Панацея

      Осень прошла на удивление спокойно. Деревья вокруг дома золотились багрянцем и выцветшим янтарем, воздух стал прозрачным и терпким, как и полагалось в это время года. Карина подолгу гуляла одна, возвращалась с холодными пальцами и зарумянившимися щеками, но в душе все еще носила напряжение.              Роберт, казалось, затих. Он больше не пытался проникнуть в кабинет Фрэнка, не суетился и не вызывал подозрений — по крайней мере, девушка ни разу не застала его ни вблизи двери, ни с ключами, ни с выражением вороватой озабоченности. Он вел себя подчеркнуто спокойно, даже отстраненно, как будто смирился… или прикидывался.              Это, впрочем, нисколько не успокаивало Карину. Она не верила в внезапное прозрение. Скорее, в выжидание.              А вот Джордана, напротив, оживилась. То ли в доме стало меньше ссор, то ли в ней вновь проснулась старая, неискоренимая вера в то, что «все еще можно наладить». С каждым днем она все чаще и чаще пыталась завести разговор на тему «примирения», «прощения», «второго шанса».              — Он ведь старается, — сказала как-то вечером, когда они вдвоем чистили яблоки на пирог. — Ты просто не даешь ему даже попытаться.              — Мне не нужно, чтобы он пытался, — холодно отрезала Карина, не поднимая глаз. — Мне нужно, чтобы он ушел.              — Он твой отец…              Шатенка сжала в руке нож, и он едва не скользнул по пальцу.              — И что? — ее голос был ровным. — Он уже сделал свой выбор. Много лет назад. Мне не нужно его присутствие, его извинения, его «попытки». Пусть живет своей жизнью. Желательно, подальше от нашей.              Джордана тяжело вздохнула и замолчала. Но на следующий день, конечно же, повторила попытку.              Девушка все чаще ощущала, что мать словно стоит на пороге — между двумя мирами, между прошлым, которое давно отжило свое, и настоящим, в которое так не хочется впускать старые тени. И все же, несмотря на попытки женщины примирить их, Карина оставалась непреклонной. Она вычеркнула Роберта из своей жизни — и, если повезет, поможет вычеркнуть его и из жизни матери.              Навсегда.              

***

             Ближе к концу ноября Карина устроилась на работу в местную библиотеку. Это решение не стало для нее чем-то судьбоносным, скорее, оно было практичным, временным, но удивительно своевременным. Она узнала об открывшейся вакансии случайно, от Лауры, заглянувшей к ним после смены в кофейне. Основной сотрудник библиотеки уехал на несколько месяцев — то ли ухаживать за больной матерью, то ли помогать сестре с новорожденным, слухи расходились разные, и никто толком не знал правды. Но суть оставалась: освободилось место, и Карине его предложили.              Она приняла предложение без лишних раздумий. Да, работа временная, но в этом-то и заключалось ее преимущество. Девушка все еще не видела свою жизнь здесь в долгосрочной перспективе. Бухарест оставался укрытием, тихим убежищем, но не домом. Больше нет. Просто остановкой на пути.              Библиотека находилась в старом особняке на краю города, некогда принадлежавшем древнему роду магов, а теперь переоборудованном под общественное учреждение. Потолки высокие, арочные окна с матовыми стеклами, скрипучие полы, и вечный запах пергамента, пыли и времени. Внутри было холодно, несмотря на чары обогрева, зато тихо, и в этой тишине Карина находила нечто целительное.              Она приходила утром, разжигала свет в читальном зале, расставляла возвращенные накануне книги по полкам, принимала посетителей, помогала с поиском нужных текстов, и вечерами запирала библиотеку, оставаясь наедине с шорохом страниц и собственными мыслями. Иногда в читальный зал заходили пожилые волшебники, и она слушала их неторопливые истории — о старых битвах или о том, как изменилась страна. Иногда приходили дети, и Карина радовалась, когда могла посоветовать им что-то из своих любимых книг.              Работа не приносила много денег — ровно настолько, чтобы чувствовать себя самостоятельной. Но этого и было достаточно. Ей не хотелось сидеть на шее у матери, а тем более — принимать от нее помощь. У Карины к тому моменту не осталось ни малейшего желания зависеть от кого-либо, особенно от кого-то, кто отчаянно игнорировал все ее предупреждения.              Да и библиотека давала ей то, чего она давно искала: покой. Пусть и на время.              Временами, когда посетителей было немного, особенно в дождливые, серые дни, когда облака нависали над городом почти вплотную, а окна библиотеки покрывались испариной, Карина оставалась там почти одна. Только тишина, шелест старых страниц, потрескивание обогревающего заклинания у входа, да редкий скрип двери, которую ветер пробовал на прочность.              В такие часы она позволяла себе слабость — нет, не слабость, скорее роскошь. Открывала потертую тетрадь с мраморной обложкой, прятала ее за грудой административных бумаг или под стопкой возвращенных книг и писала. Писала взахлеб, пока пальцы не начинали болеть от напряжения, а спина — от неудобного положения над деревянным столом. Писала вразнос, не заботясь о композиции или структуре, просто выгружая из себя все, что переполняло.              После поездки в Грецию в ней будто что-то щелкнуло, словно двери, запертые с детства, вдруг сами открылись. Истории лились легко, будто ждали только момента, когда она перестанет их сдерживать. Сюжеты вспыхивали один за другим — были и светлые, наполненные солнцем и морем, как рассказы для Николаса, и мрачные, рваные, полные боли, вдохновленные ее воспоминаниями о войне. Некоторые она начинала в прозе, но затем внезапно переходила на диалог, или вовсе записывала только мысли героев, как внутренние монологи. Все было живым, честным, настоящим. Не идеальным — пока нет, — но таким, как она и представляла.              Сама библиотека словно способствовала этой одержимости: воздух здесь пах прошлым, стены хранили чужие слова, а полумрак, в котором дремали шкафы с фолиантами, будто шептал — «пиши». И Карина писала. Под звук капель, стучащих в оконное стекло, под завывания ветра в узких каменных проемах, под шорох старых страниц. Она не знала, что будет делать со всем этим потом. Пока просто писала. Не для публикации. Не для похвалы. Только для себя.              Хотя… одна-две вещи все же могли бы понравиться Талии. Или, быть может, ее сынишке. Но тетрадь оставалась с ней. Всегда — в сумке, на полке у рабочего стола, в ящике прикроватной тумбочки, когда она возвращалась домой. Как память. Как освобождение. Как часть ее самой, которую она наконец позволила себе вернуть.              

