10
28 мая 2025 г., 20:13
Карина проснулась от еле уловимого рассветного света, пробивающегося сквозь полузадернутые шторы. Комната была наполнена теплом чужого дыхания и легким запахом заглушенной ночной прохлады. Несколько мгновений она просто лежала, прислушиваясь к ровному, спокойному дыханию рядом. Все казалось таким нереальным, будто на границе сна и яви.
Сердце чуть ускорило ритм, когда воспоминания о ночи начали возвращаться — урывками, обрывками прикосновений, шепота, поцелуев. Девушка зажмурилась, пытаясь остановить нарастающий в груди вихрь чувств, и осторожно, чтобы не разбудить лежащего рядом Чарли, выбралась из-под одеяла, стараясь не шуметь. Нацепив на себя джинсы и первую попавшуюся футболку, которую нашла в своем рюкзаке, Карина босиком выскользнула за дверь. Ее волосы были растрепаны, кожа чуть пылала там, где на ней остались воспоминания о его прикосновениях.
Дом еще спал. Все вокруг было странно тихим, как будто ночь еще не ушла окончательно. На лестнице поскрипывали ступени, половицы отзывались глухими вздохами под ее легкими шагами. И только с кухни доносился знакомый лязг посуды и аромат свежего хлеба с чем-то жареным.
Шатенка заглянула туда и увидела Молли Уизли, энергично управлявшуюся у плиты. Судя по ее напряженному выражению лица и поспешным движениям, женщина пыталась занять руки, чтобы унять тревогу.
— Доброе утро, — негромко поздоровалась экс-слизеринка, пряча глаза.
Молли обернулась, окинула ее быстрым взглядом — взъерошенные волосы, слишком свободная футболка, тени под глазами — и чуть мягче улыбнулась.
— Доброе утро, дорогая, — ответила она. — Иди сюда, помоги мне с тестом.
Девушка с благодарностью приняла эту простую возможность занять себя чем-то конкретным, чем-то знакомым. Она принялась замешивать тесто для булочек, сосредоточившись на ритмичных движениях руками, будто бы в них можно было спрятать мысли… но мысли не уходили. Они кружились у нее в голове, не давая покоя: его руки, его взгляд, его дыхание на ее коже… все это было так явственно, так сильно, что Карина ловила себя на том, что вновь ощущает, как дрожь пробегает по спине.
«Не думай. Не сейчас» уговаривала она себя, прикусывая губу.
Она все еще механически месила тесто, но мыслями снова и снова возвращалась к тому, как Чарли смотрел на нее в полумраке, как его руки скользили по ее коже, как тяжело они оба дышали, пытаясь остановиться, но не желая отпускать друг друга. Девушка чуть тряхнула головой, словно стряхивая наваждение, и в этот момент на кухне появился Артур Уизли. Он улыбнулся своим добродушным, чуть усталым утром выражением лица, подошел к Молли и привычно поцеловал ее в щеку.
— Доброе утро, милая, — пробормотал он и, перехватив с полки куртку, направился к выходу, бросив на Карину легкий приветливый взгляд. Видимо, дел у него хватало уже с самого утра.
Через какое-то время на кухню, подавляя зевоту, начали подтягиваться близнецы. Фред и Джордж выглядели не так, как обычно: в их глазах не было искр озорства, не было привычных ехидных ухмылок. Казалось, что ночь выжала из них все до капли. Они поздоровались вразнобой — кто-то кивком, кто-то коротким «утро» — и молча начали помогать с завтраком: таскали посуду, заваривали чай. Даже между собой они почти не перебрасывались репликами, только короткими взглядами.
Карина наблюдала за ними краем глаза, чувствуя, как внутри поднимается что-то теплое и болезненное одновременно. Все изменилось — для всех них. И каждый по-своему старался это пережить.
Когда в кухне наконец появилась Джинни, выглядывающая из-за двери с растрепанными волосами и одеялом, все еще накинутым на плечи, за ней почти сразу пришел и Чарли. Артур к тому времени уже вернулся с улицы — судя по запаху свежей росы и земли, он проверял сад или курятник. Все собрались за длинным кухонным столом, и Молли, будто заставляя себя не обращать внимание на напряжение в воздухе, принялась привычно хлопотать вокруг, наполняя тарелки и кружки.
— Фред, ну что это за безобразие! — возмущенно всплеснула руками она, заметив огромное пятно варенья на футболке одного из близнецов. — Неужели нельзя хотя бы за завтраком выглядеть прилично?
Парень что-то пробурчал в ответ, спрятав улыбку в кружке чая. Джордж ухмыльнулся краем губ, но даже в их привычных манерах ощущалась какая-то приглушенность, словно все движения были чуть замедлены.
— Джинни, не забудь, мы сегодня договаривались сходить на рынок, — бодро добавила Молли, оборачиваясь к дочери. — Нам нужно будет пополнить запасы. Я напишу список.
Джинни кивнула, теребя край одеяла.
Миссис Уизли еще немного пошуршала на кухне, потом обратилась к Чарли, наполняя его чашку.
— Ну как тебе спалось, дорогой?
Карина застыла, машинально размешивая мед в своем чае, слишком отчетливо слыша, как стучит ложка о края кружки.
Чарли выглядел абсолютно спокойным. Безмятежным, каким был всегда после каких-нибудь трудных ночей в драконьем заповеднике.
— Нормально, — буркнул он, не поднимая глаз от тарелки. И даже не бросил на Карину ни одного взгляда. Будто бы ничего и не было, а вся прошедшая ночь была только ее выдумкой.
Девушка решила не придавать этому значения. Или, по крайней мере, попыталась. Она сделала глоток чая, доела свой завтрак вместе со всеми, не вовлекаясь в редкие разговоры, и, как только появилась возможность, встала из-за стола.
Вернувшись в комнату, она на мгновение замерла у двери. Воспоминания о ночи обрушились на нее с новой силой — жар его рук, губы на ее коже, то странное, безрассудное чувство, будто бы весь мир схлопнулся до одной точки, до него. Шатенка шумно выдохнула и тряхнула головой, заставляя себя сосредоточиться. Сейчас было не время.
Быстро, на автомате, она начала собирать свои немногочисленные вещи, что успела достать из рюкзака накануне. Пара пергаментов, небрежно свернутых в трубочку, учебник по Истории Магии, закладка в котором сбилась на середину. Волшебная палочка — та, которую она после нападения положила на прикроватную тумбочку и забыла убрать.
И, конечно, платье.
Карина с неохотой взяла его в руки. Легкая ткань, некогда струящаяся и красивая, теперь была испачкана, подол кое-где оборван. Она вяло осмотрела его, но не стала разбираться — просто скатала платье небрежным комком и запихнула обратно в рюкзак. Позже. Дома. Когда не будет навязчивого запаха дыма и чужой магии в воздухе.
Она знала, что уезжает сегодня. Так было решено заранее: новый учебный год в Хогвартсе неумолимо приближался, а Чарли нужно было возвращаться к своим драконам. Все было предельно ясно и правильно. Даже Молли, хоть и выражала свое негодование шепотом на кухне, в итоге смирилась.
Когда Карина спустилась вниз, придерживая лямку рюкзака, Чарли уже ждал ее у двери. Они обменялись коротким взглядом — молчаливым, наполненным чем-то, для чего не находилось подходящих слов. Наскоро попрощавшись с Молли, Артуром, Джинни и близнецами, они вышли за порог. Миссис Уизли обняла Карину чуть дольше, чем обычно, будто бы все еще переживала после вчерашнего, и напоследок всучила ей баночку варенья в рюкзак с тихим шепотом:
— Береги себя, милая.
На улице воздух был свежим, бодрящим после недавней грозы. Они молча шли вдоль сада, пока за спиной постепенно стихали голоса дома.
— Готова? — спросил Чарли, когда они дошли до небольшой опушки, где удобнее было трансгрессировать.
Карина кивнула, сжимая рюкзак крепче.
Одновременно, почти синхронно, они взялись за руки, как тогда, когда ехали на свадьбу. Было что-то до смешного естественное в этом движении, словно все ночные сомнения и странные взгляды за завтраком отступили. В следующее мгновение их закружил вихрь магии, и молодые люди перенеслись обратно на окраину Англии — туда, где, за старой гостиницей, прикрывшись заклинаниями маскировки, ждал их потрепанный пикап.
Девушка глубоко вдохнула и вдруг резко осознала, как сильно устала, а еще — как странно спокойно ей было рядом с ним.
