Бессмертная надежда

      Усыпальница Тоору была сокрыта безупречно — в естественной пещере утёса, что веками принимал на себя яростные удары ледяных волн. Ещё по дороге Хаджиме объяснил: все эти гробницы когда-то служили путевыми святилищами. Верховные маги Селинвейла использовали их как точки телепортации между ключевыми городами континента, а сами подземные залы охранялись мощными чарами и напитывались ими веками — именно благодаря этому ритуал стал возможен в столь сжатые сроки. Здесь же, помимо магии, существовала и физическая защита.       Хаджиме вышел вперёд, опустился на корточки и провёл ладонью по казавшейся монолитной стене. Его пальцы нашли едва заметный выступ у самого основания — встроенную кнопку, невидимую для непосвящённого. Он нажал, и каменная плита с глухим, застоявшимся скрежетом сдвинулась. На идеально гладкой поверхности проступили чёткие линии, сложившиеся в контур двери. С едким облаком каменной пыли и жутким скрипом открылся короткий, низкий проход. Через несколько шагов Тобио упёрся взглядом в знакомую гербовую дверь — с тем же острым выступом-клинком и жёлобом для крови, что и в Астраэле.       Хаджиме не обманул. Он не оставил принца одного, прошёл с ним до самого порога и теперь незыблемо стоял рядом. Его присутствие вызывало странное спокойствие — не теплое, как от Шоё, а твёрдое и уверенное. Разум Тобио, медленно собирающий осколки прошлого, выдавал чёткую, неоспоримую информацию: Хаджиме для Тоору — фигура беспрекословного авторитета, рядом с которым он не сделает ничего опасного.       Глубоко внутри Тобио лелеял слабую, наивную надежду. Что лабиринт Кея был разовой выходкой, личным вызовом высокомерного вампира. Что другие усыпальницы окажутся… проще. Однако, едва он приложил ладонь к холодному острию и пустил по жёлобу тёмную струйку крови, знакомое магическое давление сомкнулось вокруг него. Он сделал шаг в каменную клетку и замер.       Хаджиме, верный своему слову, искренне не желал оставлять братьев наедине — слишком уж непредсказуемым был Тоору. Но даже он, самый осведомлённый из фамильяров, не знал всех тонкостей ритуала, его внутренних законов и правил. Он нахмурился, тяжело положил руку на плечо Тобио, но тот не дрогнул, не моргнул, уставившись в пустоту расширенными зрачками.       — Так уже было, — тихо сказал Шоё, прислонившись к прохладной стене и скрестив руки. — В первый раз. Мы… не обсуждали это. Я не знаю, где он сейчас и что видит. Но тогда это длилось недолго — минуты две, не больше.       Хаджиме сдержанно, но яростно выдохнул, выпуская с дыханием клубок разочарования и досады. Он опустился на каменный пол, и его кулаки сжались до хруста.       Тело Тобио стояло недвижимой статуей, в то время как сознание провалилось, унеслось ввысь. Ослепительная белизна сомкнулась вокруг, воздух дрожал и переливался, как в том сне о хрустальных узорах порядка и чёрном пламени хаоса. Но на этот раз картина не оставалась абстрактной долго — из миражей и света стали проступать очертания, твердеть, обрастать деталями. Возник замок. И его вид пронзил смутную память Тобио.       Это была крепость Селинвейла. Одновременно бесконечно знакомая и абсолютно чужая. Воспоминание нахлынуло с пронзительной чёткостью: замок Кейшина был сложен из камня двух пород. Грубые, массивные блоки тёмно-багрового порфира чередовались с полосами отполированного до черноты гранита. Он стоял на неприступном фундаменте из базальта, подавляя окружающее пространство своей мрачной мощью. Центральный донжон, высокий и доминирующий, был окружён приземистыми, протяжёнными корпусами с расставленными по углам башнями-близнецами. Но именно донжон поражал формой — он был не круглым, не квадратным, а многогранным, и каждый из его пяти ярусов венчала массивная кровля из матовой свинцовой черепицы. Эти крыши не походили на лёгкие пагоды — они были тяжёлыми, крутоскатными, с короткими, вздёрнутыми в небо краями. Под каждым таким изогнутым карнизом, в глубокой тени, таились узкие бойницы.       Замок Тоору был его идеальной копией. С одним чудовищным отличием: вся эта циклопическая громада, от фундамента до вздёрнутых коньков крыш, была скована и задушена толстым слоем льда.       Тобио материализовался в главном зале. Пространство было пустым, вымерзшим. Тишина висела не мирным покоем, а плотным, давящим саваном; казалось, эти стены веками впитывали лишь звуки одиночества и замкнутой ярости. Только в центре, на широком каменном возвышении, стоял одинокий трон с потускневшей алой обивкой. Позади него, меж высоких стрельчатых окон, беззвучно колыхалось багровое знамя с хаотичным роем серебряных звёзд. Чуть ниже, поблёскивая тусклым металлом, висел треугольный щит с фамильным гербом. И всё — стены, колонны, гулкие своды потолка, каменная плитка пола — всё было заковано в лёд.       Тобио осмотрелся. Его пальцы коснулись ледяной поверхности, и мгновение спустя мир перевернулся — его затянуло, выдернуло из зала и швырнуло в ослепительно белую пустоту, посреди которой парили десятки зеркал. Они висели в пространстве без опоры — крошечные, размером с ладонь, и гигантские, в несколько человеческих ростов. Формы их не поддавались логике: изломанные спирали, кривые овалы, идеальные круги и многогранники, чьи грани преломляли свет в слепящие блики. Голова заныла с первых секунд — Тобио попросту не понимал, что от него требовалось. В чём суть испытания? Что он должен был сделать?       Он медленно повернулся, поднял взгляд. Вверху тоже висели зеркала — некоторые лицевой стороной вниз, искажая пространство под ним. Тобио судорожно выдохнул, прикрыл глаза, давя на веки пальцами. Когда боль немного отступила, он шагнул к ближайшему отражению — овальному, в резной серебряной раме.       