Бессмертная надежда

      Дорога, продиравшаяся сквозь лесную чащу, тонула в густом, неловком молчании. Тобио ушёл в себя, пытаясь выудить из хаоса обрывочных воспоминаний хоть что-то о брате — не сухие факты, а саму суть: леденящую стужу во взгляде Тоору, отточенную колкость его речей. Что-то, что помогло бы сориентироваться в лабиринтах его гробницы.       Он всё ещё не мог понять до конца принцип ритуала. Единственный опыт пробуждения оказался слишком сумбурным, почти что экспериментальным. Бесспорным было одно: в основе лежала не спонтанная отчаянная мера, а выверенный до мелочей, чудовищно мощный план. Не таким уж наивным пацифистом оказался король, раз в своём арсенале держал столь могущественные пути к отступлению.       Самое же странное противоречие крылось в природе магии, что создавала сон и защиту. Она ощущалась как сложный, но безличный каркас, безупречный механизм. А вот то, что таилось внутри — эта ледяная, безжизненная библиотека, — магией в привычном смысле не было. Тобио выпал из реальности в пространство, целиком сотканное из желаний Кея, из плоти его помыслов. Это была его персональная вселенная, комфортная территория его воли. Сила ритуала служила лишь дверью и щитом, а всё наполнение являлось исключительной проекцией усыплённого вампира.       Вопросов были десятки, и они давили, разрывая сознание: будет ли так в каждой гробнице? Или этот интеллектуальный лабиринт — личный вызов, который Кей бросил просто потому, что мог? Пробиться сквозь хаос его памяти было непросто, но Тобио, по крайней мере, быстро сориентировался, распознав природу испытания. Чего ждать от спесивого брата, который на дух его не переносил, оставалось неразрешимой загадкой. Путь к разгадке Тобио прокладывал вслепую, без карт и ориентиров.       Шоё держался с внешним спокойствием, но внутри него змеилась и росла давящая тревога. Он не привлекал внимания, вцепившись в седло, чувствуя спиной холодную сталь доспехов Тобио и мимолётную дрожь, что проходила даже сквозь них. Ему чудился скрип шестерёнок в голове принца — нечеловеческое усилие, с которым они вращались, перемалывая тяжёлые мысли. И голос Лестата. Его низкий, глубинный шёпот, который сам Тобио, погружённый в размышления, будто не слышал. Шоё отчётливо понимал: его вампир снова был на грани. События медленно, но неотвратимо ломали нечто внутри Тобио. Он становился мягче, чувствительнее — и одновременно с этим вновь замыкался в себе, взваливая на плечи неподъёмный для одного груз. Эта уязвимость была лазейкой для того, кто спал в тёмных глубинах его сознания.       Шоё едва успел укрепиться в понимании этого нового, пугающего мира. Он не знал и малой толики происходящего — концепции магии, истоков вампиризма, этих головокружительно сложных уз с фамильярами. Семнадцать лет он был обычным человеком, жил в неведении, а теперь был вынужден вливаться в этот водоворот молниеносно.       Он плыл по течению, потому что ему не хватало знаний, сил, возможностей. Шоё чувствовал себя балластом, обузой. От него ускользала даже природа его собственных способностей. Загадкой было то, как ему удалось взять под контроль влияние Лестата — заглушить его голос одним лишь присутствием, дав Тобио глоток ясности. Повторить это осознанно, приручить эту силу, управляя ей по желанию, он не мог. Он не знал, как использовать кулон отца, как вернуть могущество Корвусу, который, казалось, вместе с ним утратил огромную часть своего величия.       