***
Дорога до порта тянулась долгой серой лентой между полями и холмами. Машина тихо урчала, покачиваясь на редких неровностях. Карина сидела на пассажирском сидении, глядя в окно, водя пальцем по запотевшему стеклу, выводя бессмысленные узоры. Чарли сосредоточенно смотрел на дорогу, крепко держа руль, и не пытался заводить разговор. Тишина между ними была не неловкой — скорее, им обоим просто нужно было время. Притупить мысли. Привести чувства в порядок. Они говорили разве что односложно — о дороге, о погоде, о бензине. В остальном их сопровождал только шум шин по мокрому асфальту и редкие порывы ветра. Когда наконец показался порт, Карина чуть привстала в кресле, разминая затекшую спину. Паром уже стоял у причала, лениво дымя из труб. Они прошли досмотр молча, небрежно показав документы. На пароме, оставив машину внизу, поднялись на палубу для пассажиров — все было почти так же, как и по пути в Англию, только людей стало меньше, лица вокруг были усталые и какие-то осторожные. — Надеюсь, во Франции обойдется без дождя, — лениво заметил Чарли, глядя в окно. Его голос звучал так же спокойно, как и всегда. Карина усмехнулась, обхватив колени руками. — Едва ли там за пару дней что-то сильно изменилось. И вдруг разговор завязался. Естественно, ненавязчиво. Они обсуждали что-то глупое, совсем далекое. Карина пересказывала слухи о призрачных флотах, которые, по легендам, бродили где-то по водам Ла-Манша. Молодые люди смеялись, подшучивали друг над другом. И все выглядело так… просто. Будто бы ничего не случилось. Будто бы за их плечами не было той ночи, полного сумбура чувств, шепотов на грани сна, прикосновений и поцелуев, которые меняли все. Будто бы они все еще были просто Кариной и Чарли — двумя старыми друзьями, мчащимися навстречу новому дню.***
Когда объявили, что скоро прибытие, они без суеты спустились к машине. Салон пикапа встретил их привычным запахом теплого металла, старой кожи сидений и немного — морской соли, принесенной ветром. Выезжая на залитую солнцем французскую дорогу, Чарли бросил короткий взгляд на Карину. — Едем без остановок, да? Она кивнула, убирая волосы за ухо. — Хочу поскорее вернуться домой, — голос звучал ровно, но в груди все еще стоял комок странного, тревожного ожидания. Он понимающе кивнул, снова сосредоточившись на дороге. Франция встретила их ясным небом и широкими дорогами, уходящими куда-то за горизонт. Поля, золотые от спелой пшеницы, неспешно проносились за окнами, где-то вдали темнели виноградники, аккуратными рядами тянувшиеся вдоль холмов. Легкий ветер гулял в приоткрытых окнах машины, принося с собой запахи лета — теплую пыль, траву, редкий аромат цветущих садов. И снова тишина в салоне. Спокойная, почти уютная. Они оба будто бы боялись лишним словом разрушить хрупкий баланс. Карина смотрела на проносящийся пейзаж, ощущая, как дорога медленно убаюкивает ее. Иногда она закрывала глаза, позволяя себе короткие моменты покоя, а иногда незаметно косилась на Чарли — на его крепкие руки на руле, на упрямую линию губ, на волосы, растрепанные ветром. Час за часом они не останавливались. Только заправка, короткий перерыв на кофе на обочине, когда парень, смеясь, чуть не опрокинул на себя картонный стаканчик. И снова в путь. Колеса шуршали по ровному шоссе, солнце клонилось к закату, и золотой свет заливал салон машины, делая все вокруг мягче, теплее, почти нереальным. Когда они наконец въехали в знакомую округу, где стоял ее дом, Карина выдохнула, даже не заметив, как сильно все это время держала себя в напряжении. Уизли припарковался у калитки, заглушил двигатель и на секунду задержался, глядя перед собой. — Ну вот, — негромко сказал он. Они оба не спешили выходить. Машина стояла в тени старого вяза, мотор уже давно стих, но внутри пикапа словно все еще сохранялось тепло дороги, их молчаливого, странного единения. Карина краем глаза глянула на него и, прежде чем успела передумать, спросила: — Ты… домой сразу? Парень покачал головой, не поворачиваясь к ней. — Нет. Прогуляюсь немного на площади, — его голос был тихим, почти рассеянным, как будто волшебник и сам не был уверен, зачем ему эта прогулка. Просто нужно было немного времени. Карина медленно кивнула и потянулась к дверце, задержавшись на секунду, словно давая себе последний шанс все переосмыслить, остановить, вернуть… но в итоге просто взяла рюкзак, с усилием перекинула его через плечо и выбралась наружу. Солнце, уже склоняющееся к закату, коснулось ее лица, заставив прищуриться. Они обменялись короткими взглядами — таким же молчаливым прощанием, в котором было слишком много всего, чтобы вместить это в слова. — До встречи? — негромко, почти неуверенно спросила она. — До встречи, — отозвался Чарли. Он мельком коснулся ее плеча — легким, почти случайным жестом — и снова сел за руль. А она, чувствуя, как невыносимо пусто становится внутри, развернулась и медленно пошла к дому. Тишина обрушилась на нее глухой стеной. Здесь пахло деревом, пылью и неизменной лавандой, но сейчас это не приносило утешения. Девушка поставила рюкзак у стены, облокотилась на дверной косяк и глубоко вздохнула, будто пытаясь вдохнуть уверенность. «Все правильно» напомнила она себе. «Так и должно быть» Но в груди все равно глухо ныло.***
Как будто ей и вправду было мало потрясений за последние двое суток, дома Карину тоже поджидал сюрприз. И, судя по всему, совсем не приятный. Карина остановилась на пороге, настороженно оглядывая знакомую кухню. Все выглядело на первый взгляд обычно: задернутые легкие шторы, чайник на плите, стопка писем у стены… но атмосфера была не та. Будто бы воздух стал чуть тяжелее. Другим. Чужим. В нем витал легкий, еле уловимый запах — не еда, не цветы… кто-то чужой. И это «кто-то» не сулило ничего хорошего. У окна, в своем привычном месте, стояла Джордана. Легкая, почти невесомая, в светлом домашнем платье, она аккуратно подрезала ножницами свои любимые цветы в глиняных горшках. Увидев Карину, женщина сразу улыбнулась — тепло, как всегда, но в ее жестах, в глазах сквозила напряженность, которую Карина заметила мгновенно. — Ты вернулась, — обрадованно сказала Джордана, откладывая ножницы. — Как поездка? Все хорошо? Голос был чуть натянутым. Слишком бодрым. Как если бы за этой наигранной непринужденностью скрывался вопрос, который она боялась задать. Карина, слишком хорошо знавшая эти интонации, сразу насторожилась, но пока решила не показывать виду. Опустила рюкзак на пол, слегка потянулась и, отводя взгляд, бросила: — Все нормально. Немного… насыщенно. Ответ вышел короче, чем она планировала. Мать согласно кивнула и отвернулась обратно к растениям, но слишком быстро, слишком поспешно. — Мама, что происходит? — внезапно спросила Карина, пытаясь придать голосу твердость. Не стала ходить вокруг да около. Джордана взглянула на нее с виноватым выражением, словно знала, что не сможет скрыть правду. Она слегка сглотнула, словно набираясь смелости, и покачала головой. — У нас… у нас гости, — голос матери был тихим, сдержанным. Она кивнула в сторону двери в бывший кабинет своего отца. Карина стиснула зубы, не зная, что чувствовать — отвращение, гнев или что-то еще. Она сделала шаг в сторону комнаты, прежде чем, не выдержав, резко обернулась. — В кабинете деда? — она прошептала это, как будто не веря, что ее собственная мать могла допустить такое. Место, которое было ее святыней, ее убежищем — теперь кто-то другой сидел там, за столом Фрэнка. Кабинет был таким, каким девушка его помнила еще с детства. Тот же массивный стол, покрытый старинными пергаментами и книгами. Карина почувствовала тяжелое чувство предательства, которое сразу заполнило ее грудь, как только она вошла. И вот он, сидящий за столом, с этой странной, вымученной, почти неуместной улыбкой, когда он заметил ее на пороге. Мужчина поднял взгляд от бумаг и с каким-то странным выражением сказал: — Привет, Карина, — голос был уставшим, но спокойным, как будто это не он не видел дочь столько лет, и его не волновало, что она не жила с ним, что выросла без его участия. Карина застыла у двери, ее грудь сжалась от обиды. Она не могла сказать ни слова. Внутри все ее тело кричало от гнева. Все, что он сделал — это пришел сюда, в их дом, в ее святилище, в место, которое принадлежало только ее деду. И теперь он сидел здесь, как будто все было нормально. — Ты еще жив, — холодно произнесла Карина, складывая руки на груди, не скрывая раздражения. Роберт просто кивнул, и его взгляд стал еще более спокойным, лишенным всякой реакции. Он выглядел слишком