. — Не всем удается вернуться туда, где больно. Но звезды… они терпеливые. Ждут.              Карина невольно улыбнулась. Она откинула плед на холодную каменную скамью и опустилась рядом с телескопом, прислушиваясь к шелесту ночного воздуха, скрипу поворотного механизма прибора и голосу профессора, размеренно объясняющему новые положения небесных тел.              Иногда Синистра отступала в сторону, позволяя Карине настраивать телескоп самой. Девушка с удивлением замечала, что руки помнят — как поворачивать линзу, как искать ориентиры. Она снова ощущала ту старую дрожь восторга, когда, наконец, в объективе вырисовывалось нечто большее, чем просто точка на небе.              Вскоре на вершине башни начали подтягиваться ученики — кто-то сонный, кутающийся в мантии и зевающий, кто-то оживленный, с загоревшимися глазами, словно только этого момента и ждал весь вечер. Пара девочек из Когтеврана переговаривались о какой-то необычной конфигурации Юпитера, в то время как два гриффиндорца спорили, можно ли считать падение звезды знаком удачи. Несколько слизеринцев заняли места подальше от всех, с неизменной сдержанностью, хотя один из них — мальчик с безумно усталым взглядом — с интересом глянул в сторону преподавателей.              — Не ожидала вас здесь увидеть, профессор, — прошептала проходящая мимо старшекурсница из Пуффендуя.              — Я тоже, — тихо ответила Карина, и обе хихикнули, будто это был не урок, а обычные посиделки в Большом Зале.              Профессор Синистра тем временем плавно повела занятие, ее голос был тихим, почти шепчущим, но в ночной тишине каждое слово звучало отчетливо. Ученики выстраивались у телескопов, и башня постепенно наполнилась шорохами, передвижениями, перешептываниями, но все в пределах допустимого. Карина не вмешивалась — только наблюдала, фиксировала что-то в своем дневнике, делала отметки о фазах планет, записывала обрывки фраз профессора, вписывая их на полях, как цитаты — точно так же, как делала много лет назад, сама еще будучи студенткой.              В какой-то момент Синистра задумчиво произнесла:              — Кто подскажет, что это за скопление? Его нередко путают с Малым Псом.              Ответа не последовало. Ученики растерянно переглянулись, кто-то начал судорожно листать тетрадь, кто-то притворился, будто разглядывает башню. Профессор Синистра обвела учеников взглядом, а затем слегка повернулась к Карине и — почти с лукавым блеском в глазах — спросила:              — Может быть, профессор Уоткинс?              Шатенка замерла, невольно ощутив, как сразу несколько пар глаз уставились на нее. Она усмехнулась, опустила тетрадь на колени и, чуть смущенно, но твердо произнесла:              — Это Гидра. Если смотреть от этой линии — там, где Альфард, — то форма становится очевидной.              В воздухе повисло изумленное молчание. Кто-то с удивлением прошептал:              — Серьезно?              — Обалдеть…              — Знания, — сухо прокомментировала Синистра. — Не исчезают с годами, господа. Особенно, если их взращивали с любовью.              Карина отвела взгляд, чувствуя, как щеки слегка вспыхнули. Но в то же время в груди разлилось тихое удовлетворение. Она и правда скучала по этим моментам — по взглядам, небу, тонкому трепету звезд. И пусть ее путь лежал в историю, небо все равно было где-то рядом. Всегда.              

***

             После той ночи на башне Карина словно вернулась к себе прежней — той девочке, что когда-то часами вглядывалась в ночное небо, сидя на подоконнике дедушкиной библиотеки. Она стала постоянной участницей ночных занятий по астрономии, если не формально, то душой — со своей тетрадью, шепотом вопросов к Синистре после урока и тихими комментариями на полях наблюдений.              Сначала ученики перешептывались: кто-то недоумевал, кто-то пытался подслушать, были даже те, кто однажды попытался задать ей вопрос в середине занятия, думая, что теперь она тоже его ведет. Но вскоре привыкли. Профессор Уоткинс — теперь уже не только историк, но и почти тень на занятиях по звездам — сидела в уголке с неизменной чашкой чая, порой смотрела в телескоп, иногда что-то обсуждала с Синистрой. Так и стало нормой.              Наконец, наступил вечер, которого ждали все — от первокурсников до преподавателей. Большой Зал был украшен особенно торжественно: потолок отражал бурлящие тучи, а в центре сиял Голубой Кубок Огня — древний артефакт, источающий холодное пламя. Стены будто дрожали от напряжения, когда наступил момент.              Имена были названы быстро. Крам — как и ожидалось. Флер Делакур — под восторженные вздохи. Седрик Диггори — студенты с других факультетов недовольно перемялись, пуффендуйцы ликовали, но в целом никто не удивился. И тут… кубок вспыхнул вновь, и из него вылетел еще один клочок пергамента.              — Гарри Поттер, — произнес Дамблдор, и голос его, хоть и спокойный, отозвался в ушах как удар грома.              Мгновение — и зал заполнился гулом.              Карина замерла. Почувствовала, как напряглись плечи, как ее левая бровь дернулась вверх, и, на секунду забыв, где она, девушка едва не хлопнула себя ладонью по лбу.              Ну конечно. Конечно. Кто же еще.              В ее голове пронеслось нечто среднее между хохотом и всхлипом. Взгляд метнулся в сторону гриффиндорского стола — там уже началось столпотворение. Гарри сидел с расширенными глазами, будто не веря, что слышит свое имя, а Рон выглядел как человек, только что наступивший на грабли. Близнецы что-то лихорадочно обсуждали, Джинни была бледна как мел.              — Ну, началось, — пробормотала экс-слизеринка сквозь зубы, откидываясь чуть назад на спинке стула. Снизу, под преподавательским столом, она чувствовала, как вибрирует от негодования вся школа.              — Держу пари, Поттер даже сам не знает, как оказался в этом списке, — заметила профессор Бербидж, склонившись к Септиме Вектор, своей неизменной подруге.              — Не спорю, — отозвалась та, не отрывая взгляда от Гарри. — Хотя я, пожалуй, поставлю на волшебное невезение.              Наблюдая за тем, как мальчик медленно поднимается со своего места под сотнями глаз, шатенка вдруг поняла — это не шутка. Она прикусила губу, чтобы не выдать своего шока, и едва не застонала вслух. Абсурдность происходящего била по вискам. Карина опустила взгляд, мысленно перебирая все возможные объяснения, но ни одно не звучало логично. Он был слишком юн. Турнир был слишком опасен.              Единственное, что она ясно почувствовала — то, как по спине пробежал холодок.              