***

             Однажды, ближе к вечеру, когда снег мягко оседал на подоконники, и библиотека окутывалась уютной, почти домашней тишиной, Карина снова сидела за дальним столом, склонившись над своей тетрадью. В чернильнице темнела свежая порция зеленых чернил — любимого оттенка. Перо царапало страницу, словно шептало ей вдохновение. Мир вокруг исчезал: не было ни тихо тикающих часов, ни хруста недавно выпавшего снега за окнами, ни слабого света ламп.              — Что-то очень важное пишется, милая? — раздался вдруг негромкий, но твердый голос за ее спиной.              Девушка вздрогнула, машинально накрыв тетрадь рукой и обернулась. Перед ней стояла пожилая ведьма — невысокая, но удивительно прямая, несмотря на возраст. Волосы седые, почти белые, собранные в узел на затылке, из-под которого выбивались непослушные пряди. На ней было старомодное, но аккуратное платье из фиолетовой шерсти, и тонкий платок с вышивкой магических рун на плечах.              — Простите, — Карина смущенно выпрямилась. — Я… не заметила, что Вы вошли.              — Это видно, — ведьма с улыбкой оперлась на резную трость, украшенную тонкой инкрустацией. — Поглощенная процессом. Очень знакомо.              Шатенка попыталась улыбнуться в ответ, но глаза ее все еще выдавали легкое напряжение. Незнакомка между тем подошла ближе и, не дожидаясь приглашения, села напротив.              — Не бойся, дитя, я не собираюсь читать через плечо, — она слегка наклонила голову. — Но не могу не спросить. Ты писательница?              Карина замялась. На языке вертелось: «нет, просто балуюсь», но она вдруг поняла, что не хочет обесценивать то, что делала все последние месяцы. Впервые за долгое время она была честна с собой.              — Наверное, — медленно произнесла она, неопределенно поведя плечами. — Или… пытаюсь ей быть.              Старушка кивнула, будто этот ответ ее вполне устраивал.              — Хорошее дело. Очень хорошее. Слово — это та же магия, только сложнее. Иногда даже сильнее любой палочки, — ее глаза на мгновение блеснули. — У меня муж когда-то писал. Недолго. Говорил, что его фраза лучше любого заклинания может тронуть сердце.              — Он тоже был волшебником?              — И драматургом, — гордо кивнула старушка. — Магический театр на Севере, может, слышала. Вела его почти двадцать лет. Собственно, я была и его первым критиком, — она усмехнулась. — И самым беспощадным.              Уоткинс неожиданно улыбнулась. Она чувствовала, как внутреннее напряжение отступает. Женщина перед ней не вызывала неловкости. В ней была какая-то легкая, успокаивающая уверенность.              — Я Карина, — сказала она, протягивая руку.              — Смарагда Блит, — отозвалась старушка, мягко пожав ее ладонь. — Приятно познакомиться, Карина. Думаю, тебе стоит продолжать писать. В тебе есть голос. Я не слышала его, но вижу — ты его ищешь. И, похоже, почти нашла.              Девушка опустила взгляд на тетрадь и на секунду сжала ее пальцами.              — Спасибо… Вы, наверное, первый человек за долгое время, кто сказал мне это так.              — Тогда пусть это будет не в последний раз, — Смарагда встала, опираясь на трость. — Я еще зайду. Иногда здесь спокойно, а в моем доме чересчур шумно. Внуки, знаешь ли.              — Конечно. Буду рада, — тихо отозвалась Карина.              Когда дверь за пожилой ведьмой закрылась, в библиотеке вновь воцарилась тишина. Но теперь в ней слышалось что-то новое. Что-то вроде поддержки.              Шатенка снова открыла тетрадь. Вдохнула глубже. И принялась писать.              

