8
25 мая 2025 г., 17:20
Второе испытание прошло на удивление спокойно, хотя и не так зрелищно, как ожидалось. Вместо эпичных баталий и неожиданностей, как с драконами, все свелось к изнуряющим испытаниям в подводных глубинах. Карина наблюдала за этим с небольшой долей разочарования — хоть испытание и прошло без крупных происшествий, оно все равно оставляло ощущение какой-то недосказанности. Впрочем, Седрик и Гарри, несмотря на весь этот балаган, показали отличные результаты.
После завершения второго испытания наступила череда обыденных дней, наполненных учебой и школьной рутиной. Карина как обычно продолжала вести свои уроки, хотя и часто слышала, как студенты между собой все чаще обсуждали Турнир, находясь в предвкушении от третьего и финального испытания.
Каждый день начинался с утренних проверок заданий, которое она собирала на предыдущих уроках. Это означало долгие часы, проведенные за разгадыванием не всегда разборчивого почерка студентов, поиском ошибок и недочетов в их работах. После того как она проверяла домашнее задание и писала заметки для следующего урока, девушка отправлялась на свои занятия. На этот момент утро в Хогвартсе уже было в полном разгаре. Она шагала по длинным, слегка темным коридорам школы, и каждый раз удивлялась, как те же самые стены, что казались ей столь знакомыми, могли все время дарить ощущение новизны.
Младшие курсы были всегда более динамичными. Карина хорошо помнила, как трудно было в этом возрасте, когда все кажется новым и запутанным. И она, как преподаватель, старалась не быть слишком строгой, а наоборот — быть для них не только учителем, но и, в некотором смысле, другом, который может помочь разобраться в самых сложных вопросах. Для этих учеников она всегда старалась сделать уроки увлекательными, яркими и доступными, чтобы они не боялись задавать вопросы и делиться своими мыслями.
Средние курсы были куда более трудными. Студенты уже умели критически мыслить, но часто не понимали, как важно видеть за историей не только события, но и людей, которые в этих событиях принимали участие. Уоткинс, как могла, объясняла, что каждое действие человека оставляет свой след. И каждый раз, когда они обсуждали важные вопросы, у нее было чувство, что она помогает детям не только понять прошлое, но и взглянуть на будущее с другой перспективы (по крайней мере, в это очень хотелось верить).
После занятий Карина часто оставалась в классе. Иногда, чтобы подготовить материалы для следующего урока, иногда просто чтобы насладиться тишиной пустого кабинета, где все было на своем месте. В учительской тоже не раз проходили долгие разговоры с коллегами о том, как идут дела в школе, какие проблемы возникают с дисциплиной, как справляются с трудными учениками. Удивительно, но фамилии всегда звучали одни и те же.
Порой она продолжала заглядывать на уроки Астрономии, вспоминая как увлекалась этим предметом в свое время. Но работа редко давала время на хобби. Бесконечные уроки, собрания с преподавательским составом, разборы поведения учеников и треклятый Турнир, казалось, не давали преподавателям потратить хоть минуту на самих себя.
***
В основном время до третьего испытания пролетело незаметно. Карина начала замечать, что многие студенты из иностранных школ уже достаточно близко общались с хогвартскими учениками. Особенно ярко это проявлялось по вечерам в Большом Зале и в коридорах между занятиями: ученики из Дурмстранга с интересом обсуждали с ребятами из Гриффиндора волшебные дуэли, а девушки из Шармбатона частенько сидели в библиотеке бок о бок со слизеринками, хихикая над чем-то между страниц учебников. Даже преподаватели стали более терпимы к шуму и спонтанным визитам друг к другу в гости — в конце концов, оставалось не так много времени, чтобы насладиться этим редким смешением культур и характеров. Карина, наблюдая за всем этим, чувствовала нечто странное. Ее привычная осторожность подсказывала, что такая «идиллия» вряд ли продлится вечно — Турнир все-таки был соревнованием, и за внешним весельем копилось напряжение. Но с другой стороны, ее искренне радовало, что ученики находят друг с другом общий язык, несмотря на различия в языке, воспитании и традициях. Иногда, проходя мимо группы смеющихся студентов, она ловила себя на том, что улыбается. Хотелось верить, что хоть сейчас, хоть ненадолго, школа могла быть просто школой — местом, где подростки учатся не только магии, но и дружбе, терпению, пониманию. Но, конечно, все не могло оставаться идеальным. Июнь вступил в свои права с ленивым солнцем и сладковатым запахом цветов, проникавшим в открытые окна замка. Ученики в расслабленной суете готовились к экзаменам, а организаторы Турнира — к последнему, самому опасному испытанию. Третьему. Лабиринт вырос на квиддичном поле за считаные дни — высоким, плотным, наполненным магией. Кусты, подпитываемые чарами, были непробиваемо густыми и реагировали на приближение — то слегка дрожали, то шептали листвой, как будто предупреждали: «Не входи». По ночам над ними поднимался легкий туман, а в дневное время слышались странные звуки — шорох, тихий смех, то ли иллюзия, то ли что-то живое внутри. Карина стояла на краю поля в момент, когда чемпионы входили в лабиринт. Толпа гудела, как рой пчел, предвкушая зрелище. Она все не могла оторвать взгляда от Гарри — мальчишки, который, несмотря на столь юный возраст, шел туда с выражением взрослого человека. Сначала все шло более-менее спокойно. Гудки, вспышки света, фанфары. Зрители наблюдали за огнями, которые время от времени мелькали над лабиринтом, сигнализируя о продвижении участников. Потом — тишина. Затянувшаяся, тревожная. Даже магически усиленные чары, установленные для наблюдения за ходом Турнира, начали сбоить. Несколько секунд, которые показались вечностью. И вдруг — крик. Резкий, вырванный из самых глубин ужаса. Сигнал тревоги пронесся над лабиринтом — длинный, протяжный гудок, не похожий ни на один из прежних. Он прорезал вечернюю тишину, и толпа на трибунах напряглась. Карина, стоявшая рядом с другими преподавателями, сжала палочку в руке — в воздухе повисло что-то нехорошее. Изнутри лабиринта появились всполохи света, заклинания — резкие, хаотичные, не тренировочные. Через пару минут из зеленой стены показались две фигуры: одна — высокая, крепкая, — это был один из авроров, временно привлеченных к охране испытания, вторая — гораздо меньше, едва стоящая на ногах. Это была Флер Делакур. Блондинка спотыкалась, глаза ее были полуприкрыты, губы шептали что-то по-французски — спутанно, сбивчиво. На виске блестела кровь, волосы растрепаны, костюм испачкан травой и землей. Волшебница явно находилась под действием какого-то проклятия или остаточного страха. Один из судей тут же бросился к ней, но Флер отстранилась, словно в бреду, не узнавая лиц. Она дрожала. Шатенка подалась вперед как раз в тот момент, когда мадам Максим подлетела к своей ученице, опустилась перед ней на колени, что-то горячо заговорила, обнимая. Кто-то из работников медпункта уже протягивал настой, восстанавливающий после шока. Как оказалось, Флер удалось пройти далеко, но не до конца. Что-то в лабиринте — Карина чувствовала это — было не так. Испытание обещало стать гораздо более жестоким, чем предполагалось изначально. Долгие минуты после того, как Флер была выведена из лабиринта, напряжение