***

             Карина шла по коридору третьего этажа, держа в руках кипу бумаг, когда знакомый мерзковатый смех раздался откуда-то из-за поворота. Она остановилась, нахмурившись, и, пройдя еще несколько шагов, увидела — у витражного окна столпились Малфой, Кребб, Гойл и еще пара слизеринцев младших курсов. На их мантиях красовались значки. Серебристые, блестящие, с гравировкой «Поттер вон!» — и, если приглядеться, значок сам трансформировался в «Поддержи Диггори!» в зависимости от угла взгляда.              Девушка остановилась. Не было нужды в крике — в голосе ее звучало то спокойствие, за которым стояли ледяной тон и непреклонность. Она отложила бумаги на ближайшую подоконную нишу и произнесла:              — Снимите это.              Малфой обернулся, заметив ее, и на мгновение в его глазах мелькнуло раздражение, быстро сменившееся притворным изумлением. Он изогнул губы в своей привычной ухмылке.              — Профессор Уоткинс, — он вскинул бровь с притворным недоумением. — Мы всего лишь выражаем свою позицию. В отличие от некоторых, не скрываем, что находим этот фарс смешным. Неужели нельзя болеть за своего?              — Болейте, мистер Малфой, — ровно сказала Карина. — Только не за счет унижения другого. Особенно того, кто и не собирался быть частью этой игры.              Слизеринец фыркнул, словно она сказала нечто возмутительно глупое.              — Он сам вбросил свое имя в Кубок. Все знают. И что теперь, делать вид, что это не подозрительно? Диггори — настоящий чемпион. А Поттер…              — Еще слово, мистер Малфой, и мне придется лишить Слизерин заработанных с таким трудом баллов, — сказала она тихо, но младшие слизеринцы чуть поежились. — Это касается и вас, господа.              Карина прошла чуть вперед, остановившись всего в шаге от Драко, и наклонилась чуть ближе, чтобы никто посторонний не услышал:              — Я тоже когда-то думала, что быть «высокомерным и правым» — это позиция. Пока не поняла, что это просто трусость в красивой обертке.              Крабб с Гойлом переглянулись, а Малфой, хоть и не сдвинулся с места, замер.              — Ты ведь знаешь, каково это, — продолжила шатенка тише, но куда резче. — Когда на тебя смотрят, как на чумного. Когда шепчутся за спиной. Когда тыкают в лицо чужими словами и поступками. Только вот ты — не Поттер. Ты из тех, кто первым бросает камень.              Блондин дернулся, будто хотел что-то возразить, но сдержался. Слишком хорошо он знал, кто перед ним. Пусть и молодая, но все же — преподаватель. Да и за ее спиной, несмотря на юный возраст, уже стояли уважение и авторитет. Не ему тягаться с ней — по крайней мере, не самому.              Девушка тем временем выпрямилась, посмотрела на остальных:              — Я не собираюсь делать вам выговор. Пока. Но если увижу эти значки еще раз — разговор будет другой.              С этими словами Карина развернулась, снова забрав свои бумаги, и зашагала прочь. В спину ей неслись возмущенные шепотки, но она знала — больше они не посмеют.              И все же, за углом, где ее уже не видели, девушка на мгновение остановилась, закрыв глаза. Все это казалось пугающе знакомым. Как будто прошлое вновь отбрасывало тень, стоило только отвернуться. Ей совсем не хотелось читать морали. Но она слишком хорошо знала, как быстро школа превращается в арену. И не могла позволить повторения — не при ней.              

***

             Приближалось первое испытание Турнира, и хотя до самого события оставалось еще несколько дней, в воздухе уже витало предчувствие чего-то большого — слишком большого, чтобы его можно было скрывать. Вечерами в учительской царила особенная, тревожно-приглушенная атмосфера: кто-то усиленно делал вид, что не знает, о чем речь, кто-то, напротив, с нетерпением ждал начала зрелища. Но были и те, кто знал наверняка — знал, но не мог делиться раньше времени.              Карина в тот вечер зашла в учительскую позже обычного — задержалась в библиотеке, сортируя сочинения третьекурсников. Перекинулась парой фраз с мадам Пинс, выслушала жалобы на «ту самую когтевранскую девочку в ободке с блестками» и, наконец, заглянула в комнату отдыха преподавателей, надеясь хоть немного перевести дух.              В камине тихо потрескивал огонь, несколько преподавателей обсуждали расписание или проверяли работы. В углу, за чаем, сидела профессор Макгонагалл, и как раз в тот момент, когда Карина только сделала шаг внутрь, услышала, как старшая ведьма тихо произнесла:              — Завтра их привезут. Четыре экземпляра. С Румынии.              Шатенка застыла, как вкопанная.              — Это точно? — раздался голос профессора Флитвика, вежливо удивленный.              — Абсолютно. Первое испытание — драконы. Дамблдор сказал, что все уже согласовано. Тех, кто будет сопровождать… выбрали тщательно.              Девушка почувствовала, как у нее внезапно ослабли ноги, и она вынуждена была опереться на спинку ближайшего кресла. Кожа покрылась мурашками, горло пересохло. Она знала. Конечно знала. Ее не нужно было предупреждать: стоило прозвучать слову «драконы», и имя, которое она тщетно пыталась изгнать из головы последние месяцы, вспыхнуло, как по команде.              Чарли.              Кто, если не он? Кто, если не Уизли, теперь работающий в заповеднике в Румынии, мог бы сопровождать таких существ? Мог бы — и, вероятно, будет. Она попыталась успокоиться, найти здравое объяснение, убедить себя, что это может быть кто угодно, что в Румынии работают десятки укротителей, что вовсе не обязательно…              Но беспокойный стук сердца уже выдавал то, что разум упорно пытался отрицать.              С Чарли они не общались с прошлого Рождества. Уже почти год. Все произошло постепенно — как будто нить, что держала их вместе, не оборвалась внезапно, а истончалась понемногу, день за днем. После поступления в Академию у Карины было слишком много дел, чтобы сразу заметить: письма от Чарли стали приходить реже. Потом — совсем перестали. Сперва она оправдывала молчание сама себе: он занят, она занята. Между экзаменами, семинарами, практикой, изучением новых дисциплин — и физически, и морально — у нее не было ни сил, ни времени сесть за пергамент. Она даже не заметила, в какой момент поняла: прошло уже две недели. Потом — месяц. Потом два.              Тогда все еще можно было что-то исправить. Она могла бы написать первой, да. Но не стала. Не позволила себе. У них был какой-то… момент, нечто, что никогда не обсуждалось открыто, но существовало. И когда все это вдруг закончилось без слов и объяснений, остался только ком в груди.              «Если ему нужно — он напишет первым» — почти упрямо думала она. Ведь раньше же писал. Поддерживал. Спрашивал, как идут дела. Присылал нелепые открытки и короткие заметки о своей работе. А потом — тишина.              Со временем обида слилась с усталостью, и она решила не возвращаться к этой теме вовсе. Раз не написал — значит, так и надо. И все же, каждый раз, когда девушка получала почту, часть ее — та самая, непослушная, до ужаса наивная — все еще чего-то ждала.              А теперь он мог приехать. Сюда, в Хогвартс. В этот замок, который казался ей снова домом. И даже не предупредил.              Карина молча подошла к чайнику, налила себе чашку слишком крепкого, горького чая. Дрожь в руках выдавала то, что внутри бушевал настоящий шторм.              Она сделала глоток. Горечь напитка чуть отрезвила.              Завтра. Если он действительно будет здесь, она узнает. Посмотрит ему в глаза и, наконец, поймет, что делать дальше. Или хотя бы как себя вести.              