Долго смотрел на своё лицо. Пока изображение не поплыло, не стало мутным, а затем не сменилось чужими воспоминаниями. Не его — Тоору. В зеркале оживала их история — горькая, тяжёлая. Но начавшаяся с невероятно тёплого дня. И в этот миг Тобио понял. Он не просто наблюдатель. Он — внутри системы. Испытание уже шло.       Он шагнул вперёд — не в пространство, а сквозь зеркальную поверхность. Холодная плёнка скользнула по коже, и он очутился в том же тронном зале, но больше не закованном льдом. Убранство было ему отдалённо знакомо: длинные ковры с причудливым орнаментом, бесконечные галереи портретов и пейзажей в золочёных рамах, тяжёлая резная мебель, декоративные деревья в кадках из тёмного камня.       Тобио развернулся — и взгляд его поймал группу фигур в центре зала.       Это был спектакль. Настоящий, неловкий, комичный спектакль. Тоору — на вид лет двадцати, в только что полученной форме лейтенанта, — дрожащим от волнения голосом зачитывал Кейшину отчёт. Слова путались, предложения рвались, он описывал события, которых не было, потому что эмоции волнения и предвкушения захлёстывали его волной, не давая мыслить верно. А Кейшин, чьё лицо было скрыто от Тобио в тени короны, не мог ни сидеть, ни стоять, ни слушать. Он по-детски кусал подушечки пальцев, нервно похаживал из угла в угол, и ему было совершенно плевать на всё «насущное и формальное». Они оба были как на иголках, оба из последних сил пытались сохранить видимость интереса к государственным делам.       Хаджиме стоял неподалёку, прислонившись к стене. Он наблюдал за этим цирком первые несколько минут, потом просто закрыл глаза и отстранился, чтобы не копить раздражение. Рядом были ещё два вампира. Один — Даичи, Тобио узнал его по видению из письма отца. Второй — с взъерошенными тёмными волосами и отстранённой, язвительной ухмылкой — был ему незнаком. Но от его вида по спине Тобио пробежал настоящий холодок. Ещё один мужчина, невысокий, с тёмными кудрями и добрым, но бездонно усталым взглядом, стоял рядом с троном. Все они наблюдали за вакханалией с пониманием, находя эту неестественную для обоих рассеянность забавной и даже трогательной. Тот, что с чёрным чубом, то и дело вбрасывал колкие шуточки под нос и посмеивался, прекрасно осознавая свою безнаказанность в этой щепетильной ситуации.       Тобио всё ещё не понимал логики испытания. Он наблюдал, и время вокруг сцены словно замедлилось, растянулось в тягучую, плотную массу.       И тут в зал ворвалась запыхавшаяся служанка. Она склонилась в небрежном, скомканном реверансе, ловя ртом воздух, затем выпрямилась и на выдохе выстрелила:       — Родился!       Фраза сработала как спусковой крючок. Тоору и Кейшин сорвались с места одновременно — отчёт, дела, видимость — всё рухнуло в один миг. Они мчались по коридорам сломя голову, почти соревнуясь, к покоям ведьмы. И так же синхронно, будто по команде, замерли на пороге, увидев на руках у Лирель крошечный свёрток в синем бархате.       Новорождённого Тобио нельзя было назвать красивым. Красный, сморщенный, с жидким пушком тёмных волос и узкими, прищуренными глазками. Он прокричал первые несколько минут, а затем умолк — словно с пелёнок заявляя о своём твёрдом характере.       Тоору подскочил к кровати первым. Рухнул на колени и замер, его взгляд лихорадочно метался от бледного, уставшего, но невероятно прекрасного лица матери — к сморщенному, почти лиловому личику брата. Тобио ещё не умел улыбаться. Он был отстранённым и серьёзным, как и полагается младенцам. Но палец, который Тоору осторожно протянул, он сжал крошечной ручонкой крепко, почти осознанно.       — Твои гены даже не старались, отец, — усмехнулся Тоору, глядя на Кейшина. Голос его дрогнул, пробиваясь сквозь судорожный ком в горле. Сдерживаться было невыносимо — словно грудь разрывало изнутри. Эмоции, захлестнувшие его в день рождения Тобио, были безумным водоворотом — смесью восторга, нежности и какой-то первобытной, щемящей радости, которую он никогда прежде не испытывал. Это было что-то принципиально новое — все оттенки чувств, все подтоны любви, сплавленные воедино.       И Тобио ощутил это — не как видение, а как собственное переживание. Весь этот безумный спектр ворвался в него, выбивая дыхание искренней, почти болезненной теплотой. Тоору сдержался тогда. Сжал челюсти до хруста, вцепился в собственные колени — и не заплакал. Но Тобио вдруг почувствовал на своих щеках жгучие влажные дорожки сейчас. Он медленно поднял руку, коснулся кожи подушечками пальцев. Слёзы были не его. Они текли из глубины Тоору — такие яркие и тёплые, почти обжигающие своей беззащитной нежностью. Тоору бесконечно любил свою мать, и Тобио, до боли на неё похожего, просто не мог не полюбить с первого взгляда.       Тобио сглотнул. Горло сжалось от горького кома, грудь давило тяжёлыми тисками. Он всё ещё не помнил детства досконально, но нутром ощущал холодную враждебность, что позже стала их единственным языком. И это рождало лишь больше вопросов — острых, неудобных, колючих.       Он смотрел, как Тоору — высокий, крупный мужчина — умещался под боком у Лирель и выглядел совершенно уязвимым ребёнком, обнимая её с осторожной силой. Видел, как его большая рука нежно поглаживала спину брата, полностью её накрыв; Тоору, озарённого радостью, борющегося с дрожью в губах. Видел мать — уставшую, бледную, но светящуюся счастьем, которого хватило бы на целый мир. И отца — его лицо по-прежнему было сокрыто, но Тобио чувствовал... чувствовал душой Тоору, как сильно тот был благодарен. Как безмерно счастлив. Как любил каждого, кто подарил ему это мгновение.       Тобио наблюдал за этой идиллией и не мог сопоставить факты. Как это могло перерасти в то, что смутно всплывало в его памяти? В ледяное равнодушие, в редкие, но точные издёвки? В их взаимную отстранённость, больше похожую на молчаливую войну?       Это было счастье. Настоящее, чистое. Тоору называл Кейшина отцом, а не королём. Души не чаял в младшем брате. Мог обнимать маму просто так, когда захочется.       