только росло. Ветер шевелил верхушки изгородей, чарующие фонари вдоль арены тускло мерцали, а в толпе то и дело прокатывались волны шепота — никто не знал, что происходит внутри. Судьи переглядывались, но не вмешивались: финал должен был быть честным. Карина стояла рядом с Макгонагалл, чуть впереди ряда преподавателей. Она не могла избавиться от ощущения, будто воздух стал гуще, будто само пространство внутри лабиринта дрожит. Она крепче сжала пальцы на манжете мантии, напрягая слух, и вдруг… Вспышка света. Треск. А потом… потом появился Гарри. Он материализовался у самой середины арены, прямо рядом с пьедесталом, на котором до этого стоял Кубок. Его тело будто выбросило из портала — мальчик упал на землю, вцепившись одной рукой в кубок… а второй сжимая футболку другого. Седрик Диггори был безжизненно раскинут рядом. Толпа замерла. Несколько мгновений никто даже не понял, что произошло. Все казалось неправдой: слишком резко, слишком внезапно. Все остальное — как в тумане. Карина помнила, как бежала вместе с остальными преподавателями, как цепенела, увидев Поттера — живого, но искалеченного страхом и болью. Диггори лежал, словно спящий, но слишком неподвижный. Карина не сразу поняла, что он… Гарри не плакал, он кричал. Хрипло, надрывно, почти неразборчиво. Руки его тряслись, глаза были расширены от ужаса. Он твердил что-то про порт-ключ, про Волан-де-Морта, про Седрика… слова путались, он пытался держать Седрика за руку, будто боялся отпустить. Как будто все это станет реальнее, если он отпустит. Его губы дрожали, а сам гриффиндорец, будто бы в бреду, повторял лишь одно: — Волан-де-Морт… вернулся… Карина впервые за долгое время ощутила в себе холод — тот самый, ледяной страх, который она ощущала в детстве, когда что-то злое впервые ступило в ее жизнь. Она прикусила губу, чтобы не закричать — не время, не место. Но все внутри нее словно оборвалось. И почему-то девушка верила: он действительно вернулся. Тело Седрика все еще лежало на траве, неподвижное, и казалось, что сама земля отказывалась принимать эту правду. Вокруг него уже собрались преподаватели, медики, Дамблдор… Уоткинс стояла чуть поодаль, сдерживая дрожь и бессильный гнев, когда раздался крик — растущий, отчаянный: — Где мой сын?! Амос Диггори буквально влетел на поле, сопровождаемый колеблющимся шагом одного из преподавателей. Его глаза метались по лицам, не понимая, почему никто не отвечает, почему все молчат. Мужчина рванулся вперед и тут… увидел. Замер. — Нет… — голос сорвался на хрип. — Нет… НЕТ!!! Девушка тут же отвернулась, не смогла смотреть в ту сторону. Было слишком больно. Амос бросился на колени, обхватив безжизненное тело сына так, как будто мог силой своих объятий вернуть его к жизни. Он раскачивался, прижимаясь лбом к плечу Седрика, выл, как зверь, вырывающийся из капкана. Слов больше не было — только эти животные, ломающие сердце звуки. В этот момент на арене воцарилась полнейшая тишина, вечерний воздух стал почти ледяным. Даже студенты, еще недавно возбужденно шепчущиеся, стояли, будто околдованные. Это было слишком реально. Слишком страшно. Трагедия, не укладывающаяся в рамки Турнира. Это уже была не игра. Не соревнование. Третье испытание закончилось. Турнир был завершен. Но началось что-то совсем иное.***
Учебный год завершился как-то глухо, без привычного веселья, без радости. Последние недели были словно в тумане — учителя не обсуждали Турнир, ученики старались говорить шепотом, а выпускники покидали замок не с ликованием, а с усталостью в глазах. Праздничный пир все равно состоялся, но еда казалась пресной, речи звучали натянуто, а за одним пустующим местом в зале невозможно было не заметить тень трагедии. Карина не стала оставаться в Хогвартсе ни одного лишнего дня. Едва последний ученик сел в поезд, она собрала вещи и отправилась домой — в Румынию, к матери. Возвращение домой казалось одновременно чужим и необходимым. Все было до боли знакомо: скрип половиц, горечь кофе по утрам, ветер с Карпат. Но покоя это не приносило. Она не знала, что ее пугает больше — факт смерти ученика или неуловимое, липкое знание: это еще не конец. Это только начало. И если Темный Лорд действительно вернулся… все, что она знала, скоро изменится. Лето в Румынии оказалось долгожданным облегчением. И не из-за погоды, которая была, как обычно, капризной: жара сменялась ливнями, в горах по вечерам веяло прохладой. Облегчением было само ощущение: она была дома. По-настоящему. Когда девушка приехала, мать обняла ее так крепко, будто хотела сжать между ладонями весь груз, с которым дочь вернулась. Они не говорили об этом. Пока. Но Джордана знала — как и всегда, — что случилось что-то плохое. Не задавала вопросов в лоб, просто была рядом. Они варили вместе кофе по утрам, с кардамоном и сахаром. Сидели на веранде, завернутые в пледы, слушая, как в саду поют птицы. По вечерам Джордана часто затевала что-то на кухне и, конечно, не позволяла Карине просто сидеть и смотреть: — Руки есть — мешай. Голова думает — пробуй на соль. Карина спала плохо — чаще всего поверх одеяла, просыпаясь от собственного крика или от чувства, что кто-то за ней наблюдает. Ей снился Седрик, лежащий неподвижно на траве. Снился Чарли, исчезающий в огне. Снился мрак — не в форме, не в теле, а как ощущение. Тягучее и неизбежное. Иногда она просыпалась от собственного дыхания, сбившегося от страха, а иногда с ощущением, что стоит на краю чего-то огромного, и бездна смотрит на нее в ответ. Она не говорила об этом матери. Но однажды утром, найдя рядом на тумбочке травяной сбор для сна, впервые за долгое время позволила себе выдохнуть. Джордана умела лечить — не только руками, но тишиной, в которой можно было дышать. Весь дом, казалось, был пропитан запахами сушеных трав, старых книг и меда. В нем было безопасно. Но даже здесь, в этом тихом убежище, Карина не могла до конца отделаться от мысли о том, что мир треснул. Что все, что случилось в Хогвартсе — смерть Седрика, происшествие с Краучем-младшим и Грозным Глазом, возвращение Волан-де-Морта — было лишь началом. Покой был. Но он был хрупкий, словно стекло. И где-то внутри она уже знала: скоро снова придется возвращаться.***
В начале августа Джордана собиралась уезжать в Англию. Она давно планировала навестить свою старую подругу и просто немного развеяться, отвлечься от забот и рутины, но Карина не могла не заметить, как мама тревожилась, собираясь оставить ее одну, особенно в такое непростое время. Девушка всеми силами пыталась убедить ее, что она уже не ребенок, и что ей не обязательно менять свои планы ради нее. И, со скрипом, ей удалось донести свою мысль. Когда настал день отъезда, Джордана, прощаясь, взяла дочь за руки и с теплой улыбкой пообещала: — Ну, ты не будешь одна. Обещаю. Шатенка не сразу поняла, что мать имеет в виду. Она приняла слова с легким недоумением, не придав им особого значения, поцеловала женщину на прощание и вернулась к делам. Время шло, и мысли о том, что кто-то должен составить ей компанию, уходили на второй план, пока однажды ночью не раздался стук в дверь. Той ночью Карина проснулась мгновенно, будто внутренний голос заставил ее насторожиться. Стук был тихим, но отчетливым, хоть и не громким, будто незванный гость понимал, что разбудить ее посреди ночи было рискованным делом. Девушка нехотя встала, накинула старую