***

             Ей даже не пришлось ничего придумывать, искать поводов, ловить слухи или краем уха подслушивать разговоры в учительской. Все произошло как будто само собой — словно мир решил сделать ход навстречу, за нее. Макгонагалл, с тем своим прищуром, в котором читалась и строгость, и проницательность, тихо подошла к Карине после собрания преподавателей и, почти будничным тоном, сказала:              — Мисс Уоткинс, завтра утром в Хогвартс прибудет груз вместе с укротителями драконов. Дамблдор поручил Хагриду принять их, но… я бы предпочла, чтобы кто-то из преподавателей тоже был при встрече. Просто для порядка. Проследите, пожалуйста.              В голосе было обычное, сдержанное величие, но Карина поймала ее взгляд. Минерва Макгонагалл прекрасно знала, кто именно привезет этот самый «груз». И, возможно, знала чуть больше, чем Карине хотелось бы признавать.              Она не спрашивала. Не уточняла, почему именно ее выбрали. Но и не отказывалась. Не могла.              «Ты просто исполняешь просьбу старшего коллеги. Просто делаешь свою работу. И только.»              Но в груди при этом все равно дрожало что-то беспокойное и давно забытое. Как будто земля слегка сдвинулась.              В ту ночь она не спала. Шаги по каменному полу собственной спальни отдавались глухо, а сердце стучало так громко, что Карина всерьез опасалась, что соседи за стенкой его услышат. Она думала, прокручивала в голове все произошедшее снова и снова. Не знала, что скажет. Или скажет ли вообще. Не знала, будет ли там он. И если будет, как он отреагирует? Скажет что-то? Промолчит? Пройдет мимо?              Макгонагалл, возможно, действительно просто вспомнила, что в школьные годы они с Чарли были друзьями. Может, таким образом хотела оказать ей услугу. А может, просто нужна была та, кто понимает, как себя вести рядом с драконами — или с тем, кто с ними работает.              Утром следующего дня Карина была как на иголках, но внешне совершенно спокойна. Никаких следов волнения на лице — все ровно, как будто она не переживала ни о чем. Девушка хорошо умела скрывать свои чувства, особенно если они касались чего-то личного. За годы учебы на Слизерине она научилась носить на себе маску невозмутимости, которая отлично подходила для таких ситуаций. Ее взгляд был ясным и холодным, а движения — четкими и уверенными. Внутри же все бурлило, как в штормовом море, но только тот, кто знал ее давно, мог бы разглядеть малейшие изменения в привычной осанке или движениях.              Она встретилась с Хагридом, как и договаривались, в тот самый вечер. Перекинулись парой фраз о том, как дела, как погода, и, словно это была совершенно обычная встреча, отправились вместе на место, где должны были встретить драконов. Карина все-таки не могла избавиться от ощущения, что все это было как-то слишком… предсказуемо. Она чувствовала, как это все расставляет свои ловушки, и ее беспокойство только нарастало с каждым шагом.              И, конечно, чутье ее не подвело.              Когда они добрались до нужного места, Карина увидела Чарли. Он стоял среди укротителей, совершенно поглощенный своей работой. Драконы — огромные и устрашающие — в клетках неподалеку, а он сосредоточенно возился с веревками и клетками. Вся его фигура — с длинными рыжими волосами, мрачно сосредоточенным выражением лица — казалась настолько чуждой и знакомой одновременно.              Она его увидела, и он ее тоже. Чарли отвлекся, мимолетно подняв взгляд на них. Эти пару секунд были такими насыщенными, что Карина даже почувствовала, как сердце сжалось. Но он ничего не сказал. Просто вернулся к своей работе, быстро и решительно, как будто и не заметил ее в этом свете.              Это раздражало.              Зеленые глаза сузились, и ее мысли вновь забурлили, как только шатенка поняла, что он не просто ее проигнорировал, но и вернулся к своей задаче, как если бы ничего не произошло. Она пыталась сделать вид, что ничего не чувствует, но раздражение внутри только нарастало. Почему он не подошел? Почему не сказал хотя бы банальное «привет»?              «Потому что он просто работает, Карина, не усложняй» — упрямо твердил уставший от этого нытья внутренний голос.              Уоткинс едва не взвыла, когда краем глаза заметила еще одну рыжую макушку, мелькнувшую в кустах. Она инстинктивно сжала челюсти, и в следующий момент ее ладонь сама собой полетела ко лбу. Этот жест был неосознанным, но совершенно естественным — она едва сдерживалась, чтобы не закричать. Рон Уизли, а рядом — два товарища. Конечно. Они тут как тут. Ученики в Запретном лесу, среди драконов, в час ночи. Кто еще, если не эти трое? Она закрыла глаза на мгновение, пытаясь собрать свои мысли, прежде чем развернулась, глядя на студентов с явным раздражением.              — Могу я поинтересоваться, что вы забыли тут в такое время, господа? — выдохнула она, глядя на Рона, который, как ни в чем не бывало, стоял среди темных кустов и выглядел таким же невозмутимым, как если бы это было самое обычное место для прогулки.              Мальчик, явно не ожидавший такого поворота событий, исподтишка взглянул на Хагрида, будто надеясь на поддержку от полувеликана, который должен был бы как-то заступиться за него. Но лесничий стоял, качая головой, будто понимая, что все это не поддается объяснению, и если он влезет сейчас — проблем не избежать всем.              — Вы вообще в курсе, где находитесь? — продолжала она, указывая на темные, невообразимо густые дебри леса.              Гарри хмыкнул, скривив губы в недовольной гримасе, но не ответил. Он выглядел немного виноватым, но как-то даже не слишком обеспокоенным. Это его привычка — вести себя так, будто всегда в какой-то степени в чем-то виноват, но все равно привыкший, что ничего особенно страшного из этого не выйдет. Карина стиснула зубы. Отлично.              — Профессор, мы… — начала было оправдываться Гермиона, но взгляд преподавательницы заставил гриффиндорку замолчать.              Девушка вздохнула, повела плечами и решила зайти с другой стороны.              — Вы не в Хогвартсе, — проговорила она холодно, голос прозвучал твердо и на грани угрозы. — И даже не представляете, что может быть в этом лесу. Не думайте, что драконы — самая опасная штука здесь.              Рон снова взглянул на Хагрида, теперь с явным раздражением. У него был готовый ответ, он всегда мог найти оправдание для всего. Но сейчас, стоя перед Кариной, он будто замер, чуть растерянный. В конце концов, Уизли лишь пожал плечами и пробормотал что-то невнятное, кидая взгляд в сторону друзей.              Карина почувствовала, как раздражение слегка ослабевает, но все равно не могла не подумать, что все эти ночные вылазки, да и их поведение в целом, мешающее им всем спокойно работать, начинали выводить ее из себя.              — Минус двадцать очков Гриффиндору, за нарушение школьных правил, — и прежде, чем студенты успели возмутиться, девушка добавила. — В следующий раз, пожалуйста, думайте, прежде чем что-то сделать. В конце концов, если вам так нужно было быть здесь, по личным причинам, — взгляд на мгновение метнулся к Рону. — Могли бы сказать заранее. Будьте хотя бы немного более ответственными, вроде уже не малые дети, — и, раздраженно поведя плечами, отошла в сторону, бросив Хагриду, что учеников не мешало бы сопроводить до школы. Сама она с этим возиться совершенно не хотела.              