***

             Незаметно, почти неслышно, будто снежинка, опустившаяся на подоконник, подкрался декабрь. За окнами все чаще кружился снег, улицы окутала пушистая белизна, придавая всему вокруг волшебный налет, как в старинных открытках. Из труб лениво тянулся дым, витрины в городе уже вовсю светились гирляндами, а дома, даже самые угрюмые, понемногу оживали от украшений и свечей в окнах.              Карина чувствовала приближение праздника, даже если не хотела его. Оно витало в воздухе, звучало в чужих разговорах, в запахе корицы и гвоздики, в теплом свете ламп, которым люди пытались отогнать длинные декабрьские сумерки. Библиотека тоже изменилась — в холле поставили невысокую, но густую ель, украсили ее волшебными игрушками.              Девушка же в глубине души все еще колебалась — стоило ли праздновать? Хотелось ли? Год выдался непростым, и все в ней спорило между усталостью и потребностью в тепле. Но все чаще она ловила себя на том, что улыбается детским рисункам, оставленным на полке, что задерживается у витрины с пряниками, и что уже третий день подряд выбирает бумагу для упаковки подарков — «вдруг пригодится».              Тем вечером девушка засиделась в библиотеке допоздна, как часто бывало в последнее время: то посетитель попросит редкую рукопись, то вдохновение настигнет посреди укладывания карточек, и тогда не уйти, пока не выплеснешь все на бумагу. На автобус она благополучно опоздала — фары последнего успела только краем глаза заметить вдалеке. Пришлось идти пешком, благо дорога не слишком длинная. Город и правда был красив — гирлянды перебегали по фасадам магазинов, на стекле витрин мерцали снежинки, кто-то даже установил в окнах маленькие экраны, чтобы в них круглые сутки шли сцены из рождественских сказок.              Но чем дальше шатенка уходила от центра, тем тише и темней становились улицы. Фонари светили неровно, потрескивали. Снег слабо искрил под ногами, и Карина ускорила шаг, плотнее запахнув пальто. Сумерки пугали в такие вечера особенно сильно — не конкретным страхом, а ощущением чего-то неправильного, нарушенного в воздухе.              И вдруг… шаги.              Тихие, мерные, за ее спиной. Сначала она решила, что показалось. Обернулась — никого. Снова пошла, теперь быстрее. И снова. Четко, размеренно, в такт ее собственным.              Сердце застучало чаще, пальцы нащупали в кармане палочку, хоть и неуверенно. Ей было не до мыслей, не до анализа — инстинкт взял верх. Она резко обернулась, пальцы крепче сжали древесину, и…              — Экспеллиармус!              Палочка вылетела из рук в тот же миг, ослепленная алым всплеском заклинания. Папка с бумагами упала в снег, страницы разлетелись. Дыхание перехватило. Из тени выступила фигура в черном, с опущенным капюшоном. Ни слова. Только медленное приближение.              Карина отступила на шаг, потом еще один. Снег под ногами предательски хрустел, а каждый шаг незнакомца отдавался в ушах как удар колокола. Она пятилась, скользя ботинками по заледеневшей дороге, взгляд метался по земле — где же эта чертова палочка?! — темное дерево сливалось с ночной белизной, и паника начинала подступать к горлу.              Фигура шла медленно. Неторопливо. Почти лениво. Наслаждаясь моментом. Когда расстояние между ними сократилось до каких-то пары метров, незнакомец остановился, слегка склонив голову на бок, как будто изучая ее.              — Точно так же, как тогда на свадьбе, — произнес он, и голос — этот голос — отозвался в ее памяти хлестким эхом. — Такая же жалкая. Беспомощная. Только сейчас даже столов поблизости нет, чтобы прикрыться.              Карина замерла. Слова врезались в разум, как лезвие. Он откинул капюшон.              Лицо. Слишком знакомое. И в то же время — совсем чужое. Челюсть стала резче, щеки впали. А глаза… когда-то мягкие, задумчивые, теперь были холодными и странно оживленными одновременно, пылали презрением и странной манией. Шрам пересекал левую бровь, спускаясь к щеке — свежий след какой-то старой битвы. Он улыбнулся, уголки губ приподнялись чуть-чуть, криво.              — Родерик, — выдохнула девушка, словно имя само вырвалось наружу, прежде чем она успела его остановить.              Волшебник чуть кивнул, словно подтверждая ее догадку.              — Приятно видеть, что ты еще узнаешь старых друзей, — произнес он, делая еще один шаг вперед. — Хотя, друзьями нас теперь уже не назовешь, правда?              Она вновь огляделась и — наконец! — заметила: палочка лежала почти у самой стены, в паре метров сбоку, возле водостока. Дотянуться — нереально. Добежать — опасно. Парень, казалось, знал, о чем она думает.              — Не стоит. Не успеешь. Да и, честно, в прошлый раз ты в меня все равно не попала.              Уоткинс сжала кулаки, холод впивался в пальцы, сердце колотилось где-то в горле. Он был ее прошлым. Ее темной страницей. Когда-то они вместе составляли конспекты по трансфигурации и спорили о пикси. Когда-то он целовал ее руку в библиотеке, словно шутя, а она не могла сдержать улыбку. А теперь… теперь он стоял перед ней, с презрительной ухмылкой, сжимая палочку.              — Чего ты хочешь? — голос прозвучал грубее, чем она ожидала. Но дрожь все равно проскользнула в последних словах.              — Пока просто поговорить. Потом… посмотрим, — его голос был спокоен, почти ленив, но в нем чувствовалась угроза, замаскированная под безразличие.              Карина не двигалась. Она слышала, как бешено колотится ее сердце. Прислушивалась, надеясь — вдруг кто-то идет? Кто-то услышит, выйдет из ближайшего дома? Но улица, словно заговоренная, оставалась пугающе пустой, только снег продолжал тихо падать, оседая на ее волосах, на плечах Родерика, придавая его фигуре призрачность.              — Зачем ты здесь? — ее голос прозвучал тише, но тверже.              — А где мне еще быть? — молодой человек пожал плечами. — Я же, вроде как, преступник. На свободе по ошибке. Ну, или по чьей-то услуге. До сих пор спорю с собой, — он усмехнулся, и на секунду в его взгляде мелькнула тень злобы. — После Битвы все пошло не по плану, как ты помнишь. Отец в Азкабане, стараниями твоих дружков. Присел рядом с остальными стариками. Мама сходит с ума от стыда, а мне приходится… — он сделал неопределенный жест рукой. — Выживать. Скрываться. Прятаться.              Он выглядел хуже, чем она могла себе представить. И все же в его осанке сохранялась прежняя гордость — эта слизеринская манера держаться, даже если весь мир вокруг рушится.              — Ты заслужил это, — выдавила шатенка, чувствуя, как злоба медленно поднимается внутри, как лед, что пробирается по венам. — Ты был с ними. И на свадьбе, и в Хогвартсе. Я видела тебя, Рик. Не пытайся сказать, что тебя туда затащили.              Он вскинул бровь, криво усмехнулся.              — Я и не отрицаю. Был. Добровольно. И не жалею, если хочешь знать. У каждого были свои причины. У меня тоже. Ты просто никогда не пыталась их понять.              — Я не обязана понимать, как можно служить тем, кто пытался разрушить все, во что мы верили, — ее голос сорвался на гневный шепот. — Ты сам сделал выбор. Выбрал их.              — А ты выбрала бежать, — резко ответил он. — Спряталась за чужими спинами. За этим своим драконьим мальчиком, за библиотеками, рассказами, благородной жизнью в тени мертвых героев. А я… я остался жить в том мире, который вы своими руками сожгли.              Она молчала. Его слова ранили — не правдой, нет, а тем, как легко он искажал реальность.              — Так что теперь? — спросила она, не отводя взгляда. — Пришел закончить то, что не успел тогда? Или просто скучаешь?              — Забавно, — Эйвери усмехнулся. — Я как знал, что ты спросишь именно об этом, — он обернулся, будто вслушиваясь в ночную улицу, затем снова взглянул на нее, теперь почти серьезно. — Мне нужно кое-что, что принадлежало моему отцу. Магия старая, сильная… фамильная. Не для твоих предательских рук.              — Ошибаешься. У меня нет ничего твоего, — спокойно, но с нажимом отозвалась девушка.              — У тебя, быть может, и нет. Но есть у того, кого ты знаешь, — Рик снова усмехнулся, бросил взгляд на ее лежащую в снегу палочку и тихо произнес. — Береги себя, Карина. В Румынии бывают… скользкие улицы.              С этими словами он шагнул назад, и прежде чем она успела моргнуть, раздался хлопок — он исчез.              Карина стояла посреди улицы, снег падал ей на ресницы, а грудь тяжело вздымалась от запоздалого страха. Она наконец выдохнула, бросилась к палочке и подняла ее дрожащими пальцами. Еще пару секунд — и она бы закричала, но язык будто прилип к небу.              Понятного было мало. Но девушка с сожалением для себя понимала: этот разговор был далеко не последним.              