рубашку поверх тонкой майки, босиком прошла через прохладный коридор и распахнула дверь. На пороге стоял Чарли. Он выглядел уставшим и немного растерянным, как человек, который долго добирался туда, где хотел оказаться, но теперь не знал, что сказать. Его волосы были растрепаны, через плечо висел старый потрепанный рюкзак, а в руках он сжимал свою же куртку. — Привет, — выдохнул он после короткой паузы, без улыбки, но с каким-то почти извиняющимся выражением. — Твоя мама сказала, что тебе не помешает компания. Карина не ответила сразу. Она просто смотрела на него, не веря, что это действительно происходит. — Конечно, сказала. Типично для нее, — шатенка раздраженно закатила глаза и отступила в сторону, пропуская гостя в дом. Чарли виновато усмехнулся. — Ну, в ее защиту, сначала она попросила Лауру. — О боже, — сухо, почти безэмоционально отозвалась Карина. — Даже не знаю, какой из вариантов хуже. — Будем считать, что это мне вместо «добро пожаловать», — фыркнул Уизли, заходя в дом и вешая куртку на знакомый крючок у двери. Из кухни доносился аромат свежей выпечки и неизменной лаванды — запах, который Чарли запомнил еще с прошлых лет. Он бросил короткий взгляд на шатенку, и в его глазах промелькнула осторожность, как у человека, вернувшегося туда, где его долго не ждали. Сначала между ними повисло неловкое молчание. Не враждебное, скорее, растерянное, будто оба вдруг оказались на берегу старой реки, не зная, с какого конца начать переправу. Карина стояла, опираясь плечом о дверной косяк, а Чарли держал руки в карманах, глядя куда-то в сторону, будто искал в ночной темноте какую-то подсказку. — У нас на прошлой неделе один зеленохвост решил, что бочка — это термальный источник, — начал он наконец, чуть неловко, но с привычной теплой усмешкой. — Стажер до сих пор шарахается от воды, как сумасшедший. Девушка невольно усмехнулась этой попытке развеселить, но улыбка быстро погасла. Вместо нее в сознании всплыло — как вспышка — лицо Седрика, грязь на мантии Гарри, их возвращение с Кубком… как будто история с драконом была из другой жизни. Она на мгновение замолчала, чуть отвела взгляд, а потом, все же собравшись с мыслями, произнесла: — Во время первого испытания я думала, что драконы — худшее, что там может произойти, самое страшное… — голос ее стал тише. — А потом… потом он появился с телом. И все вдруг стало до жути настоящим. Чарли перестал улыбаться. Лицо его потяжелело, но он не отвел глаза. Только кивнул, медленно, будто подтверждал что-то важное. После постоял так еще секунду-другую, будто взвешивая каждое слово — он никогда не был мастером в разговорах, тем более о чувствах. Но сейчас понимал: молчать — гораздо хуже. — Ты тогда все выдержала, — сказал он мягко. — Даже если сама этого не чувствуешь, ты держалась за всех. В особенности за учеников, — парень немного подался вперед, не нарушая границ, просто ближе. — Не обязательно быть железной все время. Ты там была не одна. И сейчас тоже. Уизли чуть склонил голову, и голос его стал еще тише, почти шепотом. — Знаешь, я жалею, что тогда просто пропал. Просто… думал, так будет легче, — он усмехнулся почти невесело, покачав головой. — Глупо, да? Живу среди драконов и все еще путаюсь в людях. Карина смотрела на него, не перебивая, и в ней будто что-то смягчилось. Потому что, несмотря на все, в этих словах не было фальши — только запоздалая честность и стремление хоть немного затянуть трещину между ними. — Я не злилась на тебя, Чарли. Наверное. Я просто… — она подняла на него взгляд, уже не острый, не холодный. Уставший. — Не знала, как с тобой снова говорить, после того как все оборвалось. Как будто бы мы поставили что-то важное на паузу, и чем дольше она длилась, тем больше было страшно что-то сказать. Парень кивнул. Понимающе. Без оправданий. — Я скучал по тебе, — признался он негромко. — Сначала просто по тому, что мы писали друг другу. Потом по тебе, как части жизни, — на мгновение вновь замолчал. — Попробуем снова? Без обид, без пауз, просто… по-человечески. Девушка слабо усмехнулась и пару раз кивнула. — С этого бы и начали.***
Возвращение в Хогвартс в начале сентября было для Карины странной смесью тревоги и радости. Когда вдалеке стали видны башни замка, она почувствовала, как в груди что-то сжалось — не от холода, от воспоминаний. Турнир Трех Волшебников, смерть Седрика… Все это, пусть и прошло несколько месяцев назад, не отпускало, оставалось в сознании будто застывший эпизод, повторяющийся снова и снова. Сны, тревоги, тени прошлого учебного года — они прибыли сюда вместе с ней. Но все же, была и другая сторона, более светлая. Это был ее второй год преподавания, а первый, несмотря ни на что, она пережила достойно. И все-таки, были ученики, которые с интересом посещали ее уроки, были те, кто присылал письма летом, спрашивал про книги и звезды, делился планами. Была рутина, которая обещала утешение. И были люди, которых Карина теперь могла назвать коллегами, а некоторых — даже друзьями. Все это придавало силы и наполняло приятным предвкушением. Возвращаться к делу, которое любишь — в этом все еще был смысл. Она прибыла заранее, обустроила свою комнату, прошлась по пустым коридорам, будто проверяя, все ли осталось на своих местах. На следующее утро, перед началом учебного года, прошел небольшой педсовет — обычный, формальный. Карина пришла с чашкой крепкого кофе, сдержанно кивала знакомым, присела чуть поодаль, рядом с профессором Флитвиком, и даже не сразу поняла, почему в воздухе повисло напряжение. — И, наконец, — говорил Дамблдор с той самой мягкой, но уверенной интонацией. — Хочу представить вам нового преподавателя Защиты от Темных Искусств. Прошу приветствовать — профессор Долорес Джейн Амбридж. Карина повернула голову и увидела ее. Маленькую женщину в розовом жакете, с неестественно ровной улыбкой и голосом, от которого по спине прошел холодок — слишком приторно, слишком выверено, слишком… неискренне. Аплодисменты были вялыми. Карина не хлопала. Амбридж окинула преподавателей цепким взглядом, задержав его на каждом, будто уже выносила оценку. Когда она встала и заговорила, с вкрадчивыми «кваканьем» и фальшивыми оборотами, Карина почувствовала, как в ней все сжимается. Не было ни одного прямого слова — только туманные намеки, лишенные сути, и постоянные отсылки к «порядку», «контролю» и «истинной безопасности». Она не знала Долорес лично. Но чутье, сформированное за годы, подсказывало ей ясно: эта женщина — не просто проблема. Она — угроза. Не физическая, нет. Та, которая действует изнутри, капает ядом понемногу, разрушая доверие, систему, свободу. Карина вышла с собрания с каменным лицом, праздничное настроение растаяло. Новый учебный год начинался. И судя по всему, он обещал быть еще тяжелее предыдущего.***