***

             Наступил день первого испытания. Гул толпы перекатывался по окрестностям, арена, скрытая от глаз большинства зрителей, уже была готова: огороженная, усиленная чарами, пропитанная тревожным напряжением. С воздуха ощущалось, что над землей витает запах копоти, свежей травы и… нетерпения. Участники Турнира ждали своего часа в отдельной палатке, а преподаватели, организаторы и приближенные ко всему происходящему рассеялись по периметру, следя за порядком и последними приготовлениями.              Карина, на первый взгляд спокойная, неспешно обходила ограду, оценивая все вокруг взглядом человека, который будто бы просто наблюдает, не участвует, но… внутри у нее все горело. Слишком много эмоций, слишком мало слов. Она старалась отрешиться от всего, замирая каждый раз, когда слышала утробный рык с той стороны заграждения.              И тут…              — Карина! — кто-то окликнул ее.              Голос — чуть более хриплый, чем в ее памяти, но не спутать ни с чьим. Она замерла, не сразу повернувшись. Лишь на секунду зажмурила глаза, будто от пытливого солнца, хотя знала — солнце тут было ни при чем. Она почти надеялась, что ей показалось. Но нет. Он стоял в каких-то пяти шагах от нее, высокий, уверенный, в запыленной рабочей одежде и с аккуратно закатанными рукавами. Его рыжие волосы были чуть длиннее, чем она помнила, а на скулах — знакомые веснушки и упрямство.              Девушка заставила себя вдохнуть ровно. Подняла подбородок, словно одевая на себя ту самую маску, что не раз спасала в прошлом — от волнения, от боли, от лишних слов.              — Чарли, — кивнула она, как будто их не разделял почти год молчания.              Он не улыбнулся. Но в его глазах мелькнуло что-то — сожаление? Смущение? Она не была уверена. Он казался уставшим, может, даже немного потерянным, что само по себе было непривычно.              — Я… — начал он и замялся. Сжал пальцы. Перевел взгляд мимо нее — куда-то на ограду. — Я не знал, что ты теперь преподаешь здесь. Вернее, знал, конечно, но… Не думал, что увижу тебя именно сегодня.              Карина хмыкнула, скрестив руки на груди.              — Аналогично. Хотя, должна была догадаться. Кто же еще будет возиться с такими «питомцами»? — она кивнула в сторону арены, откуда донеслось новое глухое рычание.              Парень чуть усмехнулся — устало, с оттенком ностальгии.              — Я рад тебя видеть, — наконец признался он, тихо, почти извиняюще.              — Даже удивительно, — не сразу, но все же произнесла она, спокойно, почти бесцветно, но достаточно резко.              Он отвел взгляд, поджав губы.              — Я знаю. Прости. Все… как-то закрутилось. Работа, сама понимаешь.              Карина пожала плечами, будто это больше не имело значения — обида все еще брала верх, как бы сильно она с этим не боролась, — хотя в груди у нее шевельнулось что-то давно забытое.              — Верно.              На этом они замолчали. Вдали заиграли фанфары — первый сигнал к началу испытания. С шумом захлопнулась створка одной из ворот на арену, и в воздухе пронесся взволнованный гул толпы. Карина отвела взгляд первой, разрывая молчание.              — Полагаю, у тебя работа, — сказала она, особо выделяя последнее слово, и, развернувшись и тряхнув волосами, устремилась к трибунам.              