И всё же... он отчаянно хотел быть полезным. Сердце сжималось от боли при виде вновь опустевших глаз Тобио, от его молчаливой отстранённости. Он варился в своей боли в одиночку, пытаясь осмыслить и подготовиться, а Шоё мог лишь тихо сидеть рядом, ненамеренно сдерживая того, кто разрывал принца изнутри.       Хаджиме вёл их по удивительно широкой для лесной чащи тропе. Найти её здесь было бы невероятной удачей, но он не уповал на неё с юных лет. Он знал этот лес как свои пять пальцев — все тропы, ведущие к Вальгарду, и точное место, где была сокрыта усыпальница Тоору. У него была миссия, дарованная королём. Двести пятьдесят лет — срок немалый. Его задание не требовало постоянного контроля и оставляло достаточно свободы, чтобы действовать и в собственных интересах. Зрелость, опыт, практичный подход — Хаджиме был олицетворением рациональности. Он подготовил почву для принца настолько, насколько это было в его силах.       Они выбрались на опушку, когда первый солнечный луч уже золотил кромку горизонта. Они успели спрятать Тобио от наступающего утра в землянку, искусно сокрытую в перелеске. Неприметный вход в небольшом холме идеально сливался с пейзажем. Внутри стояла непроглядная, почти осязаемая тьма. Хаджиме зажёг масляную лампу, и помещение озарилось тусклым, неровным светом, выхватившим из мрака скудное убранство: укреплённые стены, лежанку, застланную шкурами, припасы, грубый стол и бочку с водой. Землянка была цельным помещением, без перегородок, и на удивление не давила теснотой.       Тобио молча выдохнул и направился в угол, к лежанке. Ловко стянул с себя доспехи, и те с оглушительным грохотом рухнули на пол. Он уселся на жёсткие шкуры, подогнув ногу. Его черты, недавно смягчённые, вновь заострились, наполнившись угрюмым безразличием. Он не проронил ни слова с самой встречи с Хаджиме, и эта привычная, но ставшая чуждой мрачность создавала вокруг него невидимый, но плотный кокон тяжёлой ауры. Отдых был необходим, но сна не хотелось — сознание гудело от роя мыслей, давящих изнутри.       Кенма сбросил свою сумку на стол, вдохнул затхлый, влажный воздух и облокотился на столешницу. А Хаджиме тем временем лёгким движением вытащил из-под стола деревянное корыто.       — Займусь лошадьми. Отдыхайте, — произнёс он ровно и вышел, оставив их в зыбком мире светотени.       Шоё чувствовал себя на исходе сил. Кажется, он был единственным, кого всерьёз клонило в сон. Слабо потянувшись, он подошёл к Тобио и присел рядом. Его прохладные пальцы мягко, но уверенно перехватили ладонь принца.       — Давай поспим, — тихо сказал он, скользнув свободной рукой к шее Тобио. Мягко потянул его на себя, заставляя сменить позу и лечь на жестковатые шкуры, затем уткнулся лицом в его грудь, прижимаясь всем телом. — Вместе, — его шёпот был едва слышен, а сознание уже начало уплывать.       Тобио не сопротивлялся. Он лишь обвил рукой талию Шоё и притянул его ещё плотнее. Рядом с ним всегда становилось спокойнее. Назойливые, гнетущие мысли вдруг потеряли ядовитую остроту, и напряжённые мышцы наконец обмякли. Шоё пах чем-то едва уловимым — древесно-фруктовым, тёплым и успокаивающим, дарящим призрачное, но столь желанное чувство дома. Он заземлял Тобио с самой первой встречи, притягивая к себе непреодолимой магнетической силой. Это чувство было чуждым, новым, пугающим не меньше неизвестности грядущих пробуждений. Но вместе с тем — парадоксально желанным.       — Хорошо, — прошептал Тобио, чувствуя, как тяжёлое напряжение наконец начало отпускать. Его пальцы инстинктивно, почти с отчаянием, впились в одежду Шоё. Всё его существо требовало этого присутствия, этой живой ауры покоя. И это работало — тревоги, леденящий страх, тяжесть ноши… всё отступало, растворяясь в мерном дыхании, ложившемся на его грудь горячим облаком. Он кожей ощущал исходящее от Шоё тепло и медленно, плавно проваливался в долгожданный, безмятежный покой.       