Как и ожидалось, ученики восприняли эту новость не с воодушевлением, а скорее с настороженностью, переходящей в откровенное недоумение. Когда на следующий день Дамблдор торжественно объявил о назначении профессора Амбридж в Большом Зале, Карина скользила взглядом по длинным столам и едва ли увидела хоть одно по-настоящему заинтересованное лицо. Шепоток, недоверчивые взгляды, и даже у самых младших мелькало непонимание: кто эта женщина, почему говорит как диктор, читающий сказку на ночь, и зачем вообще так много слов ни о чем? Девушка и сама не могла избавиться от этого вопроса. Чем, черт возьми, Амбридж заслужила это место? Она что, провела десятилетия в исследовании Темной магии? Обучала студентов в других школах? Нет. Все было куда проще и грязнее — ее назначили из Министерства, чтобы следить и контролировать. Должность, не знания. Связи, не опыт. Это было ясно как день. И оттого внутри все сжималось от неприятия. Профессор Защиты от Темных Искусств — должность не просто важная, почти священная, особенно теперь, когда за спинами учеников притаилась тень чего-то гораздо более мрачного. И теперь, в этот решающий момент, на этом месте сидела приторная, опасно улыбчивая марионетка, не способная, как казалось Карине, защитить даже сову, не то что учеников. И вот это ощущение — мерзкое, липкое, словно тянущийся за тобой сон — никак не отпускало. Но никто, разумеется, ничего не мог сделать. Все были скованы руками Министерства — особенно Дамблдор. Макгонагалл как-то разоткровенничалась в учительской и тихо проговорилась, что директор пытался воспрепятствовать назначению. Он предложил нескольких достойных кандидатур, настоящих мастеров, тех, кто мог бы принести ученикам реальную пользу. Но Министр был непреклонен. Словно решение уже давно было принято. Не во благо, во имя контроля. Слухи об Амбридж ползли по школе быстрее, чем старшекурсники после отбоя. И за каждым слухом — крупица правды. Слишком приторная, слишком гладкая, чтобы быть искренней. Слишком вежливая, чтобы не быть опасной. Прошлое ее было завуалировано, но и того, что Карина слышала, было достаточно. Одержимость властью, подленькая привычка подставлять тех, кто не встраивается в систему. Она могла бы быть тихим кошмаром, если бы не одно «но»: кошмар стал реальностью с первого же урока. Карина поняла, с чем столкнулась, после обеденного колокола, когда дверь ее кабинета тихо приоткрылась, и внутрь скользнула Джинни — как водится, с книгой в одной руке и кексом в другой. Девочка уселась на край парты и закатила глаза так высоко, что Уоткинс едва удержалась от смешка. — Ну? — с намеком спросила она, оторвав взгляд от своих бумаг. — Что скажешь о новой звезде преподавательского состава? — Это ужас, — выпалила Уизли, уставившись в потолок. — Я не шучу. Мы не делали ничего. Только читали. По учебнику! Даже не тренировались. Я спросила, будет ли практика, а она на меня так посмотрела, будто я предложила ей завести дементора в качестве питомца. Карина положила перо, сцепила руки и прислушалась внимательнее. — Она не отвечает на вопросы, — продолжала Джинни, уже с ярким возмущением. — Улыбается и говорит: «Министерство считает, что этого достаточно». А потом… потом сказала, что угроза Того-Кого-Нельзя-Называть преувеличена, и что нам не следует «напрасно волноваться». Шатенка напряглась. Именно эти слова, безобидные на первый взгляд, в ее сознании зазвучали особенно резко. Потому что ложь, поданная с такой учтивостью, всегда была страшнее правды. После того разговора Карина начала внимательнее наблюдать. Прислушивалась на переменах, на уроках, проходя мимо кабинетов, в столовой ловила обрывки разговоров учеников, словно собирала пазл, уже зная, каким он станет, но надеялась ошибиться. Однако с каждым днем становилось все очевиднее — сценарий повторялся почти дословно: сухое чтение, никакой практики, настойчивое «Министерство считает», «опасения беспочвенны» или «вам не следует переживать». Особенно сложно было слушать жалобы от младших — испуганные третьекурсники не понимали, как противостоять этой странной смеси мягкости и власти, которую олицетворяла Амбридж. Старшие, наоборот, начинали злиться. Их гнев Карина видела в глазах, в частности, у своих слизеринцев, привыкших к четким правилам, но не к пустой болтовне. Даже они начали шептаться в уголках коридоров, а это уже о многом говорило. Особенно выделился пятый курс. Впрочем, это было неудивительно — Гарри Поттер, как известно, славился тем, что всегда притягивал неприятности, но в этом году все выглядело иначе. Уже в первую неделю он умудрился схлопотать наказание от Амбридж. Подробностей никто не знал точно, но слухи ходили разные. Кто-то говорил — он ей огрызнулся. Кто-то — поднял голос. Но любой здравомыслящий человек понимал: это было что-то большее. И наказание, по словам некоторых гриффиндорцев, было… странным. Но прямых доказательств не было. А Карина… Карина не имела права встревать. Пока нет. Не по рангу. Но внутри все сжималось. Каждый день — как ожидание грозы, только без грома. И с каждым днем чувство тревоги все крепче цеплялось за грудную клетку.***
Как будто всех прочих бед и было недостаточно, Амбридж, будто наслаждаясь своей властью, начала обход преподавательского состава. Под видом «оценки качества преподавания», она с милой, натянутой улыбкой садилась в угол каждого класса, доставала блокнот с розовой обложкой и аккуратно, методично записывала что-то своим нелепым перышком, время от времени хихикая. Как надзиратель, как чиновник, от которого зависела судьба всех, кого она касалась. Карина слушала — сначала с интересом, потом с растущим беспокойством — как прошли проверки у коллег. У Флитвика она сидела с идеально выпрямленной спиной и изредка прерывала его рассказ вопросами, звучащими будто вызов. У Макгонагалл — вежливо, но с той самой пассивной агрессией, которую Карина уже научилась распознавать с полувзгляда. Трансфигурация, конечно, выдержала удар, но профессор после выглядела уставшей, почти раздраженной. Снейп… О, Снейп. Проверка Зельеварения была чем-то вроде спектакля, в котором актерам заранее сообщили, что итог уже написан. Он говорил сдержанно, почти сквозь зубы, а после дня с инспекцией неделями ходил по подземельям с таким выражением лица, что даже слизеринцы стали общаться шепотом и старались держаться подальше. Амбридж, конечно, сделала вид, что осталась «довольна», но каждый в школе чувствовал, что это была лишь игра на публику. И Карина знала — ее очередь приближалась. История Магии не была самым захватывающим предметом, но она старалась сделать ее живой. Она заставляла студентов спорить, анализировать, понимать, почему история повторяется. Она рассказывала им о войнах, ошибках и победах, старалась привить им не сухие даты, а ощущение контекста. А теперь ей предстояло доказывать это человеку, который не верил в саму необходимость знаний, если они не были согласованы с Министерством. Каждый раз, проходя по коридору, Карина напряженно смотрела, не идет ли эта приторно-розовая фигура в ее сторону. Казалось, сама атмосфера вокруг нее становилась слащавой до тошноты. И все, что ей оставалось — ждать.***