***

             Прошло несколько дней после первого задания Турнира. Арена давно была разобрана, драконов увезли обратно, ученики постепенно отошли от пережитого волнения… но Хогвартс все еще буквально гудел, как улей. Где бы Карина ни проходила — коридоры, столовая, библиотека — везде обсуждали Гарри Поттера, который, несмотря на возраст и отсутствие подготовки, сумел обойти дракона и добыть золотое яйцо. Казалось, даже портреты по ночам перешептывались о его прыжке на метле.              Карина старалась сохранять внешнее спокойствие, но сама тоже не могла отрицать: Поттер превзошел ожидания. Сколько бы она ни видела в нем уставшего, потерянного ребенка с застывшим в глазах грузом непрошеной славы, этот поступок — рискованный и смелый, говорил о чем-то большем.              И как будто волнения, вызванного Турниром, было мало, новый взрыв обсуждений захлестнул учеников: Святочный Бал. Дамблдор, как обычно, сообщил об этом почти между прочим, за ужином, тоном, будто речь шла о перемещении библиотеки с одного крыла в другое. Однако эффект был грандиозный, как если бы он объявил, что завтра в замок прибудет сам Мерлин.              — Бал? — переспросила девушка с изумлением, обращаясь к коллегам за преподавательским столом. — Они же только что с драконами сражались. Теперь танцы?              Профессор Флитвик оживленно закивал:              — Традиция! При Турнире всегда устраивали Бал. Возможность сблизиться школам, укрепить международные связи…              — И возможность выстроиться в очередь в больничное крыло с разбитыми чувствами, — пробормотала она себе под нос, наблюдая за тем, как лица студентов наполняются как паникой, так и предвкушением.              Шум мгновенно охватил зал. Старшие курсы тут же начали перешептываться — кто с кем пойдет, кто кого пригласит. Девушки нервно смотрели на парней, парни — с не меньшей паникой на девушек. Даже некоторые преподаватели обменялись озадаченными взглядами.              После на какое-то время наступило затишье. После объявления о Бале ученики неожиданно притихли — особенно старшие курсы. По коридорам перестали носиться с криками, а в библиотеках внезапно прибавилось посетителей. Карина подозревала, что речь шла вовсе не об академическом энтузиазме: в ход пошли продуманные стратегии, списки потенциальных партнеров, тактики подхода и методы вежливого отказа. В воздухе витал дух заговоров и личных драм, и Хогвартс больше напоминал штаб по подготовке к дипломатической миссии, чем школу.              И все бы ничего, если бы не одна маленькая, но крайне логичная деталь: бал подразумевал танцы.              Поначалу этого как будто никто не осознал. А потом до сознания большинства дошло, что вальс, полька, или хоть какой-то приличный медленный танец — это вовсе не то же самое, что размахивание руками на вечеринках у маглов. И вот тут начался второй этап паники. Те, кто вырос в чистокровных семьях, в большинстве своем хотя бы представляли, как ведется партнер и что такое танцевальный шаг. А вот остальным… предстояло срочно наверстывать.              Шатенка сочувственно наблюдала, как в Хогвартсе назревал новый кризис. Но она и представить не могла, что совсем скоро окажется прямо в его эпицентре.              Однажды субботним утром, когда она с чашкой крепкого кофе собиралась выйти из своих уютных покоев в родных слизеринских подземельях, прямо у двери ее поджидал профессор Снейп.              — Уоткинс, — сказал он в своей обычной манере, не подавая ни намека на приветствие. — Вам поручена танцевальная подготовка слизеринцев к Балу.              Карина, ошеломленная, заморгала:              — Простите… что? — только и смогла вымолвить она, в надежде, что ослышалась или что-то не так поняла.              — Вы прекрасно меня услышали, — отрезал мужчина и скрестил руки на груди. — Я, разумеется, не собираюсь тратить на это свое время, но ученики нуждаются в помощи. Кто-то должен показать им основы. Вы — кандидат идеальный.              — Простите, профессор, но я преподаю историю, а не бальные танцы, — попыталась возразить девушка, сделав шаг в сторону, чтобы, может быть, сбежать в сторону кухни и спрятаться за дымящимся чаем. — У меня совершенно нет…              — Если мне не изменяет память, в школьные годы Вы посещали определенные занятия с мисс Нотт, — перебил Снейп с видом человека, который просчитал всю партию на двадцать шагов вперед. И как только вспомнил! — Кроме того… — тут он немного склонил голову и с почти ядовитой вежливостью добавил. — Я все еще считаю Вас своей студенткой. А деканы, как Вы знаете, бывшими не бывают.              Карина закатила глаза — на автомате, даже не думая. Это был удар ниже пояса. Снейп, может, и не славился тем, что строил кому-то козни, но вот подлую карту бывшего декана разыграл просто мастерски. Девушка даже, наверное, могла бы ему поаплодировать, если бы эту самую карту не разыграли против нее.              — Это шантаж, профессор, — тихо бросила она, понимая, что пути к отступлению нет.              — Скорее, необходимость. Полагаю, Вы начнете в следующий четверг после ужина? Класс заклинаний пока свободен.              Он даже не дождался ответа и ушел так же внезапно, как появился, оставив Карину стоять в коридоре с остывающим кофе и лицом, на котором читалась смесь возмущения, обреченности и мысли: «Ну, раз уж все равно все с ума сходят, то почему бы не добавить к этому еще и танцы?»              Так началась ее новая дополнительная миссия — учитель истории и, по совместительству, неофициальный инструктор по танцам для Слизерина.              