Тобио пришёл в себя в кромешной тьме. В комнате никого не было, кроме Шоё, жавшегося к нему в поисках тепла. Вампир не мог его согреть, и всё же тот прижимался к нему с отчаянной надеждой. Тобио тяжело выдохнул. Глаза быстро привыкли к мраку, и он заметил шерстяное одеяло, сползшее на бёдра. Он натянул его выше, закутывая Шоё, и притянул к себе плотнее, закрыв глаза.       Его чуткий слух улавливал знакомые голоса неподалёку, но разобрать слова не получалось. Тобио чувствовал себя хорошо — отдохнувшим, посвежевшим. Голова будто очистилась от чёрных, давящих мыслей. Он снова слышал тишину. Настоящую. Лестат не подавал признаков жизни, словно провалился в глубокую, непробудную спячку. Теперь он не имел над ним власти, появляясь лишь тогда, когда Тобио сам его призывал. И эта тишина была подобна ядовитой амброзии — желанной, но медленно отравляющей. Потому что Тобио не мог окончательно принять то, чего не понимал. Они были незнакомцами, намертво сцепленными против воли. Тобио не помнил, что творил Лестат последние сто лет, бесчинствуя в его теле, не знал истинной меры его сил. И всё же древний прародитель, свергнутый, но не побеждённый, казался существом принципиально иного порядка. Не тем, кого можно усмирить навсегда одним лишь усилием воли. Это и тревожило больше всего: никто не мог сказать, насколько прочна власть Шоё над ним. Насколько нерушима эта хрупкая связь. И когда это существо, притаившееся в глубинах, сделает свой следующий ход.       Тобио осторожно перевернулся на спину, стараясь не потревожить сон Шоё, и уставился в низкий земляной потолок. Нутром он чувствовал, что выходить ещё рано — солнце по-прежнему царило на небе. Он попытался сосредоточиться, чтобы расслышать обрывки диалога Хаджиме и Кенмы, повиснув в этой зыбкой, пугающей тишине, но сам не заметил, как вновь провалился в сон.

***

      Корвус парил в небе над землянкой, его жёлтые глаза пристально сканировали горизонт. Ниже, поодаль от входа, Хаджиме, сбросивший тяжёлые доспехи и оголившийся по пояс, с невозмутимым мастерством рубил дрова. Его плечи работали в чётком, отлаженном ритме, по рельефному, смуглому телу струился блестящий на вечернем солнце пот. Вдох на замахе, выдох на ударе — и поленья с сухим щелчком раскалывались, отлетая в сторону. Он всегда умел полностью фокусироваться на одном деле, не теряя при этом бдительности. Как сейчас — он слушал Кенму, который в своём неторопливом, медитативном ритме разжигал костёр.       Кенма успел подремать, освежиться в ручье и сменить тяжёлую дорожную робу на просторные штаны, заправленные в высокие сапоги, и короткую безрукавку. Его волосы были небрежно собраны в низкий хвост и наконец не закрывали лицо и лоб.       — Это всё, что у нас есть на данный момент, — Кенма бросил в огонь горсть сухой щепы, и пламя жадно взметнулось ей навстречу.       Они говорили о принце, конечно же. О его судьбе, о Лестате и о долге. Кенма был обязан ввести в курс дела Хаджиме не только как союзника, но и потому что Хаджиме — фамильяр королевского пасынка, армейского маршала, и в отсутствие основных сил Селинвейла, негласное командование лежало именно на его плечах. В иерархии фамильяров Хаджиме и вовсе был бесспорным лидером всегда. И это закрепилось, когда все фамильяры встретились спустя несколько лет после войны. Тогда они коротко обсудили планы, миссии, варианты связи и разошлись вновь. Пересекались редко, у каждого были свои обязательства, но связь поддерживали всегда.       — Я знаю его с пелёнок, — замахнувшись, проговорил Хаджиме и резко опустил топор в пень-колоду. — Но чтобы проблемы со здоровьем... Никогда не подумал бы.       Он резко выдохнул и упёрся руками в бока, вскидывая голову к небу. Ему было жарко, дыхание слегка сбилось. Дав себе небольшую передышку, Хаджиме стёр влагу со лба тыльной стороной ладони, собрал охапку поленьев и скинул их возле костра, после чего тяжело опустился на землю.       — Нам не дано видеть то, что открылось ведьме, — холодно произнёс Кенма, подкладывая в огонь новые дрова. — Но источник достоверен. Остаётся верить.       — Письмо от Короля? — Хаджиме завёл руки за спину, облокотившись на них всем весом, и подогнул ноги.       — И очи, воин, — вклинился Корвус, спикировав вниз стрелой. — Я видел. Знаком чересчур близко с тьмой, что дремлет в вашем принце. Уверен, это не просчёт. И они, — он ткнул когтистой лапой в сторону Кенмы, — его чувствовали. А птенец... — жёлтые глаза многозначительно сощурились, — узрел Лестата.       — Все мы видели нечто, Корвус, — отвлёкшись от костра, сказал Кенма. — Упустить было сложно...       — Не так, травник, — усмехнулся демон. — Твой птенец видел его истинную личину.       Глаза Кенмы расширились от удивления, а Хаджиме лишь коротко усмехнулся, но ни толики веселья в этом отзвуке не было.       — Молодёжь пугает до дрожи, — выдохнул он, прикрывая глаза.       Кенма откашлялся и поднялся. Ловкими движениями он соорудил треногу из крепких палок, связал их прочной верёвкой и установил над костром, подвешивая котелок с чистой водой, на дне которого лежали куски вяленого мяса.       — Что ждёт принца в усыпальнице его брата? — Кенма повернулся к Хаджиме, отложив в сторону верёвку. Прохладный ветерок трепал его волосы, пробегая мурашками по обнажённым плечам.       Хаджиме тяжело выдохнул.       — Тяжёлое бремя. Снова.       — Почему второй принц его презирает? — не отступал Кенма. — Разве Король не принял его как сына? Разве не любил?       — Это долгая и очень личная история. Вряд ли у меня есть право о ней говорить. Однако... — Хаджиме перевёл дыхание, его взгляд смягчился, устремляясь в прошлое. — Тоору любит его. Без раздумий отдаст за него жизнь. Это противоречие всегда тревожило меня больше всего — его ненависть надуманная. Я столько лет был рядом, но так и не смог до конца понять Тоору. Он и сам едва ли себя знает. И всё же... — Хаджиме улыбнулся неожиданно тепло и мягко, — его сияющие глаза и неподдельный восторг в тот день, когда родился Тобио... я не забуду никогда.       Кенма нахмурился и какое-то время просто молчал, переваривая услышанное, а затем бессильно пожал плечами и опустился на бревно.       — Становится всё сложнее, — проговорил он, нервно почесывая затылок.       Хаджиме шумно выдохнул, и его голос внезапно наполнился горечью:       — Он не изменился. Ни на йоту. Не повзрослел — только ушёл в себя ещё глубже. А его фамильяр... — он с силой сжал переносицу, — и вовсе дитя. Правильно ли мы вообще поступаем?       Кенма бросил на него короткий, колючий взгляд и тут же отвёл глаза, сосредоточившись на помешивании варева в котелке. Он не стал отвечать, потому что не существовало правильного ответа. Было очевидно: принцу требовалась длительная реабилитация, а Шоё — обучение с самых азов. Если бы не Хаджиме, напавший член Ордена убил бы юношу, не потратив и десятой доли своих сил. Не моргнув глазом. Тобио был подготовлен физически. Несмотря на разрозненное сознание, в него были вложены знания лучших воинов, да и Лестат не бездействовал все эти сто лет — мышцы попросту не успели забыть выученное. Движения его были хаотичны, магию он применял неумело, но даже в таком состоянии сумел дать отпор сильному противнику. Конечно, свою роль сыграли доспехи — материал, из которого они были сделаны, почти невозможно было пробить, и уловку с ядом провернуть не удалось бы. И всё же Тобио — принц, обученный и вышколенный. А Шоё...       