Очевидно, долго избегать неизбежного было невозможно. Ее очередь наступила ближе к концу сентября, в прохладный, сырой вторник, с тяжелым небом и капающим с карнизов дождем. Казалось бы, ничто не предвещало беды, и Карина как раз спокойно собиралась на занятия, когда в коридоре прозвучал мягкий, приторно вежливый голос: — Доброе утро, мисс Уоткинс. Надеюсь, Вы не против, если я немного посижу у Вас на уроке? И, не дожидаясь ответа, в класс вплыла Долорес Амбридж — вся в розовом, от шляпки до туфель, с тем самым злополучным блокнотом на пряжке и блестящим пером, которое словно выцарапывало в нем всякое подозрение. Улыбка на ее лице казалась вырезанной, как маска: неестественно широкая, неестественно неподвижная. Карина молча кивнула и натянуто улыбнулась в ответ, мысленно отсчитав до пяти, чтобы не вздохнуть слишком громко. Урок уже начался, ученики сидели с раскрытыми книгами и ждали продолжения рассказа о магической политике Европы 40-х годов. Амбридж расположилась в заднем ряду с таким видом, будто сидела на троне. Вскоре она начала записывать. Девушка видела, как шевелится перо — быстро, отрывисто. Она знала: каждое ее слово фиксируется. — Мисс Уоткинс, — прозвучал вдруг голос Генерального Инспектора, прервав объяснение на полуслове. — Простите, пожалуйста, быть может, я чего-то не понимаю. Зачем Вы решили начать урок именно с европейской истории? Почему не с чего-то более… хм… отечественного? Шатенка выдержала паузу, едва не прикусив язык. — Потому что история магии в Британии не существует в вакууме. То, что происходило за ее пределами, напрямую влияло и на нас. Я считаю необходимым дать учащимся общую картину, прежде чем мы углубимся в детали. Амбридж кивнула, улыбаясь еще шире, как будто услышала ровно то, что хотела — и это не сулило ничего хорошего. — Интересно… — протянула она, записывая что-то. — А скажите, где Вы проходили обучение, если не секрет? — В Брашове, — коротко ответила Карина. — Европа… — выдохнула женщина, с подчеркнутым недоумением. — А почему не здесь, в Англии? — По семейным обстоятельствам. — Понимаю, понимаю… — произнесла Амбридж так, словно не понимала вовсе. — Но что же заставило Вас так рано вернуться? И, скажем прямо, устроиться преподавать, в столь юном возрасте? Карина сжала пальцы. Ученики за партами заметно напряглись. Некоторые даже отложили перья. Девушка взглянула прямо в глаза Амбридж. — Думаю, директор Дамблдор счел мои знания и опыт достаточными. И, насколько я помню, именно он подписал мой контракт. На мгновение тишина зависла в воздухе, словно нить, натянутая до предела. — Ну конечно-конечно… — пропела Амбридж, снова делая запись. — Просто Министерству, разумеется, важно понимать, кто именно обучает юное поколение… И весь оставшийся урок она сидела с лицом безмятежного спокойствия, но Карина чувствовала — ее оценивали, взвешивали, проверяли на прочность. Амбридж вставляла еще пару фраз — под видом «уточнений», — прерывала ход мыслей, задавала странные, не относящиеся к теме вопросы: «Вы не считаете, что некоторые события из прошлого излишне травматичны для детского восприятия?» или «Не чересчур ли Вы поощряете критическое мышление в таком возрасте?». Карина отвечала ровно, спокойно, не давая себе сорваться. Но внутри все горело от бессильной злости. Это не была проверка компетентности. Это была попытка давления. И она это знала. Когда прозвенел колокол, оповещающий об окончании урока, девушка почувствовала, как будто из нее выкачали весь воздух. Ученики неспешно собирали вещи, но никто не спешил уходить первым. Как только за Амбридж закрылась дверь, в классе словно сорвали заклинание оцепенения. — Это что вообще было? — первой подала голос одна из учениц четвертого курса, все еще не веря в произошедшее. — Я думал, она в какой-то момент укусит, — пробормотал кто-то с задней парты. — А вы видели, как она смотрела, когда мисс Уоткинс говорила про Европу? Будто подозревает ее в заговоре с вампирами. — Мне казалось, у нее глаз дернется, когда сказали «критическое мышление». Как будто это ругательство. Карина слушала вполуха, машинально складывая бумаги, как будто просто убирала после обычного занятия. Но на лице была невеселая улыбка. — Все в порядке. Главное, мы с вами справились, — сказала она, глядя на учеников. — А остальное… переживем. Ребята улыбнулись ей в ответ — по-настоящему, тепло. Это немного разрядило воздух, и ученики начали понемногу расходиться, только несколько человек задержались у стола для уточнения каких-то деталей по материалу. Когда же за последним из них захлопнулась дверь, шатенка присела на край стола и устало провела рукой по лицу. Она не собиралась признаваться даже себе, но ощущение, будто тебя на глазах у студентов разрезали на части, а потом изучали под микроскопом, не отпускало. Все было настолько тщательно подстроено, что казалось: любое ее слово могло быть использовано против нее. И даже сложно было сказать, что злило больше — сам факт того, что Амбридж могла так себя вести, или то, что никто не мог ничего сделать. Неужели весь год будет таким?***
Все начало скатываться медленно, почти незаметно, как снег, что сначала ложится тонкой пеленой, а потом вдруг оказывается по колено. Учеба в Хогвартсе стала чем-то вроде театра абсурда: уроки — под вездесущим присмотром, каждый шаг — под контролем, каждый вздох — как будто под наблюдением. Декреты об образовании появлялись на стенах с пугающей регулярностью, словно чума, растущая по каменным стенам школы. Карина уже не считала — их было слишком много. Первый запрещал разговоры в коридоре, второй — групповые собрания без одобрения, третий — предметы, «не соответствующие какому-то там закону». Дальше было только хуже. Атмосфера становилась удушающей. К концу октября Хогвартс уже едва ли напоминал ту школу, которую Карина так любила. Даже студенты, казалось, начали терять обычную живость, будто бы боялись говорить слишком громко. Но все сорвалось в конце ноября, когда в школьном коридоре перед ней остановились Фред и Джордж — и впервые не шутя, не ухмыляясь, а с мрачными, не скрывающими злобы лицами. — Эта министерская с катушек слетела, — сказал Фред, кажется, чувствуя себя максимально комфортно в ее компании, раз уж совершенно не стеснялся в выражениях. — Это уже не просто несправедливость. Это глупость, — добавил Джордж. — Что случилось? — Уоткинс нахмурилась, чувствуя, как внутри зарождается тревожный ком. — Она запретила нам играть в квиддич. Навсегда, — мрачно отозвался Джордж. — И Гарри тоже, — добавил его близнец, стоявший рядом. — Мы попытались защитить, а она — вот. Карина застыла. Она слышала, что Амбридж получила еще одну новую должность (какую там уже по счету?) и теперь могла вносить изменения в жизнь школы по собственной воле. Но чтобы настолько? — Да кто ее вообще назначил богом этой школы? — слова вырвались сами собой. И прежде чем кто-либо успел что-либо ответить, девушка уже шагнула прочь по коридору. Она нашла Амбридж быстро — та как раз выходила из преподавательской комнаты с неизменной улыбкой и кипой бумаг. И в тот момент Карина больше не могла молчать. — Профессор Амбридж, — голос ее звучал ровно, но в нем звенела сталь. Долорес обернулась, слегка удивленно, но с той же сладкой, липкой вежливостью. — Профессор Уоткинс, как чудесно Вас видеть. Что-то срочное? — Да, — холодно ответила Карина. — Что Вы себе позволяете? Рядом остановились Фред, Джордж и Гарри, напряженно следя за происходящим из-за угла. Амбридж моргнула. — Простите? — Навсегда лишить учеников права играть в школьной команде за то, что они не побоялись встать на защиту своего друга? Это… не дисциплина. Это личная месть. Улыбка на лице Амбридж чуть дрогнула. Но Карина не остановилась. — Если Вы считаете, что справедливость и страх — это одно и то же, то ошибаетесь. Школа — это не военная база и не Ваша личная крепость. А ученики — не пешки. Казалось, даже коридор замер. Близнецы переглянулись с Гарри — в их глазах одновременно светилось изумление и восхищение. — Смею напомнить, — наконец выдавила Амбридж, губы ее слегка