***

             Если раньше Карина думала, что занятия по физической подготовке в Академии были самой изнурительной частью ее обучения, то теперь с уверенностью могла признать — она заблуждалась. Безоговорочно и с позором. Потому что обучение подростков танцам оказалось настоящей агонией.              С самого начала казалось, что все пойдет гладко: старшие курсы, вроде бы, уже что-то знают, младшие — полны энтузиазма, а сама Карина даже нашла у себя старую шпаргалку с разметкой танцевальных шагов. Но ровно до того момента, как третий курс вышел на середину зала, чтобы «начать с простого». Уже через пять минут она поняла: это будет не «немного весело», а станет полноценной тренировкой ее терпения, мотивации и способности сохранять мимику учтивой взрослой колдуньи, а не обреченной жертвы.              Ее подопечными стали ребята с четвертого по седьмой курс. И пусть учеников на шестом и седьмом оказалось не так много, и их удалось объединить, чтобы хоть как-то сэкономить время, почти пять часов на один только цикл занятий все равно были мучением. А таких циклов, как выяснилось, было три в неделю. Три.              — У вас что, нет других проблем? — обреченно пробормотала девушка на одном из занятий, наблюдая, как один слизеринец с энтузиазмом марширует по диагонали зала, волоча за собой партнершу и наступая ей на ногу с регулярностью часового механизма. — Вы же зелья варите. Проклятья разбираете. Почему вы не можете просто повернуться в такт?              Кто-то за ее спиной тихо хихикнул. Кто-то — снова наступил партнеру на ногу под громогласное «Ай!».              Музыка вальса включалась, казалось, слишком часто, а вот выключалась — недостаточно быстро. Уже на втором занятии Карина начала подозревать, что Шопен и Штраус теперь будут преследовать ее в кошмарах. На третьем — была уверена. На четвертом стала невольно вздрагивать каждый раз, как кто-то произносил слово «бал». А в какой-то момент еще и серьезно подумала высказать Снейпу все, что о нем думает, и потребовать моральную компенсацию.              Ее спина болела, ступни ныли, а терпение таяло. Даже преподавание шестикурсникам по утрам после бессонной ночи казалось теперь отдыхом на курорте в сравнении с вечерними танцевальными пытками.              Карина не знала, как справлялись остальные деканы — может, у них были секреты, какие-нибудь магические уловки или запрещенные чары на координацию. Но сама она, едва добравшись до своей спальни после очередного вечера танцев, просто падала лицом в подушку и мысленно завещала себя истории. Потому что, как она теперь была уверена, именно история — спокойная, тихая, благородная наука — и есть ее настоящее призвание.              

***

             Карина вовсе не планировала проводить этот день в Хогсмиде, но все же оказалась там почти по принуждению — самой себя. Святочный Бал стремительно приближался, и, несмотря на внутреннее сопротивление, она понимала: появляться на нем в рабочей мантии, как будто это обычный школьный вечер — не вариант. К тому же, быть среди подростков в пышных нарядах и блестящих украшениях, самой при этом выглядя устало и серо, казалось… неправильным. Или, скорее, уязвимым. А этого она себе позволить не могла.              Поэтому Карина и отправилась в деревню, сказав себе, что просто «присматривает за студентами». На деле же она искала платье, может, какие-то украшения, что-то простое, но красивое, в ее стиле. Немного покружила по лавкам, в одной задержалась, рассматривая серебряные серьги с изумрудами, но так ничего и не купила. Потом зашла в «Три Метлы», чтобы просто посидеть, передохнуть, согреться. Погода стояла зимняя, хотя снег еще не выпал, и она уже почти расслабилась, когда судьба подкинула ей самую нежеланную встречу.              Иронично. Стоило ей сделать хоть что-то для себя, как прошлое тут же напомнило, почему она предпочитает не быть сентиментальной.              Карина лишь собиралась заказать кружку сливочного пива, когда почувствовала, как по спине прокатилась ледяная волна. Взгляд — почти случайный — выхватил из полумрака «Трех Метел» слишком знакомый силуэт: густо-золотистый плащ, показная прическа, точно сверкающий кокон, и, конечно же, самопишущее перо, нетерпеливо царапающее строки на свитке.              Рита Скитер.              Карина застыла. Казалось, все вокруг на мгновение померкло. Она разом вспомнила каждое слово, сказанное той женщиной шесть лет назад — с ледяной отстраненностью и ехидной полуулыбкой, которая, похоже, прилипла к ее лицу навсегда. Тогда, на пятом курсе, Карина впервые услышала из ее уст горькую правду. Не в объятиях, не в слезах, не в извинениях — в холодном, почти журналистском заявлении. Будто бы она насмехалась: «Да, я тебя родила. Ну и что? Это же не повод драматизировать, дорогая.»              С того самого разговора Карина больше ни разу не говорила с Ритой. Ни письма, ни свитка, ни попытки встречи. Ничего. Только молчание.              Она уже хотела развернуться, когда журналистка ее заметила. Конечно. Эта женщина учуяла бы драму даже сквозь стены. Перо резко остановилось, и в глазах вспыхнул хищный блеск.              — Карина? — голос Скитер был чуть хрипловат от волнения, как будто она увидела не дочь, а сенсацию. — Карина, милая… — она встала, двигаясь к ней, как актриса на сцену, громко, театрально, даже трогательно. — Ты так выросла, девочка моя.              Шатенка не двинулась с места. Не шевельнулась. Лишь чуть подняла взгляд — спокойный, отрешенный.              — Не зови меня так, — произнесла она спокойно, с холодом, от которого мог бы заледенеть стакан воды. — Ни «Карина», ни «милая». Просто… пройди мимо.              Рита застыла, на миг потеряв дар речи. Она не была готова к этому льду. В ее глазах мелькнуло что-то настоящее — обида, может быть, или просто недовольство — но тут же скрылось за маской обиженной добродетели.              — Я просто хотела поговорить. Ты ведь даже не ответила на мое письмо… — то единственное, что наверняка заставил написать отец, будь он трижды неладен. — Я слежу за твоими успехами. Ты стала такой… талантливой. Такая молодая, а уже преподавательница…              — Ты следишь за мной, потому что я в эпицентре события, и ты хочешь выжать из этого историю, — Карина смотрела на нее, как на чужую. Не с ненавистью. С пустотой. — Тебя никогда не интересовало материнство.              Скитер вспыхнула. Но Карина не дала ей и слова вставить.              — Не пытайся. Все, что ты хотела мне сказать, сказала тогда. И этого более чем достаточно.              — Я твоя мать…              — Нет, — отрезала Карина. — Ты — женщина, что родила меня. И этого достаточно, чтобы я никогда не называла тебя близким человеком.              Девушка развернулась и вышла, даже не заказав напитка. Дверь «Трех Метел» мягко захлопнулась за ней, оставив Риту одну, стоящую в центре зала с глазами, в которых теперь плескалось нечто странное: смесь уязвленного самолюбия и искреннего негодования.              