Тобио вытёр слёзы рукавом, судорожно выдохнув. Ему было… хорошо в этой комнате. Слишком хорошо. Он ощущал щемящую, неудовлетворённую потребность — навсегда упущенную возможность чувствовать материнское тепло, её безусловную любовь. И не мог заставить себя развеять это видение. Она нежно гладила мокрые тёмные волосы новорождённого. Целовала Тоору в висок, а он прижимался к ней, закрыв глаза. Обнимала так, как никогда уже не обнимет взрослого, осознанного Тобио. Никогда не поцелует его так же, не погладит по голове.       И глядя на это, он теперь совсем не понимал собственных чувств. Ту жадность, что клубилась под рёбрами. Зависть — чёрную, отвратительную, неправильную. Глухую, скрытую ненависть…       Нет. Это тоже были не его чувства. Картина перед глазами вдруг разбилась на витражные осколки, рассыпалась стеклянной пылью. И ускоренными видениями понеслись следующие годы — глазами Тоору.       Он заботился о брате. Играл с ним. Чувствовал ту же первозданную нежность. Не мог оторвать любящего взгляда, когда Тобио впервые пошёл, неуверенно переставляя ножки. Когда сказал первое слово — нечёткое, скомканное, но звуки были узнаваемы, слишком похожими. «То-ру», — сказал малыш, и потом повторял это снова и снова, заставляя лицо брата озаряться неподдельной, восхищённой улыбкой.       У Тоору, лейтенанта, а затем и капитана, дел только прибавлялось. Удивительно, но он никогда не желал занять место отчима. Не потому что наследным принцем был Тобио. Нет. Его амбиции лежали в иной плоскости — он жаждал высшего звания, мечтал занять место Даичи, стать правой рукой короля. Не править самому — а идти с Кейшином бок о бок. Рвался вперёд, добивался признания. У него было всё: счастливая жизнь, ясные цели, планы. Рядом всегда Хаджиме — преданный, строгий, умеющий и осадить, и поддержать. Казалось, было всё, о чём только можно мечтать.       Но всё изменилось.       Перед Тобио возникло новое зеркало — узкое, высокое, в тёмной потёртой раме. Он сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжалось от предчувствия. Там, он знал, хранилось не светлое воспоминание. За этой поверхностью его ждала двойная боль — и слёзы Тоору, которые сдержать он уже не мог.       Он почувствовал дрожь и сопротивление. Будто разум Тоору отчаянно не пускал его к этому отражению. А может, сам Тобио не мог решиться. Но рука, будто жившая своей волей, потянулась вперёд. Пальцы коснулись холодной глади — и он провалился внутрь.       Его затянуло в темноту.       Комната была погружена в кромешный мрак, разрываемый лишь сполохами молний за окном. Грохот грома сотрясал стены, ливень яростно бил в стёкла и черепицу. Глаза, привыкшие к темноте, постепенно различили очертания: знакомую мебель, кровать. Это была та самая комната, где ещё недавно царило счастье. Теперь она была пустой и леденящей.       И тогда он услышал. Сквозь рёв стихии — сдавленные, разрывающие горло рыдания. Тоору сидел на полу, уткнувшись лицом в идеально застеленное покрывало, которое всё ещё хранило слабый, угасающий запах мяты и черники. Он плакал. Несдержанно, отчаянно, всем телом, выворачивая наизнанку душу.       Тобио ощутил его горе. Не как образ, а как физический удар в солнечное сплетение. Вселенскую пустоту, безнадёжную, всепоглощающую печаль. Для Тоору прошли годы, для Тобио — минуты. И эти два чувства — ослепительное счастье и эта чёрная бездна — сталкивались в нём, не давая вздохнуть. Душа Тоору в тот миг казалась хрустальным сосудом, готовым разлететься от внутреннего давления.       Дверь с тихим скрипом приоткрылась, впуская луч света из коридора. В щели возник маленький, заспанный силуэт. Это был он сам — Тобио-ребёнок, испуганный грозой, пришедший к матери по привычке. Он ещё не понимал масштаба потери. Его глаза были влажными от слёз, но слёз иного страха.       Тоору резко обернулся.       И Тобио — нынешний — ощутил прилив. Не воспоминание, а настоящую, живую волну эмоций, копившихся в Тоору с того дня, как мать впервые потеряла сознание. Бессилие. Ярость. Отчаяние — медленно, день за днём чернившее его изнутри, пока он смотрел за угасанием самого дорогого человека. Даже её последние слова, объяснения, просьбы — ничто не смогло обелить его душу. Он был взрослым по людским меркам, но слишком юн для вампира. Его психика не выдержала, не нашла опоры. И разум, чтобы не сойти с ума, нашёл причину. Нашёл виноватого.       Тобио.       Имя стало точкой отсчёта, осью, вокруг которой рухнул его мир. Ведь именно с его появлением здоровье Лирель начало неуклонно, неумолимо таять. Он стал той невысказанной, чудовищной ценой, которую судьба потребовала в обмен на нового наследника.       Ребёнок, рождённый от сильнейших. Кронпринц, с первых дней проявлявший феноменальный, пугающий дар. Он…       Талантливый, обласканный судьбой ублюдок.       Проклятый цветок, проросший на её могиле.       Вампирёнок, высосавший из матери не только молоко, но и самую суть, её магию, её жизнь.       ОН.       Глаза Тоору в темноте горели адским пламенем. Опухшие, залитые солёной влагой, с густой паутиной лопнувших капилляров на белках. А радужка — всегда тёплого орехового оттенка — теперь пылала густым, ядрёным, кроваво-багровым светом чистейшей ярости.       Он смотрел на ребёнка. Тот, неуверенно, сонно потирая кулачками глаза, сделал робкий шаг вперёд — искал утешения. Искал защиты. У него.       И в этот миг в Тоору что-то треснуло и окончательно сломалось. Лёд, сдерживавший всю боль, раскололся, и наружу хлынула чёрная лава. Он больше не видел брата. Милое детское личико зарябило, сползло, обнажив нечто отвратительное и фальшивое. Черты, повторяющие материнские, теперь казались кощунственной пародией, несущей в себе не жизнь, а смерть.       