спокойным, как будто ничего не произошло. — Да, жив, — коротко ответил мужчина. — И что же забыл здесь? Мужчина тяжело вздохнул и отложил пергамент, который до этого держал в руках. Его взгляд потемнел, и он встал из-за стола, сделав шаг в ее сторону. — Министерство пало, — проговорил он с каким-то странным усталым тоном, как будто этот факт должен был объяснить все. Он вглядывался в ее глаза, ожидая реакции, но Карина не могла понять, почему он делает такую важную паузу. Она знала, что Министерство действительно пало. Но что это меняло? Мужчина был чистокровным, не участвовал в политических играх, не поддерживал ни светлую, ни темную сторону. Его роль в этом деле была всегда максимально нейтральной, спокойной, и он оставался в стороне, избегая всех крупных столкновений. Он был тем, кто всегда держался подальше от войны. С чего тогда такая паника? — И что? — сдержанно все же спросила она. — Старая-новая подружка не смогла выделить тебе уголок? Роберт не ответил сразу. Он лишь немного сгорбился, а потом его взгляд стал каким-то смущенным, почти растерянным. Это было первое проявление эмоций, которое она увидела в его лице. Но он, очевидно, не собирался оправдываться. Его взгляд, несмотря на искреннюю усталость, оставался решительным. — Ты не понимаешь, — начал он, но не продолжил сразу. Его руки сжались в кулаки, будто Роберт сам боролся с чем-то внутри себя. — Мне больше некуда идти, — его голос стал тише, почти шепотом. — Я ввязался в то, что нынешние власти мне ни за что не простят. Сейчас… все разрушилось. И с Ритой все кончилось. Теперь я просто беглец, Карина. Мне негде найти укрытие. Карина застыла, не зная, как реагировать. Все, что она хотела сказать, все, что ей хотелось бы услышать, просто не укладывалось в голове. — То есть, ты прибежал сюда, как побитая дворняжка в надежде, что тебя приютят? — она не могла продолжить. Не могла это объяснить. Внутри был только гнев, смешанный с болью и разочарованием. Роберт замолчал, не пытаясь оправдываться. Вместо этого он шагнул к ней еще ближе, и когда Карина сделала шаг назад, заметил — в ее глазах не было жалости. Они были просто пустыми и усталыми. — Я понимаю, что не заслуживаю твоего прощения, — наконец произнес волшебник. — Но я надеюсь, что смогу как-то вернуть хоть часть того, что утратил. Девушка, не выдержав, развернулась и вышла из комнаты. Она не могла быть рядом с этим человеком, не могла слушать его объяснения и меньше всего хотела терпеть его жалкие попытки наладить контакт.***
Карина ворвалась на кухню, словно ураган, вломившись через дверь с таким шумом, что даже Джордана вздрогнула. Девушка была буквально на грани, и ее гнев, как вулкан, готов был извергнуться на первом же человеке, кто окажется рядом. Мать стояла у плиты, делая вид, что не замечает, но Карина, не в силах больше сдерживаться, выбросила все накопившееся в одно мгновение. — Как ты могла? — прошипела она, сжимая кулаки, чтобы не врезать по столу. — Как ты могла принять его? После всего, что он сделал? Джордана, которая и так была напряжена из-за происходящего, отложила ложку, повернувшись к дочери. Она выглядела удивленной, но ее лицо быстро приняло выражение, которое Карина хорошо знала — защитное, уверенное, чуть даже с ноткой жалости, как всегда, когда она пыталась найти оправдание поступкам других. — Карина, я понимаю, что тебе больно, но ты должна понять, люди меняются. Роберт пришел не просто так, ему надо помочь, ему нужно укрытие, и… — Серьезно? — перебила ее Карина, чувствуя, как ярость с каждым словом только усиливается. — Он бросил нас с тобой! Бросил тебя, одну с ребенком! Просто ушел к этой своей… этой… Скитер! И ты хочешь сказать мне, что он изменился? Ты ему веришь, да? Почему? Потому что он подкинул тебе пару пустых слов и жалостливо похлопал глазами? Джордана сделала шаг в сторону дочери, ее лицо стало мягче, но в голосе прозвучала отчаянная попытка убедить, объяснить свои действия. — Ты не понимаешь. Ты была маленькой, но… может быть, он и совершил ошибку, но я знаю, что люди имеют право на второй шанс. Он пришел, потому что у него больше нет никого. И что мне оставалось делать? Оставить его на улице? Ты бы хотела этого? Шатенка почувствовала, как сердце сжимается от злости и боли. Как всегда, мать пыталась оправдать его. Как всегда, она искала оправдание для того, кто был самым настоящим предателем. Но на этот раз ей это не удавалось. — Да, хотела бы, — хрипло отозвалась Карина, и в ее голосе прозвучала не только злость, но и отчаяние. — Ты хочешь дать ему второй шанс, а я что, должна забыть все, что он с нами сделал? Как ты могла пустить его, когда он… он… это низко, мама. Девушка сделала паузу, тяжело выдохнув. Вся ее злость вырывалась наружу, и она не могла остановиться. Все, что она держала в себе столько лет, теперь выливалось одним потоком. — Ты говоришь о втором шансе, а я не могу забыть того, что он сделал! Я не могу просто взять и простить! Ты говоришь, что он изменился, а он, черт возьми, не изменился! Он как был эгоистом, так и остался. Все, что он сделал — это пришел сюда только потому что больше некуда деваться. Он просто… просто пользуется твоей добротой! Джордана молчала, ее взгляд стал растерянным. Она, казалось, еще не привыкла к тому, что Карина может быть настолько яростной, настолько решительной в своей ненависти к отцу. Но в ее глазах не было вины. Она не могла принять, что ее дочь видит все так жестко. Что ее понимание мира совсем не совпадает с ее собственным. — Ты не понимаешь, Карина, — ее голос стал мягким, но отчаянным, почти умоляющим. — Ты была маленькая, но ты же помнишь… когда-то он был хорошим мужем и прекрасным отцом. Тебе нужно научиться прощать. Мы не можем всю жизнь держать зло в себе, иначе это разрушит нас. Ты должна дать ему шанс, понять его, пусть он и сделал много ошибок. Шатенка почувствовала, как что-то острое и холодное прокололо ее грудь. Все это казалось таким абсурдным, таким неправильным. Как она может простить человека, который однажды, без колебаний, ушел, оставив их на произвол судьбы? — Ты хочешь, чтобы я простила его? — спросила она, почти смеясь от абсурда ситуации. — Ты действительно этого хочешь? Карина почувствовала, как отчаяние нарастает в груди, но она сдерживалась, не позволяя себе сдаться. Мать не могла понять ее, не могла понять, что он никогда не станет тем человеком, которого она, возможно, до сих пор ждала и любила. — Я не могу этого сделать, мам. Даже ради тебя, особенно ради тебя. Он предатель. А такие никогда не меняются. Девушка не стала ждать ответа. Она не могла больше оставаться здесь, в этом доме, который с каждым мгновением становился для нее все менее родным. Почти не замечая, как ее пальцы сжимаются вокруг лямки рюкзака, она схватила его и резко подняла, кидая себе на плечо. Открыв дверь, она выскочила из дома, даже не оглянувшись, не отреагировав на оклик матери. Ее ноги двигались быстрее, чем мысли, а сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется наружу. Она не знала, куда бежит, не задумывалась о том, что делает. Просто шла, едва ли не бегом, уносясь прочь от этого места, где ее все сбивало с толку, где вся ее жизнь в очередной раз оказалась перевернута с ног на голову. Карина не хотела больше слышать голос матери, не хотела смотреть на этого человека, который все разрушил, а теперь спокойно сидел в ее доме, как будто ничего не случилось. Тот, который однажды оставил ее мать, теперь сидел в комнате, где она, как маленькая девочка, когда-то пряталась от мира, пытаясь отыскать свое место, и чувствовал себя самым настоящим хозяином положения. Ветер обжигал лицо, а Карина продолжала шагать, словно ее ноги сами несли ее куда-то далеко-далеко от этого всего. Ее мысли путались, рвались на части, и чем дальше она шла, тем более растерянной становилась. В груди было пусто, как будто бы она все потеряла в один момент. Когда-то, в детстве, этот дом был для нее убежищем, местом, куда она всегда могла вернуться. Но теперь? Теперь это был всего лишь угол, наполненный ложью и старыми, болезненными воспоминаниями. Она не знала, сколько времени прошло, пока не оказалась в небольшом парке, вдали от городской суеты. На мгновение девушка замерла, оглядываясь по сторонам. Тишина, несколько деревьев, листья которых уже начали потихоньку желтеть — все это напомнило ей, как давно она не гуляла, не дышала воздухом, не была собой. Карина опустила рюкзак на скамейку и села рядом. Согнув колени, она положила локти на них, уткнувшись лицом в руки. Боль, которая снова заполнила ее грудь, оказалась невыносимой. Что она сделала не так? Почему все так вышло? Не понимая, что происходит, почему ей так больно и почему ее так сильно раздирает эта ситуация, она просто сидела там, поглощенная своими мыслями, почти не замечая, как слезы, тихо катящиеся по щекам, начинают размазываться по ее рукам.***