***

             Несколько часов оставалось до Бала. В подземельях, где Карина настояла поселиться при распределении комнат для преподавателей — привычные каменные своды, прохладные стены и даже неуловимый запах сырости казались ей домом — горел мягкий свет. В ее комнате царила тишина, нарушаемая лишь еле слышным шорохом ткани.              Карина стояла у зеркала, поправляя темное платье, которое выбрала с определенной долей упрямства. Оно не было вызывающим — скорее, строгое и сдержанное, под стать ее характеру. Мягкие складки свободно ниспадали по фигуре, плотная ткань оттенка угольного серого с легким отливом подчеркивала бледную кожу. Украшений было минимум: тонкая цепочка с изумрудом и аккуратные сережки. Волосы она уже заколола — просто, но со вкусом, как любила.              Внезапный стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Она даже слегка нахмурилась — никто не должен был ее отвлекать. Поэтому, открыв, девушка даже немного удивилась, увидев на пороге Джинни. Та замялась, глядя снизу вверх, и слегка пожала плечами.              — Привет. Эм… я подумала, ты, может, не занята. И… ну, могла бы помочь? С прической. И, может, немного с макияжем. Я совсем в этом не разбираюсь, а все, кто мог бы помочь, и сами в панике.              Карина вздохнула, но улыбнулась — мягко, почти по-сестрински.              — Да, конечно… — она отступила, пропуская гриффиндорку в комнату. — Заходи. Только учти, я сделаю что-нибудь приемлемое для тринадцатилетней девочки. Не жди от меня чудес в стиле «роковой красотки».              — Клянусь, даже и не думала об этои, — фыркнула Джинни, уже заходя и устраиваясь у зеркала.              Карина достала расческу и пару заколок, быстро приступая к делу. Ее руки двигались ловко, девушка заплетала пряди, оставляя несколько мягких локонов у лица, чтобы сохранить легкость. Пока они сидели, в комнате установилась почти домашняя, уютная атмосфера — напоминание о теплых вечерах, когда Карина еще была старшекурсницей, а Джинни — совсем крошкой, что бегала по коридорам Норы.              — Кстати, — вдруг произнесла Уоткинс, потянувшись за заколкой. — А ты вообще как собираешься пройти на Бал? Насколько я помню, третьекурсникам вход не положен без приглашения.              Джинни чуть покраснела, опуская взгляд на свои ботинки.              — Ну… меня пригласили, — протянула она, крутя подол платья в пальцах.              Карина прищурилась с интересом.              — Так-так. И кто же этот смельчак?              — Невилл, — пробормотала Уизли, едва слышно, и уставилась в стену, будто надеялась, что та поглотит ее и избавит от неловкости.              — Лонгботтом? — переспросила Карина с легким удивлением, а потом ее лицо осветилось мягкой улыбкой. — Ну надо же. Он всегда был славным парнем. Неожиданно, но приятно.              — Ну да. Он очень мило спросил… и вообще, у него не было пары, — быстро добавила девочка, явно спеша оправдаться. — А мне… ну, мне хотелось пойти. Это же Святочный Бал, — с каким-то особым благоговением добавила она.              Шатенка хмыкнула, не без теплоты.              — Знаешь… — вдруг, после недолгого молчания, сказала Карина, задумчиво глядя на собеседницу. — Я всегда мечтала о сестре.              Джинни посмотрела на нее в зеркало и кивнула, чуть улыбнувшись.              — Я тоже.              — У тебя вообще-то шестеро братьев есть, — не сдержавшись и рассмеявшись, напомнила экс-слизеринка.              — Братья — это совсем другое, — немедленно поморщилась Джинни. — Это… шум, подначки, «Джинни, иди отсюда, мы заняты».              — Ну, я бы не отказалась и от брата, — заметила Карина, ловко закалывая последнюю прядь.              Джинни взглянула на нее с выражением вселенской мудрости.              — Это потому, что у тебя никогда не было брата.              Карина усмехнулась и пожала плечами.              — Спорить не буду. Вдруг ты и права, — Карина взглянула на результат своей работы и удовлетворенно кивнула. — Готово. Теперь можно хоть во дворец. Только постарайся не вляпаться в тыквенный пунш.              Девочка хихикнула от ее замечания.              — Обещать не могу.              