***

             Карина никому не рассказала о случившемся. Не потому что не доверяла, просто… не могла подобрать слов. В ту ночь, вернувшись домой, она долго сидела у камина, сжимая палочку до побелевших костяшек, и ловила себя на том, что снова прислушивается — к каждому скрипу, каждому порыву ветра за окном. Она чувствовала, что Рик не исчез окончательно. Он мог быть где угодно. Мог следить. Мог ждать.              С тех пор она стала осторожнее. Уходя из библиотеки, теперь сверялась с часами. Засиживаться допоздна больше не позволяла — если оставалась одна, заканчивала дела в темпе, почти торопливо. Вечерние маршруты выверяла заранее: только освещенные улицы, только оживленные кварталы, ни шагу в сторону. Иногда, мельком, ей казалось, будто в толпе кто-то задерживает взгляд. Будто тень скользит за углом. Но каждый раз она отмахивалась: паранойя. Наверное.              В автобусе старалась садиться ближе к водителю. В лавках — становилась лицом к входу. Даже за столиком у Лауры в кофейне иногда сжимала палочку в рукаве пальто, хоть и не подавала виду. Наблюдатель стал бы беспокоиться, но на ее лице читалась прежняя, холодная сосредоточенность.              Так и шли недели. Снег ложился все плотнее, воздух становился колючим, в библиотеке развесили праздничные огоньки. Город медленно готовился к Рождеству. А Карина — к непредсказуемому.              Праздновать Рождество дома она не хотела. Мысль о том, что придется сидеть за одним столом с Робертом, словно ледяной ком, застревала где-то между сердцем и горлом. Все в нем вызывало у нее отвращение — даже не сами поступки, не его слова, а та невыносимая искусственность, с которой он теперь пытался играть роль главы семьи. Казалось, он просто надел чужую маску и неуклюже пытался заставить всех поверить, что это его лицо.              Карина всеми силами избегала разговоров с матерью, которая, как могла, пыталась убедить ее передумать.              — Это всего один вечер, — мягко настаивала Джордана. — Милая, он старается. Разве это не заслуживает хотя бы шанса?              Но шатенка лишь молча отворачивалась. Внутри все кипело. Она устала от этих «шансов». Устала от попыток простить. От того, что мать словно отказывалась видеть, кто на самом деле этот человек.              Конечно, совсем бросить Джордану одну на Рождество она бы не смогла. Но в этом году можно было вздохнуть с облегчением: мать ждала в гости свою старую школьную подругу Магду с семьей — болтливую, но добрую ведьму, у которой всегда находилось наготове несколько анекдотов, странных рецептов и свежие сплетни из мира маглов. Они с Джорданой были неразлучны в молодости, и теперь могли часами болтать о политике, погоде, ценах на семена и всевозможных родственниках. Карина знала, что мама не будет одна — и это позволило ей немного легче дышать.              Теперь оставался лишь вопрос: а что делать самой?              Можно было бы заехать к Лауре, но та уезжала к родителям. Карина даже мельком подумала о Талии — тепло, море, семья, все было бы замечательно. Но и навязываться не хотелось. Оставался Лондон? Или, может быть, Хогсмид? Или вообще — уехать куда-нибудь в маленький домик, затерянный в снежных холмах, где только огонь в камине и полное отсутствие людей.              Самый неочевидный вариант — хотя она и думала о нем мельком — подвернулся Карине ближе к вечеру двадцать третьего декабря.              Рождественская ярмарка в центре города пестрела гирляндами и ароматами: горячий шоколад, глинтвейн, ванильные пряники и хвоя, все смешивалось в каком-то уютном, почти театральном шуме предвкушения праздника. Карина бродила среди лавок, не особенно задумываясь, что ищет. Просто не хотелось домой. Не хотелось слушать маму, снова и снова предлагающую «все-таки прийти хотя бы на час», зная, что в доме будет Роберт. Она старалась не думать. Просто идти, настроившись на то, что потратит вечер на глинтвейн, запах корицы и приторные рождественские мелодии, которые доносились отовсюду, будто город соревновался с самим собой, кто громче и веселее.              И вдруг — знакомый силуэт. Он стоял у лавки с медом, слегка нахмуренный, в слишком тонкой куртке для такой погоды и с тем самым выражением лица, которое Карина давно научилась расшифровывать как «меня сюда притащили силой».              Он не заметил ее сразу — глядел куда-то перед собой с отсутствующим видом и изредка кивал одному из своих друзей-драконологов, широкоплечему парню с густой черной бородой, который тыкал в деревянные банки с медом и что-то яростно доказывал.              Шатенка замерла, глядя на него, будто не верила собственным глазам. Она совершенно точно знала, что Чарли поехал в Англию — домой, к семье. Она читала это между строк в их переписке и в его тонких намеках.              — Чарли? — вырвалось у нее прежде, чем она успела себя остановить.              Парень обернулся. На лице сначала мелькнуло удивление, а затем — очень теплая, открытая улыбка. Та самая, которую он, казалось, временами прятал даже от нее, когда ему казалось, что улыбается «слишком глупо».              — Карина! — он шагнул к ней, сразу забыв про мед и про товарища. — Вот уж не думал, что встречу тебя здесь. Хотя… может, и надеялся немного.              — Ты же должен быть в Англии, — сдержанно, но мягко проговорила она. — Я думала, вы будете всей семьей…              Ее голос стал тише. Не хотелось лишний раз бередить еще не зажившие раны. Им всем действительно досталось после смерти Фреда. Она знала это. И потому сразу отмела идею даже намекнуть, что хотела бы провести праздник с Чарли. Не хотела казаться навязчивой.              — Да, ну… — Уизли опустил взгляд, на секунду потеряв привычную легкость. — Я собирался. Но все как-то… не срослось. Мама не настаивала. Джинни в Хогвартсе, Билл с Флер, с ней там Джордж и Рон вместе с Гарри. А я… ну, в общем, подумал, что заповедник нуждается во мне больше, чем семейный стол, — он улыбнулся как-то в сторону, почти смущенно. — Да и я тоже в нем.              Карина кивнула, чувствуя, как в груди вспыхивает знакомое ощущение — спокойное, но очень живое. Чарли стоял перед ней, чуть растрепанный, запахнув куртку, с потертым шарфом и немного смущенный. И ей впервые за эти дни не хотелось бежать, скрываться, придумывать варианты побега от праздника.              — Мог бы, по крайней мере, написать, что возвращаешься, — с притворным раздражением закатила глаза она, складывая руки на груди.              Молодой человек криво усмехнулся и почесал затылок.              — Думал, ты сама будешь с родными. Вот и не стал писать… знаешь, вдруг бы отвлек, — он слегка пожал плечами. — Как-то не хотел лезть.              Карина прищурилась, глядя на него с легким скепсисом.              — Если бы ты знал, кто там меня ждет за рождественским столом, ты бы понял: выносить все это я бы смогла только в состоянии глубокого алкогольного опьянения. А я как-то не хочу встречать праздник в таком виде.              Чарли хмыкнул, кивнув с понимающей усмешкой.              — Выходит, мы оба в этом году аутсайдеры, — он замолчал на несколько секунд, а затем тихо, почти как-то смущенно, добавил. — А если я скажу, что… мы могли бы отпраздновать у меня. Без всех этих шумных встреч, рождественских тостов и неловких разговоров.              Карина посмотрела на него, уголки губ дрогнули.              — Тогда я отвечу, что ты спасаешь мое Рождество.              И внезапно она поняла, что впервые за долгие недели не чувствует ни тяжести, ни брезгливой усталости. Только легкость. И ожидание чего-то… хорошего.              