поджались. — Что Ваша позиция здесь вовсе не подразумевает какое-либо вмешательство. — И я напомню, что быть преподавателем, значит, в первую очередь защищать тех, кто в наших руках учится быть сильными. А не ломать их еще больше, как это делаете Вы. Амбридж, вопреки привычке проглатывать неудобные слова с прилизанной вежливостью, в этот раз не сдержалась. Улыбка исчезла, и взгляд стал стеклянным — в нем сквозила жесткая, неприятная злость. — Вы забываетесь, мисс Уоткинс, — процедила она, голос звенел от натянутой учтивости. — Защита учеников — дело их деканов. А не преподавателя Истории Магии, который, если уж быть до конца честными, еще сам учится управлять классом. Карина осталась на месте, взгляд не дрогнул. Но Амбридж, видно, набрала воздуха на несколько глотков яда. — И позвольте добавить… — продолжила она с ядовитым наклоном головы. — Вы ведь бывшая слизеринка, не так ли? Весьма забавно наблюдать, как Вы столь отчаянно бросаетесь на защиту гриффиндорцев, будто у Вас личный интерес. Полагаю, причина этого очевидна. Девушка почувствовала, как что-то внутри обрушилось. Не ярость, нет. Что-то холодное, словно по позвоночнику пролился поток ледяной воды. Глаза сузились. Если бы Амбридж знала хоть часть того, что у нее на уме… будь Карина хоть на чуть-чуть менее разумной… эта женщина уже давно превратилась бы в жабу. Она открыла было рот, чтобы ответить, но вдруг: — Мисс Уоткинс, — голос прозвучал негромко, но властно, с той особой интонацией, которой невозможно было ослушаться. Карина обернулась. Снейп стоял у поворота, сложив руки за спиной. Взгляд его был тяжелым и чуть прищуренным — он все слышал. Насколько давно он вообще здесь стоял? Волшебник медленно подошел, молча глянув на Амбридж и так же сухо кивнув ей в знак приветствия. — Долорес, — проговорил он, тоном почти вежливым, но с оттенком холода, который трудно было не уловить. — Боюсь, я одолжу мисс Уоткинс на несколько минут. Административные дела. Если Вы позволите, конечно. Амбридж, видно, еще не пришла в себя от возмущения, но кивнула — резко и с каким-то ехидным торжеством. — Конечно, Северус. Как же я могу отказать Вам, — и, ни на кого больше не взглянув, развернулась и зацокала прочь, плотно прижимая розовый блокнот к груди, как щит. Снейп дождался, пока Инспектор скроется из виду и лишь тогда резко повернулся к Карине. Девушка уже открывала рот, чтобы вновь что-то сказать, как-то оправдаться, но он поднял руку, не давая ей заговорить. — Иди за мной. Немедленно. Она подчинилась, все еще пылая изнутри. Лишь когда они завернули за угол и шагали по почти пустому коридору, Снейп заговорил. — Ты что, с ума сошла? — процедил мужчина, не оборачиваясь. — В коридоре. С ней. При учениках. Да еще в такой форме. — Я не могла молчать! — вспыхнула Карина, ускоряя шаг. — Вы слышали, что она говорит? Что делает? — И ты решила все испортить громкой сценой? Это не клуб студенческих дебатов, Уоткинс, — огрызнулся Снейп. — Это ставленница Министерства, с человеческим лицом в виде кружевной кофты и ядовитой улыбки. Она не забудет. И, если ты еще не поняла, она теперь наблюдает за всеми. Ищет слабые места. Девушка молчала. Сердце все еще колотилось, как после бега. — Ты можешь ненавидеть ее, как все мы, — продолжил бывший декан, теперь чуть тише. — Но у тебя есть выбор: потерпеть и сохранить место, или проиграть ей по всем фронтам. В коридоре ты почти проиграла. Они остановились у двери ее кабинета. Мужчина посмотрел на нее сверху вниз, и на мгновение выражение его лица стало почти человеческим. — Не давай ей поводов. Даже если она в них утопает. Ясно? Карина стиснула зубы, с трудом кивнула. Не хотелось быть слабой перед ним. Но ей не было стыдно за то, что она сделала. — Я все равно не жалею, — тихо сказала она. Снейп отступил на шаг и хмыкнул. — А я и не говорил, что должна, — и с этим развернулся, исчезая за поворотом, оставив Карину одну в наступившей тишине.***
Реакция не заставила себя ждать — несмотря на то, что, казалось бы, в коридоре, где произошел спор, почти никого не было, к следующему дню знали все. Карина почувствовала это сразу — по взглядам учеников, по тому, как те старались либо «случайно» задержаться у ее кабинета, либо, наоборот, нервно оборачивались, будто боялись, что Амбридж может услышать даже их мысли. — Это было великолепно, — сказал как-то один из близнецов после занятия. — Вы бы видели ее лицо. — Оно, кстати, не отличается от обычного, — добавил его брат. — Но в тот момент оно было особенно… розово-досадным. Карина чуть усмехнулась и покачала головой, но заметила: дети теперь смотрели на нее иначе, с уважением. Не как на простого преподавателя. Как на своего. И, возможно, ради этого стоило нарваться на Амбридж. … но была у этого и отрицательная сторона. Снейп, не упустив случая утвердить свой статус и воспользоваться моментом, вполне в духе себя прежнего, с присущей ему язвительной строгостью заявил, что «раз уж Уоткинс считает себя вправе устраивать спектакли в школьных коридорах, пусть немного освежит память о студенческих годах». И назначил ей… отработки. Настоящие. Ей, взрослому человеку, преподавателю, пусть и младшему по возрасту, но точно уже не студентке. Разумеется, информация дальше учительской не ушла. Даже вездесущая Амбридж, похоже, не заподозрила ничего — а если и заподозрила, то не сочла важным: в ее системе координат Снейп был образцом дисциплины и строгости, и если он кого-то воспитывает, то все по делу. Коллеги, впрочем, не преминули посмеяться. Добродушно, конечно, но Карина каждый раз при этом желала провалиться сквозь землю. — Ты могла просто отказаться, — с мягкой улыбкой сказала как-то Спраут за чаем в учительской. — И что, по-вашему, я должна была сказать? — Карина всплеснула руками. — Попробовали бы Вы отказать своему бывшему декану. Флитвик лишь хихикнул в кулак, а профессор Трелони, к счастью, как обычно, не заметила ничего. — Тебе стоит понять одну вещь, — вдруг тихо и спокойно сказала Макгонагалл, откладывая перо, которым до этого исправляла ошибки в чьем-то эссе. — То, что делает Северус… это не совсем наказание. Карина приподняла бровь. — Вы называете «не наказанием» вечер за сортировкой плесневелых корешков из кладовки? — Да, — не моргнув, ответила Минерва. — И если бы он хотел тебя унизить, поверь, нашел бы способ поэффектнее. Но это не про унижение. Это… своеобразный жест. Девушка молча смотрела на нее, сложив руки на груди и не зная, то ли смеяться, то ли злиться. — Северус — человек, который с трудом выражает заботу, — продолжила Макгонагалл, сводя брови. — Воспитанный в строгости, замкнутый, упрямый. Но если он считает, что на тебя стоит тратить время, значит, ты для него — не пустое место. Флитвик хмыкнул, качая головой. — Нужно было видеть его в первые годы преподавания. Он же тогда буквально вживался в роль — мрачный, едкий, и все же… а ведь тогда еще работал и его декан. И он, к слову, тоже не упускал возможности «воспитывать» юного коллегу. С любовью, конечно, по-своему. Карина слегка усмехнулась, но по-прежнему хмурилась. Было трудно признать, что коллеги, наверное, в чем-то правы, особенно самой себе. — Замкнутый круг, — негромко добавила Минерва, задумчиво глядя в чашку. — Ты ведь помнишь профессора Люпина? Работал тут, когда ты была на практике. Да, мой выпускник, гриффиндорец. И когда он