Он больше не хотел ничего из того, что было прежде. Не хотел слышать его беззубый смех и вторить ему, чувствуя тёплый, доверчивый вес на своих руках. Не хотел вдыхать детский запах молока и чистоты, читать сказки, дуть в пухлые щёчки и засыпать рядом. Каждое светлое воспоминание превращалось в режущий кинжал, каждый миг прошлой нежности — в издевательство.       Перед ним стоял не брат. Это был демон. Убийца. Тот, кто украл у него единственный свет в бесконечной, холодной вселенной тьмы. Ту, что принимала его со всеми трещинами, дарила тепло просто так и учила любви и принятию.       И в эту секунду, выжженную дотла болью, во всём его существе не осталось ничего, кроме одного, простого, животного желания.       Стереть. Уничтожить. Превратить в ничто.       — Ты… — прорычал Тоору. Голос был низким, хриплым, нечеловеческим. Им двигали не мысли, а чёрная, кипящая масса эмоций. Он рванулся вперёд и замахнулся — не для шлепка, не для пощёчины. В этом движении была вся ярость, вся накопленная боль, вся вампирская сила, способная размозжить детский череп.       Он наткнулся на стальную хватку.       Хаджиме встал между ними как внезапная стена. Его пальцы впились в запястье Тоору, останавливая удар на полпути, а второй рукой он оттолкнул Тобио-ребёнка в сторону, подальше от опасности.       — Совсем рехнулся, придурок?! — голос фамильяра прозвучал не криком, а сдавленным, холодным грохотом, от которого стыла кровь.       И этот звук обрушился на Тоору отрезвляющей волной ледяной воды. Транс разбился. Он увидел — по-настоящему увидел — испуганное детское лицо, полные слёз глаза, так похожие на мамины. Увидел собственную руку, застывшую в смертоносном замахе.       Осознание ударило с такой силой, что его вывернуло наизнанку. Он едва не убил. Чуть не уничтожил единственное, что осталось от неё. Почти лишил себя живой частички Лирель.       Он сглотнул. В горле встал горящий ком. Ярость в глазах погасла, сменившись пустотой, а затем — новой волной слёз, беззвучных и беспомощных. Хаджиме, не отпуская его запястья, прижал к себе расплакавшегося малыша. Тоору, пошатываясь, поднялся с пола. Не глядя ни на кого, он вышел из комнаты, из этого места, которое ещё пахло ей, но теперь навсегда стало ловушкой для его памяти.       Он больше не нападал. Не пытался причинить вред. Но что-то сломалось — окончательно и бесповоротно. Игры, разговоры, совместные прогулки — всё это осталось в прошлом. Навязчивая идея уничтожить «демона» угасла, потому что с каждым годом Тобио всё больше становился похож на мать. Черты лица, улыбка, даже манера морщить лоб. Ненависть, необходимая психике как якорь, чтобы не утонуть в горе, мутировала. Переросла в нечто иное — в холодную, глухую зависть.       Теперь он думал не «Тобио убил мать», а «Тобио забрал всё». Любовь, внимание, будущее. Стал живым напоминанием о том, что Тоору потерял, и одновременно — тем, кто получил то, чего у него уже не будет. Эта зависть была безопаснее. Она не требовала действий. Только дистанции.       Он не ненавидел. И даже завидовал не в обычном смысле. Ему было жизненно необходимо похоронить те светлые, тёплые чувства, что он испытывал к брату вначале. Зарыть их глубоко, навсегда, чтобы не сойти с ума. Чтобы не поднять руку снова. Потому что рваная рана от потери не зажила. Она лишь покрылась тонкой коркой льда.       Братские отношения умерли в тот вечер. Тоору погрузился в карьеру, но уже без прежнего огня, хотя служба и оставалась единственной отдушиной. Тобио сначала тянулся к нему — робко, настойчиво. Но натыкался на ледяную, расчётливую стену равнодушия. Тоору отстранился не только от него. Перестал называть Кейшина отцом. Свёл общение с другими капитанами к сухим, деловым контактам. Замуровал себя в молчании.       — Чтобы больше не терять, — тихо, почти беззвучно усмехнулся Тобио, пропуская через себя этот шквал чувств.       Он пытался их структурировать, разложить по полочкам — и выходило скверно. Он ведь профан в чувствах и всё же... кое-что уловил. Эта боль пожирала Тоору изнутри, лепила из него чудовище. И он, единожды поддавшись тьме и едва не переступив роковую грань, нашёл единственный способ выжить — замёрзнуть. Отказаться от всего, что может причинить боль. От всех, кого можно потерять.       От всех, кроме Хаджиме. От своего фамильяра он отказаться не смог — пробовал, но Хаджиме слишком жёстко и быстро ставил его на место. Не навязывал своего видения, давал свободу, но и не позволял полностью рухнуть в пропасть.       И вдруг Тобио пробрало. Видения синхронизировались с прорывающимися обрывками его собственной памяти. Маленькая рука, тянущаяся к удаляющейся спине брата... Это было его воспоминание. Он, ребёнок, отчаянно жалел упущенного времени, восхищался старшим братом до такой степени, что невольно копировал его жесты. Но Тоору больше никогда не поворачивался к нему лицом. И с того дня Тобио смотрел только ему в спину — всегда уходящую, всегда холодную и недоступную.       Тобио сжал кулаки. Картинка перед глазами рассыпалась в пыль, и новое зеркало не заставило себя ждать. Оно висело в пустоте, темное и безрадостное. Тоору, казалось, транслировал свои чувства бесконтрольно, выворачивая наизнанку всю подноготную, обнажая самое сокровенное. Он, наверное, и не хотел этого — но здесь, в этом пограничном Лимбе, сознание было беззащитно, и правда сочилась сама собой.       Тобио, кажется, начал улавливать принцип. Испытанием это теперь назвать было трудно. Скорее… необходимостью. Идея была в том, чтобы явить незавершённые внутренние конфликты и самые острые, выжженные эмоции спящего вампира — те, что были направлены на Тобио. Возможно, это был механизм безопасности: избежать случайной или враждебной активации. Или способ поддержать плавный переход от сна к яви, заранее проработав противоречия для будущего союза. Заставить будущего короля взглянуть на мир их глазами, понять мотивацию чуть глубже. Ведь по заветам отца он должен был стать не просто сильным, но и чутким, справедливым.       