Карина все еще не могла найти в себе силы вернуться домой. Каждый раз, когда она думала о том, чтобы пересечь порог этого места, ее грудь сжимала тяжелая, невыносимая тяжесть. Она не знала, что ей делать с этим. Слишком много воспоминаний, слишком много боли. Поэтому, пока ее ноги продолжали нести ее куда-то, она выгребла из кошелька последние деньги, оставшиеся с поездки, и сняла комнату в придорожном хостеле. Не самое прекрасное место, но зато оно предлагало хотя бы какое-то временное убежище от того, что ей не хотелось видеть, слышать, чувствовать. Хостел был довольно старым, с тусклым светом, пробивающимся через жалюзи и усталой мебелью, которая словно помнила много лет того, кто в ней останавливался. В коридоре витал едва различимый запах сырости и старого дерева, и Карина могла почувствовать, как ее шаги гулко отзываются от пустых стен. Стены были обшарпаны, местами с отслаивающейся краской. В воздухе висела легкая пыль, как если бы здесь никто не протирал полки и не следил за порядком слишком давно. Ее комната не была большой — прямоугольная, с одним окном, которое выходило на небольшую парковку, где стояло несколько старых машин и фургонов. Все выглядело чуждо, и даже уют был каким-то ненастоящим. На стенах висели потертые картины, под которыми стояли старые деревянные стулья, а на полке — забытые книжки с пожелтевшими страницами. Девушка сразу же бросила рюкзак на кровать, которая была заправлена простым, но чистым постельным бельем. Ткань была холодной на ощупь, и, несмотря на то что комната казалась чистой, в ней не было того тепла, которое она ощущала раньше, когда приходила домой. Здесь было все иначе. Было холодно и пусто, и Карина почувствовала, как эта пустота проникает внутрь ее. Она подошла к маленькому столу, где стояла единственная лампа с тусклым светом, и немного растерянно опустилась на стул. Внешне все было настолько банально, что даже самой себе казалось странным, почему она решила остановиться именно здесь. Может быть, потому что у нее не было выбора, или потому что она просто не хотела больше возвращаться туда, где ее ждала эта боль. Шатенка вздохнула, ощущая, как она снова и снова уходит в свои мысли. В голове крутились вопросы, на которые она не могла найти ответы. И все же… здесь было лучше, чем в доме, который перестал быть домом. И Карина, хоть и чувствовала себя потерянной, все-таки знала, что должна побыть здесь. По крайней мере, до того момента, когда она поймет, что делать дальше.***
Прошло несколько дней, прежде чем Карина почувствовала, что она хоть как-то готова выйти из своей временной крепости. Каждый день она оставалась в комнате, которая становилась все более знакомой, но также и все более душной. Проводила время, в основном, раздумывая, пытаясь переварить все происходящее. Ее жизнь как-то резко остановилась, и она не могла найти в себе силы двигаться дальше. Ожидания от окружающих, ответственность и этот болезненный клубок чувств внутри нее заставляли чувствовать себя еще более запутавшейся. Но сегодня, наконец, она заставила себя выйти. Порой она выходила ночью, когда никто не мешал уйти в свои мысли, чувствуя полную тишину вокруг. Однако теперь, когда солнце стояло высоко, и город был поглощен дневной суетой, она решила прогуляться, не скрываясь. Нужно было вырваться из этого замкнутого круга и просто почувствовать себя на шаг ближе к нормальной жизни. Когда она выходила из хостела, ее взгляд сразу же привлекла знакомая фигура. Старую подругу Карина узнала еще издалека — та стояла у небольшой лавочки с книгой, которую, видимо купила в соседнем газетном киоске, как будто о чем-то раздумывая. Шатенка, не ожидавшая встретить здесь кого-то знакомого, немного замедлила шаг, но Лаура все же заметила ее. — Кари? — девушка слегка прищурила глаза, вытягивая шею, как будто проверяя, не привиделась ли ей эта фигура. — Что ты здесь делаешь? Уоткинс замерла, не зная, как сразу ответить. Как объяснить, что она просто убегает от всего, что происходило за последние несколько дней, от собственных мыслей, от того, что нельзя было оставить позади? — Прячусь, — в итоге просто ответила она, небрежно пожав плечами. В ее голосе не было ни легкости, ни отчаяния. Просто заявление, не требующее пояснений. Лаура замолчала, кивнула и шагнула в сторону, как бы предлагая идти дальше вместе. Они продолжили неспешно вышагивать по улице, и Карина заметила, что Лаура не задавала вопросов, на которые не хотелось бы отвечать, не попыталась копаться в причинах ее маленького «побега». Может, она просто понимала, что никто не хочет раскрывать свои боли в этот момент. — Ты как, давно здесь? — все же в какой-то момент спросила она, стараясь завести разговор, чтобы, возможно, растопить молчание. — Пару дней, — коротко ответила Карина. — Почему не пришла к нам? — Не хотела беспокоить. Лаура кивнула, хотя по лицу было видно, что она не согласна, но спорить не стала. Они прошли еще пару шагов, и, хотя в воздухе висела легкая неловкость, Карина почувствовала, что с каждым шагом этот разговор становится все более привычным. Так, не спеша, девушки дошли до маленькой кофейни, которая была почти пуста, и, не говоря ни слова, зашли внутрь. Пару минут они сидели в тишине, время от времени обмениваясь короткими фразами. Лаура говорила о своей кофейне, о том, как скучно ей работать без помощников, а Карина лишь слушала, не в силах выдать какой-то живой отклик на все происходящее вокруг. Она все время терялась в мыслях, смотрела на Лауру, но не могла перестать мучиться от того хаоса, что происходил в ее голове. — Планируешь возвращаться домой? — спросила Лаура, когда они уже закончили пить кофе. Шатенка слабо улыбнулась, но ее взгляд был пустым. — Не знаю, — пробормотала она, поглаживая чашку. — Думаю, пока не готова. Просто… мне нужно немного времени. Лаура кивнула и не стала настаивать. Возможно, она понимала, что разговор не был для Карины сейчас важен, а просто нужна была компания. Тихая поддержка. Карина вернулась в хостел, чувствуя, как дышать стало чуточку легче. Все же, возможность поговорить с кем-то, даже если и не о самых болезненных вещах, была чем-то ценным. Лаура не пыталась копаться в ее жизни, не давила вопросами, а просто была рядом, и этого было достаточно. Она выслушала, дала почувствовать, что не все потеряно, что можно хотя бы ненадолго выбраться из этого состояния, в котором девушка оказалась. Тем не менее, все ее внутренние переживания никуда не исчезли. Мысли так и не отпускали, постоянно крутились в голове, но, хотя бы на время, она могла позволить себе быть немного более расслабленной. Стараясь сосредоточиться, Карина сидела в углу комнаты, у окна, что-то бездумно чиркая в старом блокноте. В тот момент, когда ее рука неуверенно двигалась по странице, раздался стук в дверь. Девушка замерла на секунду, инстинктивно почувствовав легкое беспокойство. После того случая на свадьбе Карина стала чувствовать себя не так уверенно в отношениях с окружающими людьми. Все — от привычных стуков в двери до ее собственных ощущений — казалось возможной угрозой. Быстро и почти машинально она достала палочку, держа ее скрытой в руке, как будто готовая к любому развитию событий. Она еще не совсем оправилась от последствий всех переживаний, и хотя вряд ли ожидала что-то плохое, внутренний страх не отпускал. Открыв дверь, Карина застыла на месте. Перед ней стоял Чарли. Его лицо было покрыто парой свежих ссадин, красных и слегка опухших, вероятно, полученных в попытках укрощения любимых драконов. Взгляд был уставшим, но все еще живым, как и всегда. На нем была потертая кожаная куртка, от нее тянулся легкий аромат чего-то жженого, будто остатки дыма от огня. Карина опустила палочку, но все равно не могла сдержать ту смесь удивления и какого-то странного облегчения, которая пробежала по ее телу. — Мне вот интересно, информация поступила напрямую от Лауры, или и Мариуса можно записывать в предатели? — она нервно откинула волосы с плеча, чувствуя, как все внутри нее будто бы взрывается. Девушка не знала, как реагировать, но что-то в нем, в его присутствии, заставляло ее на мгновение забыть обо всех своих тревогах. — Если скажу, что пришел по зову сердца, не станешь