***

             Весь следующий день Карина провела в предпраздничной суете. По большей части, помогая матери по дому, как бы пытаясь компенсировать свое грядущее отсутствие на празднике. Каждое движение было почти автоматическим — она мыла посуду, вытирала пыль с мебели, обдумывая при этом свои планы на вечер. Это был ее способ скрыться от напряженных мыслей и подготовки к предстоящему празднику. Она даже пыталась сделать так, чтобы все выглядело максимально естественно, будто не было никаких скрытых намерений, и даже сама себе не признавала, как ждала этого дня.              Девушка нервно поправляла волосы, задумчиво разглядывая стопку книг перед собой, пытаясь вернуть мысли в рабочее русло. Казалось, чем больше она пыталась сосредоточиться, тем больше думала о том, как будет проводить этот вечер. Вопросы касались всего: что она должна надеть (что-то слишком простое или наоборот, более официальное?), что говорить, что делать — все вдруг стало таким важным, как если бы она ожидала не просто вечер, а целое событие, которое должно было непременно перевернуть ее мир.              До последнего момента девушка не говорила матери, с кем будет праздновать. Она избегала разговоров на эту тему, даже когда Джордана несколько раз упорно пыталась что-то выяснить. Карина уклонялась, стараясь не дать повода для лишних намеков или вопросов. Это был ее способ сохранить личное пространство и не ставить себя в неудобное положение. Она не хотела обсуждать с матерью ни свои решения, ни свое настроение, которое теперь было слишком волнующим, чтобы говорить об этом вслух.              «Зачем усложнять?» думала она, занимаясь делами, стараясь не привлекать внимания к своим мыслям и ожиданиям.              Ближе к вечеру, когда день уже начал клониться к ночи, Карина собралась. Она бросила в рюкзак немного вещей, свернув в аккуратный сверток подарок, который она еще с утра пыталась выбрать, и направилась к Чарли. Дорогу до его студии она помнила хорошо — уже не раз гуляла этим маршрутом прошлым летом, когда здесь, в Румынии, провела несколько удивительных и ярких недель.              Когда она добралась до места, то сразу заметила, как все здесь было уютно и знакомо. Чарли встретил ее с теплотой, немного улыбающийся, но в его взгляде тоже читалась некая легкая напряженность, как у человека, который переживает, что слишком много времени прошло с тех пор, как они виделись, и теперь нужно снова наладить эту динамику. Тем не менее, атмосфера была спокойной, непринужденной, как будто время не унесло ничего, и все осталось на своих местах. Карина сразу почувствовала, как легче стало дышать, когда они начали общаться как обычно — без лишних слов, спокойно и уверенно.              Они начали с простых дел — с приготовления ужина. Карина предложила помочь, и, несмотря на то, что Чарли, конечно же, сам мог бы справиться, он не стал отказываться.              Они готовили вместе, перебрасываясь шутками и смехом, пока их плечи не соприкасались каждый раз, когда они двигались по кухне. Каждый взгляд, каждое прикосновение казались гораздо более значимыми, чем просто часть этого вечера.              Девушка чувствовала, как ее сердце ускорилось. Все шло не так, как она планировала, но это было гораздо более приятное «не так».              После дело все же дошло до украшения елки. Чарли, как и следовало ожидать, не был фанатом чрезмерных украшений, и, скорее всего, если бы остался один, ель выглядела бы довольно скромно, хорошо, если бы была украшена несколькими гирляндами. Но сегодня парень как-то неожиданно увлекся процессом.              Они стояли рядом, склонившись над коробкой с украшениями. Карина тихо смеялась, пока Чарли пытался развязать тугой клубок гирлянды. Его пальцы нервно сдвигали лампочки, пытаясь соединить провода, но ничего получалось.              — Ты как вообще умудряешься запутать бедную гирлянду еще сильнее? — поддразнила его девушка, наблюдая за безуспешными попытками расправиться с украшением.              — Это не я, она сама, — упрямо отозвался рыжеволосый, продолжая свои попытки.              Уоткинс, усмехнувшись, пристроила на ветку маленький красный шарик. Потом взяла одну из белых звезд и прикрепила ее к верхушке елки. В этот момент она заметила, что Чарли тоже застыл, держа в руках старую серебристую игрушку в виде снежинки. Его взгляд стал немного мягче, когда он аккуратно повесил ее на ветку.              Шатенка тихо вздохнула, наслаждаясь этим моментом. Как ни странно, она вдруг поймала себя на мысли, что все эти годы, где бы она ни была, куда бы ни уходила, всегда чего-то недоставало. Но здесь, рядом с ним, все как-то резко встало на свои места.              Когда елка была готова, они наконец позволили себе немного расслабиться. Карина села на кровать, вытянув ноги, а Чарли последовал за ней, устраиваясь рядом. Он поднес к губам свой бокал и взглянул на ель, ее огоньки мягко мерцали в тусклом свете.              Они болтали о всякой ерунде, о том, как давно не украшали елку, и о том, как странно видеть такую традицию без громких разговоров и типичной для их семей суеты. Смех, легкие, шутливые замечания, какие-то странные анекдоты — все это плавно уносило их в атмосферу уюта и покоя. Атмосфера в комнате становилась все более расслабленной, и даже голос Чарли звучал мягче, чем обычно.              В какой-то момент разговор стих, и они оба просто сидели, наслаждаясь тишиной и компанией друг друга. Бокалы медленно пустели, а их взгляды все чаще пересекались.              — Знаешь, — в какой-то момент тихо произнес парень. — Я рад, что мы так…              Карина не дала ему продолжить. Она мягко положила руку ему на шею и притянула его к себе, сначала осторожно, почти нежно, а потом с каждым мгновением поцелуй становился более уверенным и теплым. Все слова и мысли исчезли, а было только ощущение близости и покоя, как будто в этом поцелуе они находили все, что было нужно, чтобы забыться от внешнего мира и просто быть вместе.              

***

             Шатенка потянулась, почувствовав, как мягкое одеяло согревает ее тело, все же ощущая легкое разочарование из-за раннего пробуждения. Снаружи продолжались веселые взрывы самодельных салютов, а из соседней квартиры доносился смех и крики детей, которые явно радовались празднику. Хотя она и пыталась не обращать внимания, все равно это немного нарушало ощущение покоя и уюта. Вчерашний вечер был просто чудесным, и Карина не хотела, чтобы что-то могло его испортить.              Чарли, похоже, уже привык к таким выходкам своих соседей, а потому продолжал спокойно спать рядом, мирно посапывая. Вздохнув, девушка аккуратно поднялась, чтобы не разбудить его, и прошла в ванную.              Вернувшись, она заметила, что Уизли уже не спал. Он лежал на кровати, опершись на подушку, с полузакрытыми глазами, как будто размышлял о чем-то. Увидев ее, он улыбнулся, и его взгляд стал мягким.              — Доброе утро, — сказал он, приподнимаясь на локте. — Выспалась? Салюты, наверное, разбудили.              Карина усмехнулась, садясь рядом с ним на кровать.              — Ну, не совсем, — она пожалела, что не смогла поспать до конца, но не стала вдаваться в подробности. — Но в целом, думаю, такое Рождество мне очень даже подходит. Тихо, спокойно… и без всей этой суеты.              — Согласен. Я как-то все это всегда недолюбливал — суматоху, шум… сама знаешь.              Девушка кивнула, ощущая, как это воспоминание о праздниках в семье вдруг стало не таким важным. Они оба, похоже, нашли какой-то новый способ проводить время, и этот способ был гораздо уютнее и теплее, чем все, что она когда-либо испытывала прежде.              Они позавтракали прямо в постели. За окном мягко падал снег, а по телевизору крутили старые рождественские фильмы, добавляя уюта в эту неспешную утреннюю атмосферу. За чашкой кофе и горячих тостов они болтали о всяких мелочах, отмечая, как приятно проводить этот день вдвоем, без лишней суеты и напряжения, так, как им обоим хотелось.              Дошло и до подарков. Чарли, не говоря ни слова, протянул ей коробку, аккуратно завязанную лентой, внутри которой оказался теплый шерстяной шарф темных оттенков, а также зачарованный блокнот.              — Ты всегда жалуешься, что мерзнешь зимой, — пожал плечами парень. — А это, — он кивнул на книжку. — Увидел в одной лавке. Страниц там больше, чем кажется на первый взгляд. Подумал, будет удобнее, чем таскать с собой кучу разных тетрадей и бумаг.              Карина, немного смущенная, но польщенная, также протянула ему свой подарок. На самом деле, девушка долго думала над тем, что выбрать — задолго до того, как выяснила, что Рождество отмечать они будут вместе. В голову не шло ничего дельного, и, когда шатенка уже совсем отчаялась, она вдруг вспомнила о квиддиче. Чарли не был одним из тех сумасшедших фанатов, что готовы были променять жизнь на спорт, но игру любил. Поэтому подарить ему абонемент на годовое посещение матчей (хоть это и означало потратить большую часть своих сбережений) показалось ей наиболее правильным вариантом.              — Сумасшедшая, — буркнул парень, но она заметила, как его глаза загорелись, когда он рассмотрел подарок. И это было лучшей благодарностью, которую она вообще рассчитывала получить.              