Сложность, очевидно, зависела от близости. С Кеем всё было просто — конфликта как такового между ними не было. Они просто были слишком разными в зачатке, чтобы даже пытаться ладить. Его интеллектуальное испытание теперь казалось почти детской игрой. Изящным, но бездушным фарсом. С Тоору же всё было иначе. Их связывала плотная, удушающая паутина из невысказанного, замолчанного, болезненного. И это погружение было по-настоящему тяжёлым — оно выедало душу, давило на виски, заставляло каждый нерв звенеть от резонанса с чужой болью.       Но с каждым восстановленным фрагментом в Тобио крепла странная, ледяная уверенность. Поэтому в новое зеркало он шагнул без колебаний — резко, с немым вызовом. Оказался в комнате, знакомой до мурашек. Память здесь, в этом липком пространстве, восстанавливалась с пугающей быстротой. Его детская спальня. Игрушки, сделанные на заказ. Книги, написанные специально для него. Эта узкая, но невероятно удобная кровать — он сменил их потом немало, но эту помнил. На мгновение нахлынула сладкая, ноющая ностальгия — и тут же сменилась острым, диссонирующим ощущением.       Он увидел себя.       Тобио здесь было лет десять. Тот мальчик уже не бежал за братом с прежней наивной надеждой. Его дни были расписаны по минутам: военная стратегия, управление, история, культура. Ему преподавали даже музыку. По вечерам — шахматы. Тобио отчётливо вспомнил Хаджиме, за игровым столом с которым проводил долгие часы. Вспомнил значение прозвища и тёплое, глубокое уважение, которое испытывал к этому человеку. Хаджиме не мог и не пытался заменить брата, но стал чем-то другим — опорой, тихим присутствием и непоколебимым столпом.       Этот день Тобио вспомнил с особой, леденящей чёткостью — день, когда последние шаткие мостки между ним и Тоору рухнули окончательно, похоронив под обломками даже тень былой надежды. И вместе с этим в его жизни стало катастрофически мало Хаджиме.       Тогда детское, восхищённое и полное безграничного доверия «Аншар» начало тихо умирать. Оно не исчезло в один миг, а медленно деформировалось под гнётом нового, одинокого взросления. На смену пришло другое обращение. Строгое, лаконичное, лишённое потаённых смыслов и детских тайн. Исключительно уважительная приставка, мягко вплетённая в имя. Тогда родился «Ан-Хаджи». И с того дня Тобио больше никогда — ни в мыслях, ни вслух — не использовал наивное, разбитое «Аншар».       Его взгляд скользнул с маленького себя — всё ещё умеющего улыбаться той широкой, беззаботной улыбкой, — на Хаджиме. Тот только что принёс новую книгу, толстый том в кожаном переплёте. Они устроились на кровати: Тобио с трудом взгромоздился на его колени, доверчиво вцепившись в мускулистое предплечье. Хаджиме успел лишь открыть книгу, прочесть первое предложение, когда дверь с силой распахнулась.       В комнату ворвался Тоору. Растрёпанный, бледный, с глазами, в которых бушевала холодная буря. Он впервые за долгие годы прикоснулся к брату — но лишь для того, чтобы снять его с колен своего фамильяра и грубо, без всякой нежности, усадить на край кровати.       — Хватит, малыш Тобио, — его голос был холодным. Он выхватил книгу из рук Хаджиме и швырнул её брату на колени. — Ты умеешь читать. Ты способен обыгрывать Хаджиме в шахматы с пяти лет. Ты фехтуешь, говоришь на утраченном вампирском, и в контроле магии тебе нет равных ни в этом замке, ни на всём континенте, я полагаю. Ты — королевский отпрыск. Прирождённый гений. И до сих пор прибедняешься, требуя, чтобы тебе читали сказки на ночь? Прекрати это!       — Тоору, — голос Хаджиме прозвучал как предупреждение. Он поднялся — в его позе читалась готовность встать между ними.       Но Тоору лишь тяжело, почти обречённо опустил ладонь ему на плечо. Жест был не успокаивающим, а сковывающим. Его взгляд не отрывался от бледного, застывшего в немом вопросе лица Тобио.       — Есть вещи, которым тебя не научат придворные знатоки, малыш, такое не покажут в учебниках по управлению, — его голос стал тише. — Параграф под названием «самостоятельность». Его проходят в одиночку. Ты ведь гений, не так ли? Должен понять быстро. Талантливые правители обречены на одиночество. Это не проклятие — это закон. А у тебя… — лицо Тоору искривились эмоцией, отдалённо напоминающей жалость. — У тебя даже фамильяра нет. Тебе не на кого опереться. Так что учись стоять сам. Считай это… последним уроком от старшего брата. Моей заботой.       Спокойным, но не оставляющим возражений движением он подтолкнул Хаджиме к двери. Затем наклонился к самому лицу Тобио, так близко, что мальчик почувствовал его холодное дыхание. Его глаза, ореховые и такие знакомые, теперь смотрели чужим, пустым взглядом.       — Ивачан, — прошипел Тоору. В одном слове прозвучала вся обнажённая хрупкость его собственного мира, зыбкая граница между здравомыслием и безумием. — Он — единственный, кто у меня остался. Единственный. Если ты… если ты посмеешь привязать его к себе, отобрать… я не прощу. Понял, малыш Тобио? Я не прощу.       Тишина, повисшая после этих слов, была гуще и холоднее любого льда.       Видение рассыпалось осколками. И на этот раз вместо зеркала в пустоте материализовалась сама фигура Тоору. Его узнаваемый лёгкий доспех из чёрной стали и тёмно-багровой кожи, плащ с меховой опушкой, сложный лук из тиса и эбонита с узорчатым колчаном за плечом. Он стоял неподвижно, будто вмурованный в сам воздух Лимба. Тоору повернул голову, уставившись на брата тяжёлым, усталым взглядом. Он не сделал шаг навстречу — чувствовал себя обнажённым до костей, будто его душу насильно вскрыли, вытащив наружу самые постыдные, гнилые уголки.       