вернулся сюда, о, поверь, отношения тоже не сразу стали ровными. У бывших учеников свои представления о преподавателях, как и у нас — о них. Но уважение… оно рождается не только в строгости, но и в заботе. Хоть иногда и весьма своеобразной. — Значит, это у вас такая форма симпатии, да? Сортировка заплесневелых грибов? Минерва хмыкнула. — У Северуса — да. У других были свои. У меня, например, диктанты. — У Флитвика — музыкальные дуэли, — тут же вставила Вектор. — А у Хагрида… — начала было Спраут, но Карина тут же замахала руками. — Все, все! Я поняла. Буду покорно чистить архивы. Только не надо больше вот этих деталей. Все рассмеялись, а Макгонагалл чуть мягче посмотрела на Карину, поджав губы, но с теплом. Отработки, надо отдать должное, не были унизительными — просто рутинные задания: сортировка архивов в подземельях, проверка списков, ревизия хранилищ с артефактами, даже помощь в сортировке ингредиентов в кладовой. Никакой магии, только бумажная скука и запах пыли с протухшими травами. Все это сопровождалось холодными, укоризненными замечаниями Снейпа, иногда — нарочито обостренными воспоминаниями о ее поведении на старших курсах. — Я ведь всегда говорил, что ты упряма до абсурда, — заметил он в один из вечеров, не поднимая взгляда от пергаментов. — Только тогда у тебя был иммунитет ученицы. Сейчас — другое дело. Карина только закатила глаза, но спорить не стала. Ведь в глубине души она знала — будь на его месте кто угодно другой, ей было бы намного хуже.***
С середины декабря в школе как-то все пошло по нарастающей. Амбридж по-прежнему бродила по коридорам с ее вечными «нельзя, нельзя, нельзя», не давая ни малейшего шанса на свободу. Учебный процесс продолжался, дети все так же не любили ее, но все были уже привыкшими к строгим правилам, хоть и не согласными с ними. Каждый жил как мог, соблюдая правила, но подспудно чувствовал, как невидимая рука Министерства сдавливает школу. Карина шла в очередной раз по привычному расписанию, сосредоточенная на своих уроках и мыслях о предстоящих каникул. Ничего не предвещало беды. Но вот в один из дней, когда она начала урок по Истории Магии, Карина вдруг поняла, что что-то не сходится. Сначала она не придала этому значения — на уроке не было близнецов, но они часто пропускали первое занятие и наверняка были заняты чем-то «важным». Однако пару уроков спустя она поняла, что отсутствуют не только они, но и Джинни. И вот тут Карина уже понимала — здесь что-то не так. Когда она отправилась к Макгонагалл, надеясь прояснить ситуацию, Минерва выглядела тревожно. Кажется, даже немного замешкалась перед тем, как ответить. — Нападение на Артура Уизли в Министерстве, — сказала она, понизив голос, будто это могло быть чем-то слишком личным для того, чтобы обсуждать вслух. Карина почувствовала, как ее сердце ушло в пятки. Артур — добрый, любящий отец, муж, друг. Что могло случиться, чтобы его атаковали? — Но… как? — спросила Карина, понимая, что не имеет права задавать такие вопросы, но не в силах скрыть свое беспокойство. — Подробностей не знаю, — повторила Макгонагалл, ее лицо оставалось серьезным. — Его доставили в Мунго, и, по всей видимости, все произошло очень быстро. Девушка стояла в полном шоке. Джинни, Рон и близнецы… они, должно быть, жутко переживали, они же были так близки с отцом. На несколько секунд ей казалось, что мир вокруг нее расплывается, и она едва ли могла понять, как вести себя в такой ситуации. — Я… я поняла, — наконец, выдавила она. — Спасибо, профессор. Макгонагалл кивнула, не успев ничего добавить. Карина вышла из кабинета и направилась в свои покои, чувствуя, как ее мир меняется на глазах. После она еще долго сидела, глядя на письмо, адресованное миссис Уизли, обдумывая каждое слово. Ее рука на мгновение застыла, когда она пыталась подобрать нужные фразы, чтобы выразить свои чувства и переживания. В конце концов, она написала короткое, но искреннее письмо: «Дорогая Молли» Она бы испепелила ее взглядом, увидев в письме «миссис Уизли». «Очень надеюсь, что ваш муж скоро поправится. Пожалуйста, передайте ему мои наилучшие пожелания для быстрого выздоровления. Если Вам или вашей семье нужна какая-либо помощь, не стесняйтесь обратиться. Будьте сильны. С уважением, Карина» Когда письмо было отправлено, шатенка почувствовала облегчение, хотя и не могла избавиться от ощущения, что этого было недостаточно. Но она также знала, что вмешиваться в личные дела Уизли в этот момент было бы некорректно — они нуждаются в спокойствии и поддержке друг друга. Ей оставалось лишь надеяться, что все будет хорошо, и что семья скоро вернется к нормальной жизни. Следующие несколько дней пролетели так быстро, что Карина едва успела осознать, что наступила неделя перед рождественскими каникулами. С каждым днем студенты собирались, паковали вещи, прощались друг с другом, чтобы провести праздничные дни с родными. Вечером двадцать третьего декабря многие уже уехали, оставив за собой лишь пустые коридоры и тишину. Карина даже успела почувствовать легкую грусть, наблюдая за всеми, кто покидал школу. Мать приглашала ее вернуться в Румынию на Рождество, однако девушка знала, что ей нужно время, чтобы переварить события последних месяцев. Даже в домашней обстановке она не была бы в состоянии отвлечься от беспокойных мыслей. Семейство Уизли также предложило ей присоединиться к ним, но она отказалась. Не было нужды вмешиваться в их уединение, особенно в столь трудный момент, да и это вызвало бы вопросы — все же, теперь Карина была учителем их детей. Поэтому девушка разумно рассудила, что для нее будет лучше остаться в Хогвартсе, в атмосфере, которая хоть и не избавляла от тревог, но позволяла сосредоточиться на делах.***
Следующие несколько месяцев пролетели как в тумане. В январе из Азкабана сбежали сразу десять Пожирателей Смерти, включая и Беллатрису Лестрейндж, давно считающуюся одной из самых опасных и безумных последователей Темного Лорда. На фоне всех слухов (а их было немало) особенно ярко выделялся один факт: «Пророк» сразу обвинил в побеге Сириуса Блэка. Карина с трудом сдерживала раздражение, когда читала эти бредовые статьи. Откуда взялся этот порочный круг обвинений? Девушка не знала всей истории, не была уверена наверняка в причастности Блэка, но то, как «Пророк» буквально кричал о том, что это был он, наталкивало лишь на одну мысль: Министерство таким образом просто пытается переложить ответственность с себя на плечи того, кто не станет тратить время на то, чтобы отпираться. Не помогала и угрожающая атмосфера в самой школе. Амбридж, как всегда, была повсюду. Ее надзор за всем и вся был до того навязчив, что порой казалось, будто в Хогвартсе не осталось ни одного уголка, куда бы она не успела засунуть свой нос. Декреты, которые она с каждым днем вводила, становились все более абсурдными. Систематические проверки уроков, запреты, унижающие приказы — все это мешало не только преподавательскому составу, но и ученикам, которым было все сложнее найти хоть какую-то возможность для простого существования. Февраль принес некоторую передышку — хотя, конечно, не без своих нюансов. В День Всех Влюбленных Карина, как преподаватель, отправилась с учениками в Хогсмид. Несмотря на свою довольно холодную натуру и полное отсутствие особого интереса к празднику, этот день позволил ей хоть немного