Кенма тяжело выдохнул. Слова, что Шоё бросил ему тогда на поляне, были правдой. Он провалил свою миссию, позволив братским чувствам затмить долг. Он не вложил в мальчика знания, не научил его держать клинок, желая ему иной судьбы, — и теперь пожинал горькие плоды: Шоё был беззащитен и рисковал больше всех. Но для принца он был необходим, как глоток свежего воздуха после спёртой атмосферы пещер. Необходим, как вода, как сама жизнь. Их редкие занятия на привалах и усиленная тренировка в башне, конечно, дали результат, как и врождённая ловкость Шоё, но этого всё равно было катастрофически мало.       Кенма поднял взгляд на Хаджиме, и в его янтарных глазах блеснуло что-то острое и колючее — разочарование в себе и во всех, кто возложил ношу на юнцов.       — Я был против, помните? — тихо, но чётко произнёс он. — Только я один.        — Да, — угрюмо согласился Хаджиме.       Их тягучий, тоскливый диалог прервал Корвус — он раскатисто каркнул и взметнулся с ветки.       — Вы — песчинки в водовороте мироздания. Считаете, вам дано переписать скрижали? Думаешь, кто-то выжил бы в той бойне, травник? — он скосил горящий глаз на Кенму. — Король? Принц? Родилась бы Воительница, не подними твой король мятеж? Явился бы принц, не встреть он твоих предков? Цепь неразрывна. Одно ясно: нить, связывающая птенца и принца, неминуема. Не здесь, так в ином месте. Не сейчас, так через столетие. А мы... — он дёрнул клювом, — всего лишь звенья. Настоящее рождено прошлым, и даже шёпот может исказить грядущее. Нет правильного или ложного. Есть лишь неизбежность. Всё прочее — суета.       Тишина повисла тяжёлым саваном, ибо слова демона были голой, неприкрытой истиной. Он изъяснялся высокопарно, но метафоры его всегда били в самую суть — без прикрас и свойственного людям лицемерия, этого вечного стремления ободрить и обнадёжить.

***

      Тобио спал беспокойно. Он не ворочался, но его обычно бесстрастное лицо исказилось напряжением. Он хмурился; под сомкнутыми веками глаза метались, дыхание сорвалось, став частым и поверхностным. Он не помнил своего прошлого, а настоящее едва обретало контуры. Реальность, которую Шоё кропотливо выстраивал для него, всё ещё оставалась чужой. И он не знал, видел ли сны прежде, но сейчас, впервые с их встречи, провалился в глубины собственного сознания.       То место напоминало пустой серый мир с размытыми, туманными границами. Тобио отдавал себе отчёт, что это — сон. Шёпот Лестата звучал здесь ясно: проклятия, ненависть, ярость и глубинная, вековая злоба наполняли пространство, давили невыносимой тяжестью. Затем наступила тишина, и мир почернел. Кромешная тьма встала перед его внутренним взором. Он парил в абсолютном вакууме — в беззвучной и бесцветной пустоте.       Вдали возник крошечный сгусток тёплой, светлой энергии. Он пульсировал, разрастаясь, заполняя пространство светом, и кристаллизовался в сложные узоры. Это был не просто свет, а сама концепция твёрдости и формы. Закон. Порядок. Стазис.       Свет не поглотил тьму — они сосуществовали в хрупком балансе. В идеальную симметрию кристалла ударила волна. Бесформенная, яростная, живая. Чёрное пламя, пляшущее вокруг — вечное, неудержимое движение. Это был хаос. Энтропия.       