на них злиться? — Уизли почесал макушку. Карина лишь закатила глаза. — Отлично, значит, оба, — недовольно буркнула она, пропуская парня в комнату. Чарли молчал долго, его взгляд был тяжелым, сосредоточенным. Он нервно теребил край своей куртки, а в воздухе висело что-то напряженное, словно невидимая стена, которую они не могли сломать. Наконец, он не выдержал. — Я бы помог, — его голос был глухим, с нотками обиды, как будто каждое слово дается ему с трудом. — Если бы ты просто сказала. Если бы ты попросила — я бы был здесь в ту же секунду. Но ты… ты выбрала молчать, а я даже понятия не имел, что ты переживаешь. — Я не была уверена, что вообще могу просить тебя о чем-то, — тихо произнесла шатенка, сжимая руки в кулаки, чтобы удержать себя от того, чтобы все не вырвалось наружу. Это признание будто бы ударило в самое сердце Чарли. Он отступил на шаг, а его лицо стало менее выраженным, темные глаза затмило непонимание и легкое разочарование. Он стиснул зубы, а потом, не выдержав, сказал: — Что? Ты не думала, что я захочу помочь? Ты правда считаешь, что я не стою того, чтобы ты обратилась ко мне? Она почувствовала, как сердце начинает биться быстрее, а воздух становится плотным, будто бы давя на нее. — Я не говорила, что не хочу, чтобы ты помогал. Я просто… я не знала, что делать. Я не знаю, как… — ее голос стал тихим, как если бы она не могла найти слов, чтобы передать всю бурю, что бушевала внутри. Чарли, явно не выдержав, развернулся на месте, засунул руки в карманы и сосредоточенно уставился в окно, как будто пытаясь собраться с мыслями. — Если тебе хотелось избегать меня, чтобы забыть о том, что произошло, могла бы просто сказать, — его голос повысился, и в нем звучало все — раздражение, боль, непонимание. — Я бы все понял, Карина. Она возмущенно вздохнула, но ответила сразу. — Я вовсе не хотела этого, — ее голос был отчаянно твердым, зеленые глаза блеснули. — Ни избегать, ни забывать. Чарли стоял, не двигаясь, затем обернулся, поглядев на нее так, как будто она сказала что-то невероятное, что он не мог понять. Его взгляд становился все более запутанным. — Тогда в чем вообще проблема? — наконец выдохнул он, сдавленно, будто не в силах вынести все это напряжение. — Почему было просто не попросить? Карина не могла ответить. Не знала, как. Слова не шли, мысли окончательно спутались, и она вообще не понимала, как до сих пор держалась на ногах. — Это просто… сложно, — тихо произнесла она, опуская взгляд на пол. Чарли подошел к ней, и на мгновение их взгляды встретились. Он не сказал ничего, просто стоял рядом, словно давая ей понять, что она не одна, что она может быть открытой и доверять ему, если только захочет. Он не стал прикасаться, но его присутствие было достаточно сильным, чтобы Карина почувствовала какую-то уверенность, разливающуюся в груди. Будто бы с ним было легче дышать, даже если ее внутренний мир все еще крутился в бесконечном вихре.***
Карина просыпалась рано, когда Чарли уже уходил на работу. Он всегда делал это так тихо, что, несмотря на свою привычку слушать каждый шаг, она никак не могла привыкнуть к тому, что его не было рядом. Когда он уходил, она оставалась в его квартире одна. В этой маленькой студии было не так много вещей — он часто бывал в разъездах, а жизнь была слишком быстрой и непредсказуемой, как и его работа с драконами. Но, несмотря на это, здесь было тепло. Несколько ярких подушек на диване, маленькие комнатные растения, которые он сажал на подоконниках — все это придавало комнате уют, который не могли бы создать пустые стены. Часто, оставшись одна, Карина пыталась забыть о том, что было раньше, игнорировать внутренние терзания. Она осознавала, как сильно ей не хватало тишины и покоя, но тем не менее, что-то в этом месте заставляло ее чувствовать себя в безопасности. И все же мысль о том, что она не должна привязываться, что эта ситуация — временная, не переставала крутиться в голове. Всю неделю она пыталась убедить себя в этом. Так было проще. «Мы не вместе.» Эти слова стали ее утешением, ее защитой от собственных мыслей. В ее голове эта мантра звучала снова и снова, как отголоски чего-то, от чего она пыталась убежать. Того, что не давало ей покоя, как навязчивый мотив, но, несмотря на ее сопротивление, Карина все больше понимала, что она не может игнорировать то, что между ними возникло. «Мы не вместе.» Это было легче всего повторять. Впрочем, каждый раз, когда Чарли возвращался домой, она замечала, как ее чувства постепенно меняются. Его усталые глаза, жесты, как он забрасывал свою куртку на стул, скидывал ботинки — все это стало таким родным и привычным, что каждое мгновение было наполнено чем-то большим, чем просто ожиданием. В такие моменты ее голова покоилась на его груди, и она слышала биение его сердца, как свое собственное. «Мы не вместе.» Эти слова звучали в ее голове, когда она чувствовала его руки на своей коже, ощущала прикосновения его губ, когда он забирался к ней в постель. Но вот он — рядом. Обнимал ее, небрежно шептал какие-то слова, и все было слишком реальным. Сейчас, в тишине ночи, когда тени в комнате становились длинными и бесформенными, а единственным источником света стала тусклая лампа на тумбочке, эта мысль звучала особенно громко. Он был так близко, а его руки — такие сильные, такие уверенные — обвивали ее с такой нежностью, что она уже не могла понять, где заканчивается его тепло и начинается ее собственное. Он всегда так возвращался — уставший, но каким-то странным образом все равно полный жизненной силы. Его дыхание, тяжелое и глубокое, смешивалось с ее, они почти сливались в одно целое, и Карина не могла оторваться от этого ощущения, зарываясь пальцами в его волосы. «Мы не вместе» — снова пронеслось в ее голове. Она пыталась поверить в эти слова, заставить их звучать истиной, но каждое новое движение, каждый шепот, каждый взгляд, который она ловила в его глазах, разрушали ее уверенность. Все, что он делал, говорило лишь о том, что она не была одна. Она не могла быть одна, когда он был рядом. Ее тело реагировало на его прикосновения, сердце все больше не слушалось разума. Она прижималась к нему, тянулась губами к его шее, чувствуя запах, тот знакомый, успокаивающий аромат, который смешивался с его дыханием. Он был рядом, и ей было тепло. Так тепло, что она почти забывала обо всем. О том, что должна была быть сильной, что должна была придерживаться дистанции. Что так отчаянно пыталась убедить себя, что все это совершенно нереально. «Мы не вместе…» Карина закрывала глаза, чувствуя, как его руки медленно скользят по ее телу, и понимала, что эта мысль больше не имеет силы. В ту ночь, в его объятиях, она поняла, что все это — не просто случайность, не просто утешение. Это было тем, что они оба хотели. Но она боялась признаться в этом. Боялась, что если она перестанет держать дистанцию, все будет слишком сильно, слишком быстро. Она хотела сказать что-то, но слова не находились. Все, что могла сделать — это прижаться к нему еще крепче, а его руки, обнимающие ее, его нежный голос, который шептал ее имя — все это говорило, что она не могла больше продолжать отталкивать его. Она знала, что это не было просто забытьем. Это было нечто гораздо большее. Но что, черт побери, теперь с этим делать?***