***

             Они снова оказались на кровати, уютно устроившись под пледом, в полумраке, прерываемом только мягким светом гирлянды на елке. По телевизору шел старый фильм, но ни Карина, ни Чарли не следили за сюжетом. Сначала говорили о пустяках — о снеге, о дурацких традициях, о странных подарках миссис Уизли. Чарли лежал, подперев голову рукой, и лениво водил пальцем по ее плечу, будто бы бессознательно. Карина лежала на спине, глядя в потолок, и что-то рассказывала — о книге, которую начала читать, о странной женщине, приходившей в библиотеку. Он слушал внимательно, иногда хмыкал или вставлял шутки, и в этой легкой непринужденности было что-то такое… настоящее.              — Слушай… твоя мама вообще знает, где ты празднуешь? — неожиданно спросил Чарли, слегка повернув голову.              Карина на миг замерла, будто не сразу осознав, что он имел в виду. Потом усмехнулась.              — Я думаю, догадывается. Я не сказала прямо. Хватило ее «ненавязчивых» намеков еще летом.              — Но ты не хочешь, чтобы она знала?              Девушка едва сдержалась от того, чтобы хмыкнуть в ответ. Просто потому что не понимала, почему этот разговор вдруг происходит именно сейчас, а еще больше хотелось просто спросить, «А знала что?».              — Хочу… но не горю желанием слушать ее расспросы, намеки. Ты же знаешь, как это бывает, особенно с матерями.              Чарли, на удивление, не отреагировал на ее шутливый тон, а все так же сосредоточенно смотрел на нее, будто пытался собраться с мыслями для вопроса.              — Мы же с тобой вместе, так?              Она подняла брови, слегка растерянно.              — В смысле «вместе»?              — В самом прямом. Вместе, как пара? Не просто «иногда встречаемся» или «пока так удобно», — проговорил парень, чуть наклонившись вперед. — Я не подросток. Если мы делим с тобой и постель, и утро, и вечер, я хочу понимать, что это значит.              Карина смотрела на него, не отводя взгляда. Где-то внутри будто щелкнул замок. Удивительно, она всегда считала себя той, кто предпочитает четкие границы и ясность, но именно его чертова прямолинейность помогла ей наконец спокойно выдохнуть. Потому что, несмотря на все тепло между ними, она действительно боялась спросить первой.              — Это значит… — она сделала паузу, не потому что не знала, что сказать, а потому что хотела, чтобы каждое слово прозвучало как нужно. — Что ты мой парень, а я твоя девушка. Не временно. Не «пока удобно».              — Хорошо, — кивнул он, почти облегченно. — Именно это я и хотел услышать.              Шатенка усмехнулась, опуская взгляд и вдруг осознавая, насколько легко стало дышать.              — Я тоже. Просто… не знаю, мне казалось, вдруг ты думал иначе и я просто все придумала.              — Придумала? — переспросил Чарли, приподняв бровь, и уголки его губ тут же дернулись в усмешке. — Билл недавно сказал мне, что я выгляжу как полный идиот, когда ты рядом.              Карина моргнула, не успев сдержать легкое удивление.              — Ты о чем?              — О том, что, видите ли, смотрю на тебя, как влюбленный щенок. Особенно, когда ты не замечаешь, — он усмехнулся и покачал головой.              Карина чуть наклонилась вперед, не скрывая улыбки.              — Так ты все это время пытался делать вид, что тебе все равно?              — Ага. Работал над собой. С переменным успехом.              — Не скажу, что получилось, — усмехнулась она, сжав его руку. — Но звучит мило.              — Сойдет для начала, — он насмешливо махнул рукой. — Так что теперь ты попалась. Назад уже не соскочишь.              Девушка не сдержала очередного смешка, мысленно расслабляясь. Слова наконец были сказаны, нужные, правильные, и все встало на свои места.              — А я и не собираюсь.              

***

             Незаметно даже для самой себя, Карина задержалась в его квартире куда дольше, чем планировала. Рождество прошло, за ним — ленивое, уютное утро после, и как-то само собой все потекло дальше: один день сменял другой, их часы превращались в теплый, домашний быт, и никакого повода уходить вроде бы не находилось.              Они вместе готовили, читали, иногда просто молчали под фоновые звуки старых пластинок или шума за окном… девушка не засекала время, не следила за датами. Утро сменялось вечером, и все, что ей действительно было нужно, уже находилось в этой крошечной студии.              Очнулась она лишь шестого января — и то, только потому, что, листая календарь, внезапно осознала: через два дня начинается работа в библиотеке. Бессмысленно было притворяться, будто удивилась, ведь где-то в глубине души она знала, что этот момент наступит. Но он все равно настиг неожиданно.              Она почти нехотя оделась, наспех упаковав в рюкзак все то немногое, что принесла с собой. Чарли ждал ее у двери, взъерошенный, в старом свитере, пахнущий кофе и дровами, и совсем не выглядел готовым отпускать. Кажется, он был не менее недоволен происходящим, хотя и сам уже несколько дней как возвращался в заповедник, с раннего утра исчезая среди снегов, драконов и дел.              — Я мог бы зайти вечером, если хочешь, — сказал он, пока девушка обувалась у порога. — Или ты сначала хочешь сразиться с армией маминых вопросов в одиночку?              Карина хмыкнула, застегивая молнию на куртке.              — Лучше в одиночку. Иначе она тебя возьмет в заложники.              Дорога домой казалась особенно серой. Снег местами уже растаял, оставив после себя грязные разводы, и все вокруг будто напоминало: сказка закончилась, пора возвращаться в реальность.              Джордана встретила дочь в прихожей — с руками в муке и настороженным выражением лица.              — Где ты была? — спросила она, но не строго, скорее осторожно, как будто боялась ответа.              Карина лишь устало махнула рукой.              — Потом, мам. У меня два дня, чтобы вернуться в режим. Дай мне просто доползти до комнаты, ладно?              Женщина не настаивала. Но Карина знала — разговор обязательно состоится. Может, не сейчас, но терпение у мамы не вечное.              Вечер шестого и все седьмое января прошли почти как в тумане. Карина, поникшая, с чашкой чая в руках и стопками записей на коленях, почти механически перебирала идеи: зимние чтения для младших школьников, выставка редких изданий, викторина по произведениям английской классики… все это было частью ее временных обязанностей в библиотеке, и пусть работа была не навсегда, выполнять ее стоило добросовестно. Порой она ловила себя на мысли, что с упорством выстраивает график, чтобы не думать ни о чем постороннем.              Первый рабочий день прошел… обычно. Даже слишком. Утренний холодный воздух, скрип входной двери, вежливые кивки завсегдатаев и почти полное отсутствие посетителей. Карина не жаловалась — ей было вполне комфортно среди полупустых полок и тишины, нарушаемой лишь шелестом страниц и звоном колокольчика при входе.              Домой она вернулась вовремя — впервые за долгое время даже успела на автобус, что само по себе казалось победой. Дорога пролетела незаметно, и вскоре девушка уже поднималась по лестнице в свою комнату, размышляя, стоит ли сразу лечь спать или все-таки разобрать сумку. Однако, едва девушка успела скинуть обувь, как за ней в комнату осторожно юркнула Джордана, прижимая к себе чашку с чем-то ароматным.              — Карина… — осторожно начала мать, присаживаясь на краешек кровати. — Я не буду делать вид, что мне не интересно, где ты провела праздники.              — Ма-а-ам, — девушка даже не обернулась, лишь устало выдохнула. — Только не начинай. Я жива, я в порядке, и я не подросток, чтобы отчитываться.              — Я и не прошу отчета, — мягко перебила колдунья. — Я просто… хочу понимать, что у тебя все хорошо. Хотя и догадываюсь, с кем ты была.              Карина молча покачала головой, все же вынимая из сумки новенький блокнот и остатки шоколадки, что так и не доела в свой перерыв.              — Если догадываешься, то к чему эти вопросы? И да, все хорошо. Удивительно, но правда хорошо.              Джордана улыбнулась — чуть грустно, но с заметным облегчением.              — Тогда, пожалуй, я могу выдохнуть. Хотя он мог бы и зайти на чашку чая, чисто из приличия.              — Мам! — шатенка рассмеялась, бросив в нее подушкой. — Это было бы уже слишком.              Джордана, увернувшись от подушки, с улыбкой поднялась, погладив волосы дочери.              — Ладно-ладно, не буду настаивать, — сказала она с легким смехом. — Но я рада, что все в порядке. Но если вдруг захочешь поговорить — помни, что я всегда рядом.              