Тобио наблюдал, как неподвижный кристалл и чёрная энергия двигались навстречу друг другу, вращаясь в вечном, бессознательном танце. Кристалл придавал пламени форму, пламя не давало кристаллу окаменеть. Это был баланс. Красота, леденящая душу.       Всё схлопнулось внезапно и резко. Незнакомый мир вновь опустел, и Тобио будто вытолкнули из него. Он проснулся с одышкой, чувствуя нестерпимый жар в ледяном теле. Кислорода катастрофически не хватало, в горле пересохло. Он жадно хватал ртом спёртый воздух, не в силах издать ни звука, судорожно сжимая горло. Его глаза, вспыхивая алым и вновь погружаясь в природную синеву, были широко раскрыты. Они смотрели в пустоту, будто сознание всё ещё пребывало там — в точке первозданного созидания. Всё тело била крупная дрожь, по спине струился ледяной пот.       Шоё подскочил следом, ощутив его муку через связь. Руна на его запястье переливалась всеми цветами радуги, отражая эмоциональный хаос Тобио. Шоё перехватил его сведённые судорогой пальцы, затем скользнул к шее и просто обнял.       Тобио приходил в себя постепенно. Сначала заново учился дышать, втягивая воздух носом. Затем понемногу расслаблял одеревеневшие мускулы. Тепло Шоё возвращало его, якорило в реальности. Тобио потянулся в ответном объятии, грубо, с отчаянием впился пальцами в ткань его кирасы, уткнувшись лицом в плечо. Они замерли так на долгие минуты, пока Шоё, мягко поглаживая тёмные волосы, не нарушил давящую тишину:       — Что... — выдохнул он, всем нутром чувствуя возросшую разрозненность Тобио, — что ты видел?       Тобио молчал. Он всё ещё тяжело дышал, пытаясь удержать в памяти расплывающийся образ. Его не поразило увиденное, не испугало — оно было за гранью страха. Но реакция тела, отклик мозга были неестественно яркими, будто он прикоснулся к оголённому нерву мироздания. Узрел то, что видеть не был должен.       Тобио медленно перевёл на Шоё взгляд; в синих глазах плавали кровавые блики. Он прохрипел, и в его голосе не было ярости, лишь ошеломлённое, почти мистическое прозрение:       — Твой ворон... связан с Лестатом?       Шоё опешил. Он ожидал услышать что угодно: описание кошмаров, крики, признания в страхе. Но этот вопрос, заданный с такой пронзительной, почти метафизической интонацией, застал его врасплох. Очевидно, эти двое знакомы — в конце концов, оба живут не одну сотню лет в поразительно маленьком для них мире. Но связь...       Шоё не знал. Он впервые с холодком ужаса задумался, не скрывал ли Корвус всё это время какую-то гораздо более древнюю и мрачную тайну.       — Я не... — он сглотнул и вздрогнул от приглушённого шуршания перьев совсем рядом.       Жёлтые глаза сверкнули в полумраке землянки, и Корвус оглушительно каркнул.       — Это знание... Облегчит ли твою ношу? — проскрипел он, слетая со стола и бесшумно приземляясь рядом. Он с размаху ударил когтями по щеке Тобио. Тот дёрнулся назад с шипящим выдохом. Рана затянулась за секунду, но фантомная боль продолжала жечь. — Уверен, что есть время на изучение законов мироздания?       — Ты... — голос Тобио сорвался на низкий, хриплый рык. Он оттолкнул Шоё резко и бессознательно, и в следующее мгновение стальной хваткой вцепился в горло ворона. Его глаза вспыхнули густым алым, темнее и насыщеннее обычного — будто сама сущность Лестата прорывалась на поверхность через возникающие эмоциональные трещины. — Ты водишь всех за нос! Сыплешь загадками, а конкретики — ноль! Так кто же такой Лестат? И кто ты, Корвус?!       Корвус пристально посмотрел на Тобио и дымкой растворился сквозь пальцы, чтобы вновь обрести форму. На сей раз в нём не было и тени гнева, лишь леденящее спокойствие.       — Ты существуешь в этом мире чуть больше двух веков, но твоя память — решето, что знает лишь имя, нашёптанное тьмой изнутри, — без единой эмоции, ровным и абсолютно нейтральным голосом проговорил Корвус. — Почему ты думаешь, что я, чьё бытие измеряется эпохами, должен хранить в себе каждую песчинку ушедшего времени? Память — не свиток, а река. И даже самые глубокие русла со временем меняют своё течение.       — Это в твоей природе! — сжав зубы, парировал Тобио. — Это твоя жизнь, от начала и до конца! Разве можно забыть само своё существо?       — Ты заблуждаешься, принц. То, что ты называешь «жизнью» — прямая дорога от колыбели до могилы. Моё же существование — это не линия, а спираль, что разрывалась и срасталась вновь, меняя форму и суть. Я не утаиваю — говорю то, что ты способен услышать, и то, что необходимо.       Корвус впервые говорил без единого эмоционального оттенка, но Шоё на каком-то глубинном, эмпатическом уровне чувствовал тяжёлую печаль в каждой его фразе.       — Хочешь истину? Есть знание, что сжигает разум, не готовый его принять. Корни истории лежат в истоках, во времени, настолько далёком, что невозможно осознать. В моей памяти остались лишь обрывки, хаотичные и бессмысленные. Ты жаждешь обжечься... — Корвус взмахнул крылом, приблизившись к его лицу. — В начале, за гранью времени, мы были единой сущностью. Двумя сторонами одной монеты, тьмой и светом, запертыми в одной клетке. Но миры раскалываются, принц, и то, что было целым, становится осколками. Лестат — осколок. Я — второй. Мы стали разными песнями, спетыми на разных языках. Даже если бы моя память была цельной, и я мог поведать об изначальном свете, это не помогло бы усмирить тьму, что гнездится в тебе сейчас, — он смотрел в его глаза, но взгляд был направлен сквозь — вглубь, где дремал Лестат, — ибо то, первозданное, и это, нынешнее, — несовместимы, как и исказившийся Стазис и Энтропия. Сражаться с тенью в своей крови тебе предстоит одному. Я — не меч и не щит в этой битве. Птенец, что дышит рядом с тобой, которого ты посмел так беспечно толкнуть, — да. Но не я. — Он ткнул крылом в Шоё, и его взгляд, полный древнего, безжалостного знания, вернулся к Тобио.       Тот, будто очнувшись, спохватился и занервничал. Он рванулся к Шоё, но тот лишь мягко улыбнулся, погладив его тёмные волосы.       — Всё в порядке.       Тобио шумно выдохнул и рефлекторно притянул Шоё к себе, обнял его до боли крепко, вбирая носом естественный запах его тёплой кожи, и закрыл глаза.       — Прости.       — Солнце покинуло небо, — осведомил Корвус. — Не знаю, что тебе явилось во сне, принц. Был ли то Лестат, вскрывший швы памяти, или само мироздание, говорящее с тобой на языке архетипов... Вы делите одно сознание; возможно, ты заглянул в те его глубины, куда не осмеливается спуститься даже он. Но думать тебе надлежит не о начале, а о конце, что ждёт впереди. Буря на горизонте важнее тишины у её истоков.       Дверь со скрипом отворилась. В помещение спустился Кенма, а за ним — мягкий сгусток света, тут же озаривший комнату. Воздух после ночной свежести показался спёртым и удушающим.       — Ручей рядом, — коротко бросил он, оценивающим взглядом окинув Шоё и Тобио. — Умойтесь и приходите есть. Сорок минут — и мы выдвигаемся. Вам, принц, не помешает подготовиться к встрече с братом, не так ли?       — Да, — тихо, но твёрдо согласился Тобио.       