Тобио не чувствовал от него ни ненависти, ни даже той острой зависти. Только плотное, непреодолимое нежелание. Нежелание сближаться, пытаться что-то чинить, возвращать. Тобио и сам не понимал, нужно ли это. Детство было упущено безвозвратно. Он больше не тот одинокий принц в стенах холодного замка. У него есть Шоё — его свет, его якорь, его смысл. Ему больше не нужно цепляться за брата или Хаджиме, выпрашивая крупицы внимания. Что-то глубоко внутри, тёмное и ноющее, требовало наверстать упущенное, вернуть то, чего никогда и не было — лишь могло бы быть. Но другая часть, холодная и рациональная, твердила: ушедшее уже никогда не возвратится.       И всё же. Сквозь ледяную толщу рассудка прорывалось другое — острая, обжигающая обида. Собственная обида. Тобио вспомнил ледяные взгляды Тоору, его болезненные фразы. И всё это — потому что тот не справился с потерей. Сделал Тобио разменной монетой между безумием и выживанием. Отказался от него осознанно. И даже не попытался понять. Не знал — и не захотел узнать.       Тобио тоже потерял мать. Ему тоже было больно, когда с годами приходило осознание, что её нет. А теперь, увидев, как нежно она обнимала Тоору, он ощутил новорождённую, горькую эмоцию — терпкое чувство несправедливости. И зависть. Ту самую, что годами точила его брата.       И Тобио сделал первый шаг. Твёрдо, сокращая расстояние между ними с непоколебимым вызовом.       — Мой фамильяр, — начал он, остановившись в десяти шагах, — сказал подумать, что я скажу тебе при встрече. Я думал. Честно. Не мог уснуть, перебирал мысли. Я не помнил тебя. Не помнил сути нашего… конфликта. Хочешь знать почему, брат?       Тоору поднял взгляд. Его глаза встретились с горящими синими — в них не было прежней детской мягкости, только сконцентрированный холод. Уголки его губ дрогнули, сложившись в уязвимую, неестественно мягкую улыбку. Он был выжат, как тряпка, — пропустив через себя заново весь этот ад воспоминаний, он не оставил в себе сил ни на яд, ни на защиту. Лишь на временную капитуляцию.       — Любопытно, малыш Тобио, — тихо произнёс он и все же сделал шаг, но лишь один.       — Потому что моя душа разорвана, — голос Тобио был ровным, лишённым всяких эмоций. — Разделена надвое. И в одной из половин живёт кошмар нашего рода. Ты ведь знаешь, кто это, брат? Знаешь, кто такой Лестат?       Тоору нахмурился. В его усталых глазах мелькнуло непонимание, а за ним — тревога.       — Как такое возможно?       — Ты всю жизнь думал, что мама умерла из-за меня, не зная правды о проклятии её рода. Думал, что всё от неё перешло ко мне, — Тобио усмехнулся, и эта ухмылка была похожа на нервный оскал. — И был, чёрт возьми, прав!       Тоору сделал ещё шаг. Расстояние между ними таяло. Но теперь отшатнулся Тобио — будто испугавшись собственной откровенности, не готовый так быстро закрыть эту пропасть.       — Кто научил тебя говорить загадками? — вдруг спросил Тоору. Его голос приобрёл лёгкий, почти незаметный раздражённый оттенок. — Ты всегда был лаконичен. А сейчас разглагольствуешь, выдерживая все каноны: и интригу, и кульминацию… Не пора ли перейти к развязке, маленький принц?       — Да ты уже всё понял. Всегда был смекалистым. Называл меня гением, талантливым… но и сам обделён не был. Ты куда умнее меня, брат, и способнее во многом, — Тобио глубоко, судорожно вдохнул. — Как же это всё глупо. Всё, Тоору, от начала и до конца. Ты даже не допустил, что пережить потерю… со мной могло бы быть проще. Я был ребёнком, но тянулся к тебе. Никто не заменит мать… но разве не брат, рождённый ею же, мог бы лучше всех разделить с тобой горе?       — Тобио... — голос Тоору стал резче, в нём зазвучала тревога. Этот взрыв — подростковая обида, копившаяся шестнадцать лет и вырвавшаяся сквозь толщу столетнего беспамятства, — застал его врасплох. Он не был готов к этому разговору. Не сейчас. Не в этой белой, обнажающей пустоте, в которой негде спрятаться от собственных чувств.       — Ты прав, полемике сейчас не место, — Тобио прикрыл глаза, делая глубокий, неровный вдох. — Я должен был умереть даже раньше мамы. Потому что помимо внешности и способностей, мне передалось и её проклятие. Жаль, не полностью — в конце концов, именно оно её и убило. А меня… чтобы я не отправился вслед за ней, связали с Лестатом. Подробностей не знаю. Но за счёт его бессмертия моё проклятие усыпили. Правда, теперь я пожизненно привязан к нему. Но, вообще-то… — он прервался и наконец закрыл оставшееся расстояние, встав так близко, что их дыхание почти смешалось. — Я ведь начал со слов своего фамильяра. Знаешь, я придумал, что сказать. Ты ведь даже не подумал об этом, когда тонул в собственном горе. Я знал маму три года. Три. Я не помню её совсем. Не успел почувствовать ни заботы, ни ласки. А ты… — Тобио грубо ткнул пальцем в грудь Тоору, заставляя того сделать шаг назад, — ты вырос с ней. Ты помнишь, как она объясняла тебе руны? Как гордилась твоим первым успехом? У тебя были годы. У меня — считанные дни. Ты носишь в себе её живую — сильную, любящую. А я ношу только её последний вздох и чувство вины, которое вбил в меня ты. Она видела, как ты взрослеешь. Ты мог пожаловаться ей, просто посидеть рядом в тишине. Обнять её и принять её объятия. Ты завидуешь моей «золотой ложке»? Так знай — эта ложка была отравлена с первого дня. А ты… ты всё это время держал в руках целую вселенную. Так вот скажи, братец, — он усмехнулся, и его взгляд снизу вверх впился в Тоору с почти болезненной цепкостью, — кто из нас по-настоящему везучий?!       Тоору не ответил. В его глазах что-то застыло — не гнев, не боль, а нечто нечитаемое, тяжёлое и бездонное.       И в этот миг пространство Лимба — это идеальное, выхолощенное белое царство — дрогнуло. Сначала тихой рябью. Потом громче. Зеркала, ещё мгновение назад висевшие в пустоте, затрещали единым, пронзительным хором. Трещины побежали по их глади — не по одной, а сразу по всем. Они не просто лопались — они взрывались с тонким, хрустальным звоном, рассыпаясь на миллионы осколков, которые не падали вниз, а застывали в воздухе, сверкая под незримым светом.       