Она оказалась в знакомом месте — в заброшенном здании, когда-то принадлежащем Министерству, с коридорами, полными тени и молчания. Все было темно, только слабый свет ламп выжигал воздух, подчеркивая ужас, затаившийся в каждом углу. Карина почувствовала, как тяжело стало дышать, ее шаги эхом разносились по пустым комнатам. Вдруг она заметила их — фигуры в черных мантиях, неясно видные, словно не из этого мира. Пожиратели. Их присутствие нависло над ней, как тень, что никогда не покидает. В ее ушах звенела та знакомая мерзкая боль. Ожидая атаки, Карина побежала, но ноги ее были будто увязли в самом полу, а дыхание становилось все тяжелей. Она оглядывалась, но лишь видела, как темные силуэты приближаются, почти «подплывают» все ближе и ближе. Вдруг что-то щелкнуло в темноте, и она услышала голос. Холодный, жесткий, с тем невыносимым отчуждением, которое мог принести только он. Лорд Волан-де-Морт. Карина отчаянно пыталась убежать, но тело не подчинялось. Его полу-змеиные глаза, пустые и невыразительные, смотрели на нее, как на очередную жертву, а его магия ползла к ней, готовая уничтожить. Девушка уже чувствовала, как ее сила угасает, как тело становится тяжелым и тянется вниз. Все, что ей оставалось — это смотреть в эти бездушные глаза, ожидая удара. Однако, в ту самую секунду, когда ее сознание уже готово было поглотить ужас, шатенка услышала крик, ее собственный крик, и… проснулась. Карина резко открыла глаза, ее сердце бешено колотилось, как будто еще не осознавая, что все это — всего лишь сон. Она вздохнула, но воздух был слишком тяжелым. И в тот же момент, когда ее дыхание стало более ровным, она ощутила, как ее тело прижимается к чему-то теплому и сильному. — Все в порядке, ты в безопасности, — голос Чарли был низким, все еще хриплым ото сна, с нотками паники, едва скрытой тревогой. Он словно не хотел отпускать ее, прижимая к груди еще крепче. Карина пыталась собраться с мыслями, не зная, как объяснить ему, что происходило. В ее теле еще оставалась дрожь, а сердце билось как сумасшедшее. — Просто кошмар, — едва выдавила она из себя, чувствуя, как что-то в груди сжалось от пережитого страха. Утром следующего дня все как будто вернулось в прежнее русло. Молодые люди вели себя, как ни в чем не бывало, словно ночной кошмар был всего лишь бледным эхом, которое исчезло в первых лучах солнца. После завтрака прогулялись по округе, вдыхая свежий воздух и впитывая каждую деталь окружающего мира. По возвращении в его квартиру, Карина зашла в комнату и остановилась у окна, ее руки автоматом принялись листать страницы рабочего ежедневника. Но как только она погрузилась в свои мысли, почувствовала, как за ее спиной появляются его руки. Парень обвил ее талию, притягивая к себе так, что ее дыхание на мгновение сбилось. Шатенка не могла сдержать легкую улыбку, когда его ладони коснулись ее кожи, и моментально почувствовала, как все ее напряжение уходит. — Что-то планируешь? — его голос был тихим, полным интереса и того, что ей было так необходимо. — Небось очередной побег. Карина улыбнулась еще шире, чувствуя, как его руки мягко соскальзывают вниз, проводя по ее бокам. — Обычные рабочие заметки, — ответила она, пожимая плечами, чувствуя прикосновение губ на шее. На некоторое время воцарилась тишина. Карина успела записать несколько идей для внеклассных занятий, которые пришли ей в голову во время прогулки, но вдруг Чарли снова заговорил. — Не возвращайся туда. Карина нахмурилась, откладывая ежедневник. — Ты же знаешь, что не могу, — сказала она. — Даже если бы меня не держал долг перед школой и нежелание оставить детей… мне нравится работать с ними. — Работай, — ответил он, не споря. — Только не в Англии. Сейчас это слишком опасно. — Я не могу просто так взять и все бросить, — тихо, с легким беспокойством в голосе отозвалась шатенка. — Даже если бы мне и хотелось убежать, я просто не могу… Чарли молчал, но Карина чувствовала, как его руки на ее талии сжимаются немного крепче. Он, как всегда, хотел ее защитить. Но она не была готова спрятаться в уголке, где было бы безопасно. В личных вопросах — возможно. Но когда дело касалось чего-то большего — нет, ни за что. — Я понимаю, что ты переживаешь, — сказала она мягко, поворачиваясь в его объятьях и проводя пальцами по его щекам. — Но… мне важно быть там. Даже если сейчас это опасно. Парень вздохнул, его взгляд стал более мягким, но в нем все еще читалось беспокойство. Он слегка наклонил голову, будто бы раздумывая, что сказать. — Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Вроде не так уж сложно. — Знаю, — сказала шатенка, глядя ему в глаза, чувствуя, как ее пальцы начинают нервно перебивать края его футболки. — Но я не могу сбежать от всего этого, Чарли. Не сейчас. Он ничего не сказал, но его руки вновь обвили ее талию, а после он прижал ее к себе, не говоря ни слова. Тишина снова окутала их, и Карина почувствовала, как напряжение растворяется в этом моменте, в этом тепле, в этом понимании. Просто он. Просто она. Эта невероятная простота была именно тем, что она искала больше всего на свете.***
Возвращение в Хогвартс оказалось гораздо более мрачным, чем Карина могла себе представить. Несмотря на то, что ей нравилось работать с детьми, атмосфера, царившая в школе, была абсолютно иной. Вокруг витала тяжелая, почти осязаемая угроза, которая постепенно охватывала все здание. Пожиратели Смерти были не только за пределами школы, но и среди преподавателей — это стало очевидно с самого первого дня. Каждый коридор, каждое помещение дышало недоверием и настороженностью. Карина не раз ловила себя на том, что оглядывалась, проверяя, нет ли кого-то, кто следит за ней. Новые «коллеги», усиленные меры безопасности — все это говорило о том, что школа оказалась в центре борьбы, которую она никак не могла остановить. Занятия стали откровенно жестокими. Некоторые учителя, такие как, например, брат и сестра Кэрроу, совершенно не скрывали своей темной натуры и порой откровенно издевались над детьми. Казалось, что учеба стала лишь инструментом для того, чтобы сорвать свою злость на учениках, а еще — запугать их родителей. Профессор Снейп, теперь ставший директором, заменив на посту погибшего Дамблдора, являлся главным источником напряжения в школе. Хотя его аура и внешность оставались прежними, темные глаза теперь смотрели еще более холодно, как будто невидимая сила сдерживала весь его гнев. Он был повсюду. Его присутствие на уроках, на собрании преподавателей и даже в коридорах было ощущаемо, как нечто гораздо более сильное, чем просто власть. Однажды вечером, возвращаясь в свои покои, Карина неожиданно поравнялась со Снейпом. Не изменяя старым привычкам, он все еще предпочитал проводить время в подземельях Слизерина. Они не обменялись ни приветствием, ни каким-либо жестом — лишь мимолетный взгляд, тяжелый, изучающий. Девушка собиралась было ускорить шаг, когда вдруг его голос раздался за ее спиной. Низкий, сдержанный, но в каждой ноте звучала та настороженность, которой она не могла не подчиниться. — Пожиратели, — произнес мужчина медленно, словно взвешивая каждое слово. — Не Амбридж. «Авада» для них — как чашка чая с утра. Держи язык за зубами. Он не стал дожидаться ответа и, не изменяя выражения лица, просто продолжил свой путь по коридору, исчезая в темноте, словно сама тень. Шатенка еще несколько секунд стояла, вцепившись пальцами в ткань рукава, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Его предупреждение было простым, но она поняла, почему обращалось именно к ней. И несмотря на всю противоречивую бурю чувств к нему — к человеку, который когда-то был ее деканом, а ныне к директору школы, который, казалось, безучастно наблюдает за страданиями детей, — она понимала: Снейп не шутит. Он дал ей шанс. Возможно, один-единственный. И Карина послушалась. С того вечера она еще внимательнее выбирала слова, еще осторожнее вела себя на занятиях и в коридорах, делая все, чтобы остаться незаметной в этом кошмаре, что некогда был ее домом. По крайней мере, пока не придет время действовать.***
Если чему-то Карина научилась за первые недели в новом, перекроенном Хогвартсе, так это одной простой истине: связь с внешним миром теперь — смертельная ошибка. Она полностью отказалась от писем друзьям — даже мысли не допускала об этом. С матерью она не разговаривала с той самой ссоры в августе, так что тут проблем не возникло. Но хуже было другое: она знала, что стоит кому-то где-то заикнуться о родных, о тех, кто важен, и этим людям могли навредить. Или использовать ее саму, как слабое звено. Поэтому Карина держала язык за зубами. Научилась молчать так, будто это было ее второй натурой. Никаких имен. Никаких воспоминаний о лете или о жизни за пределами этих холодных стен. Даже в учительской, даже среди тех, кого она раньше считала союзниками, она позволяла себе говорить разве что о погоде или обсуждать нейтральные вопросы учебного расписания. Только когда поблизости не было ни Пожирателей, ни их подхалимов — а такие моменты случались все реже и реже. Иногда она ловила себя на том, что забывает, как звучит искренний смех или свободная, без страха сказанная фраза. Здесь, в коридорах мрачного, угрюмого замка, даже стены словно впитывали каждую эмоцию, каждое неверное слово. А потому Карина шаг за шагом выстраивала вокруг себя невидимую стену. Осторожность, молчание и холодная вежливость — ее единственная защита в Хогвартсе, который теперь больше походил на тюрьму, чем на школу. Удивительно, но вскоре Карина заметила, что к ней «новоприбывшие» относились с едва заметной, но вполне ощутимой долей безразличия. Будто она для них была прозрачной. Незначительной. Одной из множества — безынициативной, неопасной. Девушка не знала точно, что этому способствовало. Возможно, ее показная отрешенность, та самая ледяная вежливость, с которой она вела уроки и отвечала на редкие вопросы — некоторым другим преподавателям это и помогало оставаться «вне радаров». А может, дело было в ее факультетской принадлежности. Все же, Слизерин всегда считался рассадником амбиций и прагматизма, а значит, к его выпускникам и представителям Пожиратели относились с большей терпимостью, почти как к своим. Особенно если они не пытались выделиться. Карина это прекрасно понимала. И использовала в полной мере. Она держалась незаметно, как тень: ни слишком дружелюбно, ни слишком отчужденно, просто ровно. Ее занятия были скупо-прагматичными, без лишнего энтузиазма, без вдохновляющих речей — лишь необходимый материал, аккуратно поданный и заранее оцененный. Так было безопасней для нее самой и для учеников, которые все еще цеплялись за надежду пережить этот кошмар. Иногда, проходя мимо Пожирателей в коридорах, она чувствовала на себе их взгляды — ленивые, оценивающие, но не задерживающиеся. Ей редко бросали реплики, а еще реже задерживали для допросов. И это было пугающим благословением.***