***

             В общем и целом, дальнейшие дни пролетали как один, почти не оставляя следа. Карина все так же ежедневно проводила время на работе в библиотеке, поглощенная планами и задачами, которые казались ей бесконечными. По вечерам она иногда встречалась с Чарли, проводя время в его студии или гуляя по городу, и делая все возможное, чтобы наслаждаться тем, что она могла назвать личным пространством, несмотря на неумолимую повседневность. Иногда она заглядывала к Лауре на чашечку кофе, что в последнее время стало приятной привычкой. Она немного расслаблялась, отдыхала от забот, и это, безусловно, было нужно.              Время, казалось, тянулось без особых событий, так, как она привыкла, когда все было на своих местах. Иногда, для разнообразия, девушка вырывалась в город на выходные, гуляла по все еще украшенным улицам. Но, как это часто бывает, спокойствие оказалось временным.              Все изменилось в тот вечер, когда она уже собралась закрывать библиотеку. Свет был погашен, и Карина уже почти вернулась к своему рабочему столу, чтобы взять сумку, когда ее взгляд упал на фигуру, стоявшую среди стеллажей. Он стоял там, совершенно неподвижно, как будто возник из ниоткуда. Шатенка почувствовала, как ее сердце пропустило пару ударов, прежде чем она быстро снова взяла себя в руки. Крепко сжала палочку в ладони — и хоть она это сделала автоматически, было понятно, что сама мысль о том, чтобы снова пройти через все это, пугала ее.              Родерик сделал шаг вперед, нарушив тишину. Его лицо было спокойным, но Карина могла разглядеть в его глазах нечто острое, будто он был готов к чему-то большему, чем просто случайная встреча.              — Ну здравствуй… давно не виделись, — его голос, почти насмешливый, был тихим, но достаточно звонким, чтобы эхом отдать в пустом помещении библиотеки.              Ее пальцы напряглись вокруг палочки, а она сделала шаг назад, будто пытаясь найти пространство между собой и ним, как будто бы физическое расстояние могло бы уменьшить этот накативший ужас. Но все было слишком тихо. Он был слишком близко.              — Что тебе опять нужно? — с трудом выговорила Карина, пытаясь держать голос ровным.              Эйвери не отвечал сразу, только медленно, почти лениво оглядывался вокруг, будто наслаждаясь моментом. Его взгляд скользил по книжным полкам, останавливаясь на редких томах, и, казалось, он вовсе не торопился. Когда он наконец посмотрел на бывшую сокурсницу, в его глазах была тень чего-то, будто бы давно забытых воспоминаний.              Парень снова шагнул к ней и нахмурился, будто размышляя, стоит ли продолжать, а потом его лицо внезапно просветлело. Он слегка наклонил голову в сторону, как бы оценив вызванную реакцию.              — Ты все еще боишься меня? — он сказал это с таким выражением, будто это было для него какой-то забавой, не более.              Девушка стояла, будто вкопанная, и только пальцы, по-прежнему сжимающие палочку до побелевших костяшек, выдавали, насколько напряженной она была. Холод прошелся по спине, как сквозняк — не от зимы за окнами, а от его взгляда. Но голос ее, хоть и дрожал внутри, пока звучал спокойно.              — Хватит. Просто скажи, что тебе нужно. Без этих дешевых театральных сцен. Я правда не понимаю, чего ты добиваешься.              Он сделал еще шаг, небрежный, ленивый, будто просто рассматривал экспозицию, а не подходил к человеку, которого когда-то пугал до судорог.              — Не понимаешь? — повторил он, словно обиженный учитель, у которого ученик в сотый раз ошибся. — А я думал, ты умная, Карина.              — Если пришел напомнить, какой ты мерзавец, — процедила она. — Можешь не тратить мое время. Я пережила это однажды. Переживу снова.              Парень хмыкнул, с нескрываемым удовольствием глядя, как напрягается ее челюсть, как дергается бровь. Словно считывал каждую эмоцию, наслаждаясь тем, как медленно, но верно она теряет контроль.              — Вот ты говоришь «пережила». А я вот помню немного иначе, — его голос стал тише, отчего Карину передернуло. — Ты тогда не выглядела такой решительной. Дрожала, почти плакала.              — Отвращение — сильная вещь, знаешь ли, — выпалила шатенка.              Он рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, но зловеще.              — Ах, какие громкие слова. А ты ведь до сих пор смотришь на меня так, будто хочешь исчезнуть. Как мышка перед змеей. Все еще веришь, что твоя палочка что-то изменит?              — Вполне могу попробовать, — голос ее сорвался, но взгляд остался твердым.              Родерик, будто нарочно, медленно наклонился ближе, сокращая расстояние до минимума. Его голос стал едва слышен.              — Можешь. Но мы оба знаем, ты не сделаешь этого. Ты все такая же — гордая, но слабая, когда по-настоящему страшно. Ты бы уже закричала. Но не кричишь, — Родерик будто чувствовал ее напряжение, но вдруг резко прервал свой спектакль, качнув головой. — Впрочем, — в его голосе больше не было издевки, только усталость, почти скука. — Все куда проще, чем ты думаешь.              Карина нахмурилась, не ослабляя хватку на палочке.              — Уж прости, что не разделяю твоего энтузиазма.              Он проигнорировал колкость.              — Мне нужно кольцо. Фамильное. То, что принадлежало моему отцу. Как у всех старых родов — кольцо главы семьи, с печатью, — молодой человек внимательно посмотрел на собеседницу. — Проблема в том, что его у него выкрали. Задолго до того, как пал Лорд.              Шатенка сжала челюсть. Это уже звучало совсем не как бред. Не как угроза. Это было… нечто деловое.              — И ты думаешь, оно у меня?              — Я думаю, — проговорил Родерик, чуть склонив голову. — Что у кого-то из вашей семьи были на него виды. Старик Эйвери был не таким уж добряком, как тебе, возможно, казалось.              Он выдержал паузу — «слишком драматично», подумала девушка, совсем не в духе старого Рика. Этот, очевидно, поехал крышей после падения Волан-де-Морта.              — И кое-кто тогда оказался… в нужное время и в нужном месте. Только вот сейчас это кольцо нужно мне.              — Если ты намекаешь на Роберта…              — Я ни на что не намекаю, — перебил он, враз посерьезнев. — Просто подумай. У тебя ведь голова на плечах есть.              Он медленно отступил на шаг, затем еще один. Карина стояла, не шевелясь, в голове роились вопросы.              Родерик, не произнеся больше ни слова, развернулся и просто ушел — не исчез в хлопке аппарирования, не растворился в тенях, а шагнул к выходу, как обычный человек. Простой, тихий шаг. Будто все сказанное было лишь мимолетной беседой.              Карина долго не двигалась, прислушиваясь к удаляющимся шагам. И только когда звук затих, медленно опустила палочку. Внутри все жгло. Теперь страх переплетался с другим — с вопросами, на которые она не была готова знать ответы.              