Затем дрогнул лёд, сковывавший замок. Глухой, низкий грохот прошёл снизу вверх. Трещины рванули по стенам, по трону, по знамени, раскалывая отражённый мир на грубые, неуклюжие куски. Лёд не таял — он крошился, осыпался градом тяжёлых, прозрачных осколков.       Весь этот хрупкий, искусственный мир, сотканный из памяти и боли Тоору, начал стремительно схлопываться. Белая пустота за зеркалами почернела, затем заполнилась клубящимся свинцовым туманом. Осколки зеркал и льда начали притягиваться друг к другу, сливаясь в хаотичную, слепящую метель. Свет искажался, тени рвались в клочья.       И Тобио вырвало из этого водоворота.       Возвращение в тело было не плавным погружением, а жёстким, болезненным ударом. Он рухнул на одно колено, и удар костяшек о камень отозвался яркой, ясной болью — первым по-настоящему реальным ощущением за всё время путешествия. Воздух, спёртый и пахнущий сыростью подземелья, обжёг лёгкие. Тобио не мог вдохнуть — грудную клетку сдавило невидимой рукой. Он хватал ртом кислород, издавая хриплые, беспомощные звуки, а перед глазами ещё плясали остаточные видения: вспышки света от разбивающихся зеркал, медленно падающие осколки льда. Его пальцы впились в шероховатый, холодный камень пола. В ушах стоял звон — то ли отдавшееся эхо хрустального разрушения, то ли просто кровь, с силой ударившая в виски. Весь его мир на секунду сузился до этого полумрака, до вони камня, спазма в груди и до ледяного холода, который не отпускал кожу.       Шоё оказался рядом мгновенно — теплым, живым и необходимым присутствием в этих разрозненных ощущениях. Тобио, выжатый досуха, безвольно прильнул к нему, уткнувшись лицом в складки прохладной ткани на его груди, и сжал его предплечье с отчаянной силой. Шоё снова казался единственной опорой во вселенной, был тем немногим, что не рассыпалось в пыль вместе с тем ледяным миром. Тобио не плакал — слёзы, казалось, выгорели там, оставив после себя только сухую, стягивающую кожу стылость.       Хаджиме поднялся из тени и замер. Он чувствовал вибрацию камня под ногами — глухую, нарастающую дрожь, исходящую от самого саркофага. В груди тлело странное, раздвоенное чувство. Растерянное онемение наблюдателя и лихорадочное биение сердца фамильяра. Тобио выглядел морально уничтоженным — бледный, с трясущимися руками и пустым, невидящим взглядом, застрявшим где-то между реальностью и памятью. Его следовало бы поддержать, ободрить, но… Хаджиме чувствовал другое. Приближение. Гул в ушах, бешеный стук собственного сердца, заглушающий даже тяжёлое дыхание принца. Его вредный, своевольный, невыносимо сложный вампир был уже здесь, за тончайшей, трещащей по швам плёнкой реальности. Инстинкт взывал — повернуться, замереть, ждать. А Шоё, прижимавший к себе Тобио, обнимавший его с естественной, не требующей размышлений нежностью, казался куда более прочной и уместной опорой, чем Хаджиме мог бы быть в эту секунду. Принц уже не был тем загнанным в угол мальчиком — то, что он успел пережить, было под силу далеко не каждому. И в своём фамильяре он нашёл нужную точку опоры, тихую гавань, которую никто другой дать ему не мог.       Тобио с трудом поднялся, оторвавшись от Шоё, но не отпуская его руку. Его ноги дрожали, но шаг был твёрдым. Он не хотел быть здесь, когда Тоору придёт в сознание. Видеть его после обезоруживающего разговора, после взаимных оголённых откровений, смотреть в глаза здесь, в мире плоти и камня — казалось невыносимой мукой. По крайней мере, сегодня. Он был почти уверен, что брат ощутит тоже самое. Их диалог, жестокий в своей прямоте и честности, нужно было переварить в одиночестве. Осмыслить. Решить, как двигаться дальше. Для этого требовалось время, и Тобио готов был дать его — и себе, и ему.       Он мягко опёрся на Шоё и двинулся к выходу, шатаясь, но не останавливаясь. На пороге обернулся — не на саркофаг, а на Хаджиме, застывшего в каменном молчании и напряжённом ожидании.       — Аншар, — его голос прозвучал хрипло, изорвано, почти шёпотом, — тот, чья духовная сущность связана с твоей узами, столь же крепкими, как узы крови. Ан-Хаджи… — он сделал паузу, переводя дух и подбирая нужное, и закончил просто, без пафоса: — мне нужен был брат, и ты стал им для меня. Не заменой Тоору. Но… необходимой потерянному ребёнку отдушиной и поддержкой. Спасибо.       Он не ждал ответа. Сквозь тяжёлый каменный проём, увлекая за собой Шоё, Тобио шагнул в холодную ночь, бросив за спиной гробницу и её пробуждающегося стража.       Тобио оставил в сознании Тоору разбитое, хаотичное пространство. Иное. Не привычную и уютную картину его внутреннего комфорта, а тягучую, липкую темноту, наполненную тихим гулом рассеивающейся магии и невысказанных слов. Разум Тоору витал в подвешенном состоянии — уже не в хрустальном аду Лимба, но ещё не в полной власти оцепеневшей плоти. Осколки его собственного, только что разбитого мира медленно тонули в небытии, уступая место смутным ощущениям: тяжести век, леденящему холоду камня под спиной, давящей тишине.       И тогда, сквозь эту тонкую, трещащую по швам пелену, хлынуло инородное.       Не его воспоминания. Чужие. Зазеркальные. Горькие, одинокие, пропитанные тоской, которую он сам когда-то посеял и взрастил.       Он почувствовал их прежде, чем увидел — сдавленную, ноющую боль под рёбрами, комок в горле, беззвучные рыдания, от которых сводило челюсть. Затем проступили образы.       Маленькая комната, ночь. Не его — детская Тобио. Мальчик, научившийся скрывать чувства и плакать тише шепота, сидел на полу, прислонившись к кровати. Его плечи мелко, отчаянно дрожали. В руках он сжимал потрёпанную игрушку — подарок Тоору на какой-то давний, забытый праздник. Он не звал никого. Просто плакал, наконец-то по-настоящему поняв, что слова «мамы больше нет» — это не просто слова. Это навсегда. И никто не придёт её заменить.       