отвлечься от постоянного напряжения в школе. Прогулки по Хогсмиду были тем моментом, когда можно было забыться, увидеть знакомые улицы, зайти в какие-нибудь лавки и просто подышать свежим зимним воздухом. Это казалось чем-то вроде островка спокойствия в море проблем, хотя Карина прекрасно знала, что, увы, не может оставаться в этом состоянии слишком долго. Но вот март стал для нее еще более трудным и противоречивым и отличился увольнением профессора Трелони. Это было настолько громким событием, что невозможно было не заметить. Вся школа как-то сразу обратила на это внимание. Амбридж устроила настоящую показуху. Изволила в своем стиле — с напускной строгостью и улыбкой, которая пронзала до мозга костей — объявить о ее увольнении прямо на глазах у собравшихся вокруг студентов. Что называется, без суда и следствия. В ее действиях не было ни малейшего следа уважения ни к профессору, ни к тем, кто в этой ситуации оказался свидетелем того, что произошло. Это был просто жест власти, направленный на то, чтобы запугать всех остальных. А Дамблдор, по какой-то неведомой многим причине, активно присоединился к этому спектаклю. Сначала Карина пыталась понять, что именно могло побудить его так поступить. Все-таки в Трелони было что-то, что нельзя было просто так игнорировать. Но, возможно, у директора были свои причины. В любом случае, ничего хорошего в этом не было. Как если бы всего этого было мало, через пару недель Амбридж сделала новый шаг, который поверг всех в недоумение. Она «накрыла» группу студентов, организовавших так называемый «Отряд Дамблдора». Карина, как и все остальные преподаватели, понятия не имела, что такая организация вообще существует в стенах школы. И, как оказалось, их собрания происходили прямо в Выручай Комнате! В тот момент, когда Карина, уставшая от постоянного стресса и напряженной обстановки, увидела детей, пойманных Амбридж, она почувствовала смесь удивления и горечи. Не столько за сам факт того, что дети организовали подобное, сколько за то, что никто не смог вовремя разглядеть, чем занимались ученики. Она ловила взгляды тех, кого знала лично — Джинни, Рона, Гермионы, Гарри, близнецов… да, все они были здесь. Разумеется. Не было сомнений: наказания им не избежать. Амбридж ни за что не простит столь явного проявления неподчинения. Вскоре после того, как «Отряд Дамблдора» был разоблачен, ситуация в школе стала только ухудшаться. К директору явилась целая делегация из Министерства, требуя его ареста. Это было ожидаемо, но все равно потрясло. Карина слышала о намерениях Министра и знала, что они не остановятся ни перед чем, чтобы добраться до волшебника. Однако Дамблдор, как всегда, оказался на высоте: не только ушел, но и, кажется, обставил все так, что никто и не заметил, куда. Его исчезновение оставило в воздухе тревожное ощущение, как будто все происходящее было лишь первым актом трагедии, которая вот-вот должна была развернуться. Вскоре после этого девушке удалось выловить в коридоре Перси Уизли, который выглядел значительно напряженнее, чем обычно. — Что вообще происходит? — она знала, что Перси окончательно рассорился с семьей, что он теперь стал сторонником Министерства и фактически работал на их интересы. Но она не могла понять, как он мог так легко предать свою семью и школу. Почему он был готов идти на все ради Министерства, даже если это означало поступиться своими принципами? — Не вмешивайся, — заметив ее настороженность, парень лишь мотнул головой. В его голосе не было ни намека на агрессию, только вежливое, но четкое предупреждение, что это дело ее не касается. Карина нахмурилась. Она ведь помнила — когда-то он был тем мальчиком, который с уважением прислушивался к каждому ее слову, делал то, что она говорила. И тот Перси ей нравился — открытый, честный, готовый признать ошибки и учиться. А теперь он стал тем, кто, как ей казалось, предал все, во что верил. А уже на следующий день случилось ужасное. Карина услышала новость еще до официального объявления — слухи в школе разлетались быстрее почтовых сов. Но даже зная, что это неминуемо, услышать это вслух было как получить удар в грудь. Она не сразу осознала всю глубину этой перемены, пока не увидела, как из кабинета директора выносят вещи Дамблдора, а через несколько дней — как там поселилась сама Долорес, украсив помещение розовыми фарфоровыми тарелочками с мяукающими котятами и поставив на стол серебряную табличку «Генеральный Инспектор и Директор Хогвартса, Долорес Джейн Амбридж». С тех пор школа будто изменила форму. Хогвартс стал не домом, а крепостью, но не защищенной — заключенной. На стенах появлялись новые декреты почти каждый день, и Карина со зловещей регулярностью просыпалась от того, что по коридорам разносился стук молотка — Амбридж лично следила за тем, как Филч прибивал каждый лист к стенам. Уже никто не удивлялся, если очередной указ касался того, что было запрещено еще раз, только строже. Казалось, скоро запретят дышать без разрешения. Преподавателям было нелегко — особенно тем, кто пытался хоть как-то защитить учеников. Профессор Макгонагалл держалась с достоинством, но даже она выглядела уставшей. Каждый день теперь напоминал минное поле. Стоило сказать лишнее слово, и ты мог попасть под подозрение. Карина старалась держаться — ради студентов, ради себя. Но даже она чувствовала: Амбридж делала все возможное, чтобы выжать из преподавателей лояльность. Или хотя бы покорность. И все же, несмотря на давление, страх и бессилие, в девушке начинала расти решимость. Потому что если уж тьма пришла в сам Хогвартс, кто-то должен был зажечь хоть одну свечу.***
Эпичным завершением этого мрачного, выматывающего года стала оглушительная, огненная выходка близнецов Уизли. Все началось, как обычный день — серый, под постоянным взглядом Амбридж, с запахом чернил, запертой свободы и нарастающего раздражения. Шли экзамены. В зале царила почти гробовая тишина, нарушаемая только шуршанием перьев и скрипом стульев. И вдруг — грохот, вспышки, дым, музыка и фейерверки, которые не просто взлетели к потолку, а начали танцевать, расплескивая свет и хаос по всему Хогвартсу. Карина, как и все, выбежала из кабинета и застыла. В воздухе взрывались гигантские огненные буквы, вырисовывающие издевательские портреты Амбридж. Огромный фейерверк в форме тролля в кружевной накидке гонялся за копией самой директрисы по потолку, в то время как лестницы сходили с ума, а бронзовые рыцари танцевали вальс с венками из взрывных конфет. Где-то среди всего этого хаоса Карина увидела Фреда и Джорджа. Сидели верхом на метлах прямо под сводами, смеялись, сбрасывая с собой кучу учебников и бумаги. Один из них громко прокричал: — Если кто-то хочет покупать отличные фейерверки — ищите нас во «Всевозможных Волшебных Вредилках» на Косой Аллее! А затем — взмах, и они исчезли, оставив после себя взрыв радости, дыма и магии. Амбридж была в бешенстве. Она металась по коридорам, завопив, словно подстреленная птица, размахивая палочкой и требуя немедленного ареста «преступников». Но заклинания лишь отскакивали от заколдованных фейерверков, а ее визг терялся в общем гуле восхищения. Ученики ликовали, преподаватели — пусть и молчаливо — поддерживали. «По крайней мере, эффектно» подумала про себя девушка, и впервые за долгое время в ее душе теплилось что-то, напоминающее надежду.