***

             Святочный Бал начался с поразительной, почти сказочной торжественности. Большой Зал, и без того внушительный, теперь выглядел совершенно иначе — потолок, заколдованный под звездное небо, сиял мягким зимним светом, сквозь который плавно падали снежинки — не настоящие, конечно, а зачарованные. Стены были украшены инеем и ледяными гирляндами, переливающимися в свете свечей и кристаллов, что свисали с потолка. Вместо обычных длинных столов были расставлены изящные круглые столики, покрытые темно-синими скатертями и украшенные хрустальными композициями с миниатюрными заколдованными огоньками.              Где-то в углу играли волшебные скрипки, наполняя зал мягкими, чарующими аккордами, — музыка струилась, будто снежная дымка, окутывая каждого присутствующего. Студенты постепенно заполняли зал, многие с восхищенными лицами — еще бы, не каждый день они попадали на такое событие. Платья переливались цветами, а унылые школьные мантии были отложены до лучших времен.              И вот зазвучала более величественная, отчетливая мелодия — начало церемонии выхода чемпионов. Все стихли, поворачиваясь к высоким дверям.              Первыми появились Виктор Крам и его спутница — Гермиона Грейнджер. Ее было не сразу узнать — волосы, обычно пушащиеся, были уложены в аккуратные волны, а небесно-голубое платье струилось за ней, как облако. Рядом с ней, угловатый, но невероятно уверенный, шагал Крам, в строгой форме со знаменами Дурмстранга.              Следом вышли Флер Делакур и Роджер Дэвис — пара, грациозная, как из сказки. Флер, конечно, выглядела ослепительно, и зал, казалось, на секунду затаил дыхание, глядя на нее.              Третьими шли Седрик Диггори и Чжоу Чанг, элегантные и, по мнению многих, идеально подходящие друг другу. Чжоу улыбалась, хоть и чуть застенчиво, а Седрик — как обычно, сдержанно, но уверенно.              И, наконец, Гарри Поттер, в слегка великоватом, но старательно выглаженном парадном одеянии, вошел в зал под руку с Парвати Патил. Он выглядел неловко, как будто сам не до конца понимал, как оказался на этом параде, но держался достойно.              Карина наблюдала за происходящим с легкой полуулыбкой, стоя у стены рядом с преподавательским столом, чуть в стороне от прочих. Легкий гул восхищенных голосов, музыка, искры света в хрустальных украшениях и этот мягкий полумрак, наполненный свечами — все казалось одновременно нереальным и удивительно правильным.              Она заметила, как многие студенты просто не узнавали друг друга. Кто-то неуклюже, но старательно пританцовывал на месте в ожидании музыки, кто-то с горделивым видом демонстрировал новенькие мантии, будто родился в них. Даже слизеринцы — особенно старшие — выглядели скорее очарованными происходящим, чем скептичными. Хотя, конечно, находились и такие, кто делал вид, что им скучно и неинтересно. Привычная игра в маски.              Когда последние аккорды церемониального выхода стихли, музыка тут же сменилась на более мягкую, но торжественную мелодию — первый танец. Весь зал замер. Чемпионы переглянулись между собой и, немного замешкавшись, начали движение.              Гарри неловко переступил с ноги на ногу, стараясь не наступить на традиционное платье Парвати. Седрик и Чжоу выглядели почти как с обложки — отточенные движения, легкая улыбка, немногословные реплики. Флер двигалась так, будто вся жизнь была танцем — легкая, воздушная, она буквально скользила по полу, ведя своего смущенного спутника, как по волнам. Гермиона же… Карина даже едва не моргнула от неожиданности. Девочка сияла, глаза светились, спина прямая, и каждый шаг был увереннее предыдущего. Виктор смотрел на нее почти с уважением. Возможно, даже с восхищением.              Когда отзвучал последний такт, по залу прокатился вежливый, но громкий ропот одобрения и первая волна аплодисментов. Чемпионы поклонились, и в эту же секунду Дамблдор, с неизменной легкой улыбкой, уже направлялся к Макгонагалл. Та, как всегда, держалась с достоинством, но в глазах блеснуло что-то почти игривое, когда директор предложил ей руку. Карина сдержала улыбку — странное было зрелище, но очень по-доброму странное.              Каркаров чуть дернул плечами, будто из вежливости, и почти сразу взял за руку профессора Вектор, которая, похоже, даже не ожидала приглашения, но быстро собралась и приняла его с вежливым кивком. Они двинулись к центру зала, ступая по сверкающему паркету под мягкий, вальсирующий ритм.              Девушка продолжала стоять в тени, пока пара преподавателей за парой не присоединились к общему танцу. Атмосфера в зале постепенно становилась все более живой, разряженной. Музыка менялась на более легкую, свечи словно зажигались ярче, молодые волшебники и волшебницы смеялись, старались не наступать друг другу на ноги, кто-то отважно приглашал на танец старших — и те, к удивлению, соглашались.              Карина едва не подпрыгнула от неожиданности и тихо вскрикнула, когда кто-то позади заговорил с ней. Меньше всего она ожидала, что кто-то решит прервать этот вечер — все ведь танцевали, наслаждались моментом, и атмосфера была легкой и праздничной. А еще более абсурдной казалась мысль, что это будет чертов Чарли Уизли, который уехал со своими драконами так же тихо и быстро, как и приехал, еще в начале декабря.              Она была настолько потрясена, что не могла сразу осознать, что происходит. Он стоял перед ней, одетый более официально, нежели обычно (разумеется, исключительно в своем понимании): темная кожаная куртка, аккуратно собранные волосы. Все еще не так празднично, как многие в этом зале, но отлично от того, как он выглядел обычно.              — Ты не танцуешь? — поинтересовался парень, его голос был спокойным, но с каким-то напряжением. Карина вгляделась в его лицо, но не смогла найти ничего знакомого, кроме его обычной уверенности, которую она раньше так хорошо знала.              — За последний месяц натанцевалась на десять жизней вперед, — отозвалась шатенка, стараясь сохранить свою привычную холодность и саркастичный настрой.              Чарли в ответ лишь неловко усмехнулся.              — Значит, совсем плохо, что я вроде как хотел тебя пригласить?              Карина почувствовала, как ее внутреннее напряжение возрастает. Вроде бы она снова оказалась рядом с ним, но как будто прошел целый мир. Она не могла понять, почему он вернулся, почему именно сейчас, и почему ей было так сложно просто спокойно вести разговор, как раньше.              — Что ты вообще делаешь в Англии? Разве не должен быть со своими драконами? — с недовольством проговорила она, чуть понизив тон, отчаянно пытаясь сохранить равновесие в разговоре, хоть и чувствовала, как отголоски обиды все еще греются в груди.              Чарли усмехнулся, но смущение в его взгляде было очевидным. Он не сразу ответил, будто немного растерявшись от ее резкости.              — Директор предложил приехать сюда на праздник. Знаешь, в качестве благодарности за помощь в первом испытании. А еще… просто хотел немного отвлечься от рабочей суеты, — он пожал плечами.              Карина почувствовала, как ее внутреннее напряжение немного ослабло. Но все же, какая-то зажатость оставалась.              — Один танец, — гордо вздернув носик, заявила она. — Всего один. А после в твоем распоряжении весь преподавательский состав, включая Филча.              Чарли улыбнулся, и, несмотря на ее сарказм, сделал шаг навстречу, беря ее руку. В ее движениях уже не было того угрюмого холодка, который он заметил в самом начале.              Танец начинался плавно, шаг за шагом, как будто они оба пытались настроиться друг на друга, возвращая утраченные ноты взаимопонимания. Музыка, величественная и чуть меланхоличная, наполняла пространство, создавая атмосферу, в которой казалось, что время останавливается. Когда Чарли аккуратно положил руку на ее талию, она, не ожидав этого, слегка напряглась, но тут же отпустила напряжение, позволяя себе быть в этом моменте, не думая о прошлом. Карина чувствовала его уверенность, как он ведет ее, и это внезапно привнесло ощущение легкости, которое она так давно не испытывала. Его движения были ровными и четкими, но с легкой небрежностью, как будто он не слишком привык танцевать с кем-то — хотя, наверное, так оно и было.              В какой-то момент музыка перешла в более быстрый ритм, и их шаги стали чуть резче, чуть более уверенными. Чарли ловко подстроился под этот новый ритм, и Карина почувствовала, как ее тело отзывается на его движения, как будто они снова были в унисон, как в те старые времена, когда они вместе прыгали через лужи и смеялись, не думая о последствиях.              Танец продолжался, и с каждым новым шагом девушка ощущала, как между ними исчезает последний налет недосказанности, как будто весь тот многолетний холод растворяется в воздухе, оставляя только их взаимное присутствие. Она не могла точно объяснить, когда это произошло, но в какой-то момент она почувствовала, что не просто танцует, она снова — снова, черт возьми! — несмотря на все, позволила мыслям вернуться к нему.