Шло время, дни сливались в однообразный серый поток, и вот уже на пороге стояли рождественские каникулы. Но в этом году Хогвартс, некогда окутанный волшебством зимних праздников, казался почти мертвым. Не было ни гирлянд из омелы, ни сверкающих елок в коридорах, ни ароматов сладостей, разносившихся по залам. Большой Зал, обычно полный свечей и рождественской музыки, теперь выглядел холодным и глухим — стены тонули в серых тенях, потолок был затянут густыми облаками, словно предвещая беду. Студенты ходили по коридорам молча, стараясь не встречаться друг с другом взглядами и уж тем более не задерживаться на открытых пространствах. Даже преподаватели выглядели напряженными: кто-то — из страха, кто-то — из злобы. Изредка можно было заметить, как Пожиратели — «преподаватели» — с мрачным удовлетворением патрулируют замок, выискивая тех, кто все еще осмеливался улыбаться или шептаться за спиной, надеясь устроить им наказание. Карина, наблюдая за всем этим, ощущала нарастающую тяжесть в груди. В Хогвартсе исчезло само понятие надежды. Вместо привычной зимней сказки в воздухе витала лишь холодная, беспросветная тревога. И все же она продолжала проводить свои уроки, так же сухо и аккуратно, как прежде, стараясь не допускать ни одного лишнего движения, ни одной искорки веселья, чтобы не привлекать внимания тех, кто с легкостью мог уничтожить любую слабость. Все произошло почти инстинктивно. На одном из уроков Карина мельком взглянула на задние ряды и взгляд ее невольно задержался. Драко Малфой сидел, как обычно, с безупречно ровной спиной, взгляд его был устремлен на книгу, будто он был целиком поглощен материалом. Но девушка видела слишком много, чтобы поверить в эту безукоризненную картинку. В его пальцах была какая-то нервная скованность, плечи напряжены чуть больше, чем нужно, а глаза… глаза выдавали его с головой. Они не читали — просто смотрели в страницу, ничего на ней не видя. И эта пустота была слишком знакома ей самой. Карина невольно сжала палочку в руке, понимая: если заметила она, то и Пожиратели уже наверняка заметили. А если нет — заметят совсем скоро. И тогда у Драко шансов почти не останется. Она наблюдала за ним еще несколько дней подряд. Незаметно. Ненавязчиво. Пара коротких взглядов, пара незаметных проверок на уроках. И все только подтверждало ее опасения: что-то внутри Малфоя надломилось, и он едва справлялся с тем, чтобы сохранить свою маску безупречного слизеринца. И тогда Уоткинс приняла решение. В один из обыденных серых дней, когда казалось, что в школе больше нечего ждать, она, подняв глаза от своего письменного стола, холодным голосом произнесла: — Малфой. После урока останьтесь. — Могу поинтересоваться, по какой причине? — привычным холодным тоном произнес слизеринец, наблюдая, как класс постепенно пустел. Карина, скрестив руки на груди, сказала с каменной невозмутимостью: — Не сдал эссе по магическим реформам восемнадцатого века. Драко нахмурился, чуть прищурился, но спорить не стал. Он был не глуп. Он понял. Эссе он сдал, и Карина знала это точно — знала до последней запятой, — но сейчас это было не важно. Важно было другое: создать видимость проблем. Малфой должен был быть на особом контроле у преподавателя. Лишний повод для Пожирателей держаться подальше. — Восстановишь упущенное на дополнительных занятиях, — добавила она все тем же ровным голосом, делая пометки в журнале. — Я сообщу, когда именно. И Драко, впервые за долгое время, медленно кивнул. Без возмущения. Без привычной язвительности. Он понял.***
Отработку она назначила на вечер четверга, сразу после ужина. Время, когда замок уже тонет в темноте, а коридоры становятся пустыми и слишком… опасно-тихими. Драко пришел вовремя, ровно в назначенный час. Тот же выученный взгляд снисходительного высокомерия, идеальная осанка, каждая черта лица будто высечена из камня. Но Карина видела: он ждал подвоха. Он был напряжен до предела, словно ожидал, что в любую секунду из-за угла выйдет кто-то в черной мантии и прикажет «на колени». — Садись, — тихо предложила девушка, указывая на стул у ее стола. Он не двинулся сразу. Потом — медленно опустился на край стула, скрестив руки на груди, плечи его были напряжены так сильно, будто он и правда готовится к дуэли. Карина вздохнула и подошла ближе, оперлась ладонями о край стола, чтобы взглянуть на него сверху вниз. Он даже не моргнул. — Малфой, выдохни. Я не собираюсь тебя казнить. Он бросил в ее сторону быстрый, острый взгляд. — Пока. Она усмехнулась — без насмешки, просто коротко. Не споря. — Пока, — согласилась. Потом сделала шаг в сторону, отстранилась, присела на соседний стул. Взгляд в пол. Никакой угрозы. — Я не буду читать тебе морали, — начала она спокойно. — Не буду спрашивать, как ты себя чувствуешь. Ты все равно не ответишь. Она замолчала, дала ему секунду переварить это. — Не знаю, что у тебя происходит дома, — ее голос звучал тихо, но в нем было что-то… слишком личное. — Но я могу догадываться. Я знаю, что значит быть частью… всего этого, прятать каждую эмоцию, чтобы на тебя не накинулись как на слабого. Ты умеешь носить маску. Все мы это умеем. Но, поверь, Пожиратели видят даже самые лучшие маски. Чутье на страх и слабость — их главное оружие. Это как запах крови для акулы. И я вижу, что ты на пределе. А если вижу я, поверь, увидят и они. Слизеринец наконец-то напрягся, опустил взгляд на свои руки. Челюсть сжата, но молчит. — Тебе нужно держать себя в руках. Даже если внутри все… летит к чертям, — она бросила на него быстрый, почти ироничный взгляд. — Ты должен быть безупречен. Стать тем, кем тебя ожидают увидеть. Не давай им повода усомниться в себе. Шатенка вздохнула и уже мягче, тише, будто выговаривая себе самой, добавила: — Но при этом… ты не обязан быть один. Если тебе нужно выговориться, — она чуть пожала плечами. — Я здесь. Может быть, я не смогу все понять. Но хотя бы выслушаю. Практика показывает, что иногда и этого достаточно. Она замолчала. В воздухе повисло тяжелое, колючее молчание. И впервые за долгое время Драко выглядел… растерянным. Он не знал, что сказать. Но она видела — его маска дала крошечную трещину.***
На Рождество в Хогвартсе осталось едва ли два десятка учеников — большинство все-таки уехало домой, туда, где, несмотря на войну, еще теплилась какая-то видимость нормальности. Карина же решила остаться. Даже не столько потому, что ей некуда было ехать, сколько из-за осознания: кто-то должен быть здесь, на случай, если что-то случится. «Каникулы» в этом году были слишком громким словом для того, что происходило. В замке царила удушливая тишина. Казалось, что сам воздух пропитан страхом и тревогой. Огромные коридоры, обычно украшенные гирляндами из вечнозеленых растений, рождественскими шарами и свечами, теперь были мрачными и пустыми. Никакой праздничной иллюминации, никаких оживленных разговоров, запаха корицы и горячего шоколада. Только холод каменных стен и странное, неотступное чувство, что за каждым поворотом кто-то наблюдает. Пожиратели, поставленные «обучать» учеников «новой магии», конечно же, тоже никуда не уехали. И казалось, что они наслаждаются этим временем. Особенно Алекто, которая теперь беззастенчиво использовала любую возможность наказать студентов за малейшую оплошность. Иногда — просто для собственного удовольствия. Карина замечала, как многие преподаватели, в особенности Флитвик и Макгонагалл, проводили дни в попытках минимизировать вред, и сама старалась