***

             Карина влетела в дом, как буря. Хлопнула входная дверь, в коридоре послышался грохот сброшенных ботинок. Обеспокоенный голос матери донесся с кухни, но она даже не обернулась, лишь бросила короткое:              — Не сейчас.              Широко шагая, она поднялась по лестнице и решительно толкнула дверь в комнату, где, как она и ожидала, сидел Роберт. Он, развалившись в кресле, читал книгу в полумраке, не слишком обрадовавшись вторжению.              — Ты, кажется, забыла постучать, — заметил мужчина, не отрывая взгляда от страницы.              — Мы поговорим, — отрезала Карина.              Почти сразу за ней появилась Джордана. В ее взгляде смешались тревога и усталость — она явно чувствовала, чем это все закончится.              — Карина, может, ты сначала объяснишь, что…              — Мама, выйди, — голос был холоден и тверд, как никогда. — Пожалуйста. Это разговор не для тебя.              Тон был таким, что Джордана, помедлив, все же послушалась, тихо прикрыв за собой дверь. Оставив их наедине в комнате, которая вдруг стала казаться слишком тихой и слишком тесной.              Карина стояла посреди спальни, будто собираясь предъявить обвинение.              — Ну… — с ленивым интересом протянул Роберт, оставляя закладку между страниц и откладывая книгу. — Полагаю, ты здесь не по поводу семейного ужина.              — Кольцо, — бросила Карина. — Где оно?              Мужчина моргнул, чуть наклонив голову.              — Ты о чем?              — Не прикидывайся. Фамильное. То самое, что было у Эйвери.              Мужчина чуть прищурился. Казалось, он собирался сделать вид, что не понял, но в последний момент передумал — губы его скривились в насмешливой полуулыбке.              — Неожиданно. И с чего вдруг ты спрашиваешь об этом?              — Скажем так, — ее голос стал на полтона ниже, ледянее. — Кое-кто решил напомнить мне о прошлом. Весьма убедительно. И у меня есть причины полагать, что ты знаешь больше, чем хочешь показать.              — И почему ты решила, что этот твой «кое-кто» прав?              — Потому что ты вполне мог это сделать, — в ее голосе отчетливо звучало обвинение. — Родерик пришел за ним. Он думает, что кольцо у нас.              Роберт пристально посмотрел на дочь, впервые по-настоящему насторожившись.              — Ты встречалась с Родериком Эйвери?              — Не по своей инициативе, — огрызнулась шатенка. — Он просто появился. Как будто знал, где я буду и когда. Думаешь, это совпадение?              Мужчина медленно поднялся с кресла, задумчиво глядя на нее.              — Я, скорее, думаю, что ты слишком легко притягиваешь неприятности, — сказал он. — Хотя, может, не стоило удивляться. Слизерин все же. У вас это в крови?              — Хватит, — устало бросила Карина. — Мы не мои знакомства обсуждаем. Я хочу знать, почему Пожиратель считает, что кольцо у нас.              Наступила тишина. Мужчина прошелся по комнате, затем остановился у окна.              — Потому что однажды оно действительно было у меня, — сказал он наконец. — Я забрал его у его отца. Когда все рушилось. Он уже не был в состоянии защищать или скрывать его. И я знал, что это кольцо — не просто побрякушка. Оно было символом. Знаком власти в роду. Слишком многое могло значить, если попало бы не в те руки.              — А потом? — ее голос стал тише, но напряженнее.              — Я передал его. Людям из Ордена. Тем, кто договаривался о послевоенном «равновесии». Кольцо стало залогом. Частью сделки. Гарантией, что некоторые рты останутся закрыты.              — Сделки? — Карина нахмурилась. — Хочешь сказать, ты обменял его на свою неприкосновенность?              Роберт пожал плечами.              — А ты бы не сделала этого? Война кончилась, каждый спасал, что мог. Я — семью. Себя. Тебя, в конечном итоге.              — А теперь из-за твоих решений я должна выслушивать угрозы от психов с родовыми амбициями.              — Ты слишком драматизируешь, — буркнул он. — Родерик, конечно, змея, но не идиот. Он не станет трогать тебя, пока думает, что ты можешь быть полезна.              — Вот именно! — Карина повысила голос. — Он считает, что я — рычаг давления. Что я — часть старой игры, в которую даже, черт побери, не вступала!              — Я не думал, что он посмеет сунуться. И уж точно не к тебе, — Роберт скривился. — Хотя ты, если мне не изменяет память, имела с ним дело еще до этого случая.              — Не смей, — сквозь зубы процедила девушка, вернув лицу холодное выражение. — И что теперь прикажешь делать?              — Я не думал, что он тебя найдет, — устало проговорил Роберт. — Думал, сгинул вместе с остальными. Очевидно, ошибся. Но ты ведь не та, кто так легко сдается.              — Прекрасный совет от того, кто сдает все ценное за возможность спокойно отсиживаться в чужом доме, — бросила девушка и, не дожидаясь ответа, развернулась к двери.              — Карина, — окликнул он ее, чуть тише. — Осторожнее. Эйвери… они всегда следовали традициям. Такие не прощают.              Она сжала кулаки.              — Спасибо, отец. Очень вовремя.              — Ты хотела правду — вот она, — отозвался он с почти равнодушной усталостью.              Карина не ответила. Вновь повернулась и вышла, резко захлопнув за собой дверь, словно ставя в этом разговоре жирную точку.