Длинный коридор, силуэт вдали. Тоору смотрел сзади, снизу, на самого себя доспехах. Фигура удалялась быстрым, неумолимым шагом, не оборачиваясь. Маленькая рука тянулась к нему впустую. А в груди тлело всепоглощающее, немое чувство, разъедающее изнутри: Почему? Что я сделал?       Бремя. Не метафорическое, а физическое, давящее на плечи. Ощущение свинцовых пластин тренировочных доспехов на неокрепших костях в десять лет. Головокружительная тяжесть грифеля в онемевших пальцах после семи часов уроков по управлению государством. Глухая тишина за ужином, где за столом сидели лишь учителя и советники. Обязанность как единственный воздух, который дозволено вдыхать.       И сквозь эту серую, унылую мглу — один островок. Не светлый, не тёплый в привычном смысле, но прочный. Незыблемый.       Аншар. Сидящий напротив за шахматной доской, его невозмутимое, сосредоточенное лицо в свете масляной лампы. Его низкий, ровный голос, объясняющий не стратегию игры, а логику — твёрдую, ясную, предсказуемую. Широкая рука, небрежно, но точно поправляющая сбившиеся в поту волосы на лбу у Тобио после изнурительной тренировки. Молчаливое, но плотное присутствие в дверном проёме, когда ночные кошмары становились невыносимыми и стыдными. Никаких объятий, никаких сладких слов. Только неоспоримый факт: Я здесь. И никуда не уйду. Выполняй свой долг, малыш Тобио. Я буду смотреть.       Тоору, застрявший между мирами, вдохнул этот вихрь чужого страха, одиночества и скупой, солдатской опоры. И его собственная, выстраданная боль, которая всегда казалась ему исключительной, монументальной и одинокой, вдруг… наткнулась на другую. Не меньшую. Не бо́льшую. Просто иную, загнанную вглубь и запертую на замок долга.       Он увидел не будущего короля на тронном возвышении. Он увидел мальчика, запертого в золотой клетке обязательств; ребёнка, который тоже оплакивал мать, но делал это в совершенной, беспросветной тишине. Увидел мальчишку, который годами смотрел ему, Тоору, в спину как в последнюю, тускнеющую надежду. И с леденящей ясностью осознал: он отнял у него не только брата. Он собственноручно забрал единственного, кто пытался латать прорехи его, Тоору, жестокости, — того, кто дарил Тобио хоть крупицу тёплого, человеческого участия.       Его отбросило. Не в видение, а внутрь.       Он снова оказался в той самой комнате, где когда-то произносил свою ядовитую нотацию. Но теперь он видел всё не с высоты своего мнимого превосходства и непоколебимой правоты. Он смотрел снизу вверх. И чувствовал.       Ощущал невероятную боль.       Каждое слово, произнесённое в необъяснимом порыве ревности, — про одиночество, про отсутствие фамильяра, про самостоятельность в десять лет — оборачивалось сейчас раскалённой иглой, входящей в его же собственную душу. Он физически ощущал титаническое, немыслимое для ребёнка усилие: сжать челюсти до хруста, чтобы не дрогнул подбородок; вбить ногти в ладони, чтобы отвлечься от жжения в глазах; уставить взгляд в одну точку, не отводить его, потому что так слушать — не переча, не плача — должен будущий король. Потому что это наставление старшего брата — горькое и выбивающее из груди воздух, но необходимое для подпитки иллюзий, что тому не всё равно.       А потом, стоило двери закрыться, лавиной обрушилось то, что так кропотливо сдерживалось.       Это была не буря. Это было крушение целого мира. Глухие, давящиеся, истошные в своей тишине рыдания. Тобио не кричал. Он выл внутрь себя, уткнувшись лицом в книгу, что оставил Хаджиме. Страницы намокали от слёз и слюны, переплёт хрустел под бешеным хватком маленьких пальцев. Всё тело билось в немой, судорожной истерике — от обиды, от непонятной жестокости, от ужасающего предсказания об одиночестве, которое вдруг стало не абстракцией, а неизбежным будущим.       И Тоору, застрявший между временами, чувствовал каждую судорогу. Каждый прерывистый, задыхающийся всхлип отзывался спазмом в его собственной груди. Он был не наблюдателем. Он был тем мальчиком на полу. Он плакал этими чужими, но такими до боли знакомыми слезами.       И в этом просочившемся, горьком эхе Тоору наконец осознал с беспощадной ясностью, что был не один в своей потере. Но он сделал всё, чтобы его брат остался в ней — совершенно один.       Это осознание вонзилось в него клинком, перерезавшим последние нити, державшие разум в подвешенном состоянии. В последний миг перед тем, как тьма сгустилась окончательно, душа, отягощённая новым, невыносимым грузом вины и понимания, рухнула обратно в тело.       Хаджиме, оставшийся один в давящей, внезапно оглушительной тишине пещеры, различил наконец другие звуки: с потолка посыпалась мелкая каменная пыль, оседая на его плечи. Впереди, с низким, терзающим нервы скрежетом, сдвинулась тяжёлая плита саркофага, медленно открывая вид на вампира в тёмном, потрёпанном балахоне.       Хаджиме сделал шаг, приближаясь, его сапоги глухо стучали по камню. Воздух гудел от нарастающего напряжения и сгущался. В груди что-то бешено колотилось — предвкушение, тревога, горечь, нетерпение — всё сплелось в один тугой, болезненный ком. Он всё ещё не понимал, что должен чувствовать, но подкатывающая к горлу волна была тяжёлой, липкой, почти тошнотворной.       Пустота перед саркофагом дрогнула, исказилась. Тоору сделал шаг оттуда — вышел из сладкого, иллюзорного небытия в колючую, жестокую реальность. Он был почти белым и казался невероятно хрупким. Дрожащий свет факела выхватил резкие скулы, глубокие тени под закрытыми глазами, болезненное напряжение в уголках сжатых губ. По его щеке, одиноко и скупо, скатилась единственная слеза, оставив блестящий, холодный след на мраморной коже.       Хаджиме не нашёл слов. За два с половиной века не припас ни одной фразы для этого мига. Он не придумал ничего лучше, ничего честнее, чем скользнуть широкой, тёплой ладонью к его затылку, ощутив под пальцами упругие волосы, и мягко, но с непреложной силой притянуть эту голову к своему плечу, растворяясь в долгожданном вдохе их соединения.