поступать так же. Устраивала дополнительные занятия по истории, собирала учеников в тихих уголках замка под видом «работы над проектами», учила их простейшим защитным заклинаниям, которые могли бы помочь избежать неприятностей. Сама же старалась быть всегда рядом, на случай, если понадобится вмешательство. Иногда она просто сидела в библиотеке, наблюдая, как несколько оставшихся детей пытаются сосредоточиться на учебе. Исключительно для собственного спокойствия, порой даже незаметно провожая ребят до гостиных их факультетов, чтобы в случае чего заранее перехватить кого-то из Пожирателей. Ночами она плохо спала. Кошмары, беспокойство за учеников, неотступное чувство собственной беспомощности никак не покидали. Лишь изредка девушка позволяла себе выйти на прогулку к замерзшему озеру, где, под тяжелым серым небом, можно было ненадолго притвориться, что мир за стенами Хогвартса все еще существует. Подарков не было. Праздничного ужина — тоже. В Большом Зале стояло несколько чахлых елок, наспех украшенных, будто для галочки, и больше ничего. На Рождество Карина сидела у себя в комнате в подземельях, закутавшись в теплый плед, с чашкой крепкого чая в руках. На кровати рядом лежал нераспакованный сверток, который кто-то — шатенка подозревала, что домовики — положил туда утром. Обычный, безликий подарок: варежки и шарф. Она вздохнула, отвернулась к окну, выходящему на озеро, и подумала, что все еще впереди. Что худшее еще не случилось. И ей придется быть сильной — ради всех, кто остался. Даже если силы на исходе.***
После Рождества Хогвартс стал еще более пустым. Коридоры, и без того звучащие странной гулкой тишиной, теперь казались совсем безжизненными. Почти половина студентов не вернулась из дома — родители, наконец-то осознавшие всю тяжесть происходящего, приняли единственно правильное решение: забрали детей. Кто-то по семейным обстоятельствам, кто-то под вымышленными предлогами, лишь бы подальше отсюда. Даже в самых крепких волшебных семьях стали понимать — учеба в стенах Хогвартса больше не означала безопасности. Некоторые преподаватели — те, кто еще сохранял в себе человечность — будто бы вздохнули с облегчением. И не зря, ведь меньше учеников означало меньше возможностей для Пожирателей упражняться в своей жестокости. Меньше тех, кого нужно было спасать и оберегать. Меньше бессонных ночей в тревоге за каждую детскую душу. Но «меньше», увы, не значило «легче». Дни потекли по той же мрачной колее, что и до каникул. Уроки — пустая формальность. Особенно те, что вели Кэрроу. Магловедение теперь представляло собой откровенную пропаганду ненависти. Защита от Темных Искусств, ставшая издевательским названием для уроков по применению темной магии, обесценивала само понятие защиты. Те, кто отказывался участвовать, кто осмеливался возразить, подвергались наказаниям. Наказаниям настоящим, болезненным, унижающим. Школьная жизнь постепенно стерлась до базовых функций: еда — учеба — сон. Без смеха в коридорах, без споров в классах, без детских шалостей. Карина часто ловила себя на мысли, что сама стала частью этого странного, оцепенелого существования. Ее утро начиналось с долгого взгляда в зеркало, где она с трудом узнавалась: усталость под глазами, застывшая тяжесть в плечах, привычная сдержанность в каждом движении. Единственными искрами света оставались редкие моменты. Незаметная улыбка одного из учеников. Быстрая благодарная записка на клочке пергамента. Теплый взгляд старшего преподавателя, мимолетный, но полный понимания. И в какой-то странной, горькой реальности все это стало их новой нормой. Они жили. Выживали. Пока могли.***
Апрель в Хогвартсе всегда был особенным — месяцем, когда природа расцветала и тихо напоминала о жизни за пределами серых каменных стен. Но в этом году весна казалась особенно издевательской: теплый ветерок и нежные побеги на деревьях совершенно не сочетались с тяжестью, царившей внутри замка. Карина шла по пустому коридору, привычно прижимая к себе стопку свитков для проверок, когда случайно услышала разговор. Голоса были грубые, лениво-расслабленные, как у людей, уверенных в своей безнаказанности. Пара Пожирателей, полулежа на каменных ступенях, обсуждала последние новости так, словно делилась сплетнями за кружкой эля. — …Да они чуть ли не весь особняк перевернули, — лениво протянул один. — А он все бесится. — Да куда им деваться? Поттер, Уизли, эта грязнокровка его… — ответил другой, усмехаясь. — Долго им еще бегать? Карина замерла, остановившись за колонной. Кровь стыла в жилах, а пальцы вцепились в пергаменты так сильно, что хрустнула бумага. Она так надеялась, что хотя бы из их уст не услышит знакомых фамилий. Но нет: Поттер. Уизли. Грейнджер. Конечно. Кто же еще? Девушка заставила себя идти дальше, не подавая вида, будто что-то услышала. Но в груди что-то будто надломилось. Было ясно: если Лорд всерьез взбешен, если он преследует их лично — все уже начинается, а худшее еще впереди. И все же, в глубине души, Карина молилась, чтобы они продержались. Чтобы у них хватило сил — и удачи — пережить то, что обрушилось на их хрупкие плечи, сделать что бы там ни было, дабы спасти весь волшебный мир. Хотя, смотря на грязные окна Хогвартса, слыша отдаленные крики с очередного «урока», она впервые в жизни начала бояться, что одной веры может быть недостаточно.***
Весь апрель Хогвартс будто находился в состоянии перманентного напряжения, словно натянутые струны, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Каждый день приносил новые ужасы: Пожиратели вели себя все агрессивнее, все наглее. Они без предупреждения врывались на уроки, устраивали показательные «допросы» учеников прямо посреди занятий, с легкостью применяя заклинания, которые еще совсем недавно считались недопустимыми в стенах школы. Карина не раз видела, как студенты младших курсов едва не теряли сознание после того, как Кэрроу заставляли их продемонстрировать «правильное применение Круциатуса». Видела, как девочка из Пуффендуя — еще ребенок — сидела в коридоре у одного из классов, закрыв лицо руками, тихо всхлипывая, пока никто не смотрел. А самое ужасное: никто не помогал. Потому что страх был сильнее сострадания. Макгонагалл — непоколебимая, строгая, как сама школа — однажды чуть ли не силой выловила Снейпа, едва ли появляющегося в замке, в коридоре возле Большого Зала. Карина случайно стала свидетелем этой сцены, скрывшись в тени за одной из арок. — Это уже выходит за все допустимые рамки, Северус, — тихо, но с холодной яростью произнесла профессор. — Они измываются над детьми! Если у тебя осталась хоть капля уважения к школе, к Альбусу… Снейп даже не вздрогнул. Его лицо оставалось все таким же бесстрастным, словно высеченным из камня. — Я не могу помочь, Минерва, — коротко бросил он, глядя куда-то сквозь нее. — Даже если бы захотел, — и ушел, оставив ее стоять в пустом коридоре — одну, почти сломленную под тяжестью безысходности. А после дни вновь стали тянуться, как туманные, тягучие часы. Вся школа как будто находилась в состоянии крайней настороженности. Однажды Карина наблюдала, как один из Пожирателей вошел в кабинет, где велось занятие для старшекурсников, не стесняясь и не обращая внимания на присутствующих. Он несколько минут стоял у доски, пристально изучая расписание, а затем бросил взгляд на группу учеников. — Эй, вы, — его голос звучал угрожающе тихо, с намеком на насмешку. — Как думаете, почему вы здесь? В Хогвартсе, среди этих стен? Уверены, что ваши родители гордятся вами? Он медленно подошел к одному из студентов — юноше из Гриффиндора, который пытался сидеть спокойно, но его взгляд предательски метался по углам, пытаясь понять, что происходит. Мужчина поднес палочку к его носу и одним жестом заставил того подняться. — Я не припоминаю, чтобы ты сдавал мне эссе. Забыл? — сказал он, уже не интересуясь никакими объяснениями. Парень буквально задрожал, и Карина почувствовала, как воздух в кабинете стал тяжелым и горячим, словно каждый в комнате задыхался. Никто не осмелился вмешаться. И она не могла, должна была держаться до последнего, лететь на выручку только если ситуация была совсем критической — иначе никак. Безразличие было главным правилом, но как долго можно было держать все в себе? Девушка отвернулась, чувствуя, как что-то сдавливает горло изнутри. Все было хуже, чем казалось. Намного хуже. И никакие привычные правила больше не действовали. Только осторожность. Только молчание. Только терпение. И надежда — зыбкая, почти исчезающая, — что все это когда-нибудь закончится.