Корвус был прав — есть вещи куда важнее бесконечных копаний в прошлом. Тобио отпустил Шоё и поднялся. Потолок землянки был низким, не позволял выпрямиться в полный рост, поэтому на поверхности он со звучным хрустом потянулся, поднявшись на носки. Ночной воздух оказался на удивление чистым и свежим. Прохлада окутала кожу приятной дрожью, и он шумно выдохнул, отпуская гнетущие мысли. Шоё вышел следом. На его плече болталось небольшое полотенце и свёрток со сменной одеждой для них обоих — похоже, Кенма и впрямь примерил на себя роль няньки. Теперь, правда, в его попечении оказалось двое проблемных подростков вместо одного.       — Понятия не имею, что мы будем делать, когда разбудим вампира Кенмы, — почесав затылок, проговорил Шоё и мягко перехватил Тобио за руку, направляясь к ручью.       — В каком смысле? — Тобио, не сопротивляясь, позволил себя вести, чуть крепче сжимая его пальцы в ответ.       — В некоторых вещах наш принц — непроходимый глупец, — покачал головой Шоё. — Достаточно ли он для нас делает?       Ручей показался из-за кустов и оказался куда шире и полноводнее, чем представлялся. Лунный свет серебрил торопливую водную гладь, а густые кустарники стеной росли по берегам, будто отгораживая водоём от остального леса.       Тобио недовольно нахмурился и свободной рукой запустил пальцы в рыжие волосы Шоё, едва сжимая его череп. В ответ получил наигранно-обиженный взгляд, мгновенно сменившийся взрывным смехом.       — Я думаю, тащить его с собой, когда он наконец встретит своего вампира, — жестоко и неправильно, — Шоё остановился у самой кромки воды, по-прежнему держа Тобио за запястье. — А значит, об этом... — он выпустил одну руку, стянул с плеча свёрток и сбросил его на землю. Из груды одежды выкатился кусок мыла. Шоё кивнул на него, — и об этом тоже... — он усмехнулся, окончательно отпуская Тобио, — нам пора учиться думать самим. Ты даже не задумывался, правда? Что однажды нам придётся полагаться только на себя.       Шоё расслабленно улыбнулся, и его пальцы скользнули к застёжкам брони. Он быстро справлялся с грубыми креплениями, стягивая тяжёлую ткань, пока не остался лишь в нижнем белье. Кожа покрылась мурашками от ночной прохлады.       — Мы можем разбудить его вампира последним, — предложил Тобио тоном, лишённым всяких эмоций.       Шоё остановился и медленно повернулся к нему. В его взгляде не было гнева, лишь усталое разочарование.       — Жестокость и холодный расчёт тебе не к лицу, — тихо, но чётко проговорил он.             Сжимая в ладони мыло, он небрежно ткнул кулаком Тобио в плечо, проходя мимо к воде.       Он чувствовал холод ветра на коже, и мыться сейчас казалось ему особым видом мазохизма, к которому он не был склонен. Но раздражало ощущение грязи и пота, противная липкость, оставшаяся после сна в душном одеяле и доспехе. Он занёс ногу над водой, невесомо коснулся её поверхности кончиками пальцев и тут же дёрнулся назад, непроизвольно поёжившись.       Не то чтобы Шоё был изнеженным или избалованным, но в доме Кенмы вода всегда была тёплой, мыло пахло цветами, а полотенца оказывались невероятно мягкими. Его опыт странствий закончился, не успев начаться, и закончился плачевно — едва не состоявшейся казнью. Поэтому все эти полевые условия были для него в новинку, хотя жаловаться он не собирался. В конце концов, он и без того чувствовал себя обузой. Ко всему можно привыкнуть — так он считал, а потому уверенно шагнул в воду, не издав ни звука, хотя тело его непроизвольно вытянулось в струну, а по коже побежали мурашки. Шоё мгновенно ощутил леденящий холод, пробившийся дрожью до самых зубов. Вода была прозрачной, и даже в ночной тьме было видно каменистое дно — глубина оказалась небольшой. Он двинулся увереннее, чувствуя, как тело медленно адаптируется.       Тобио вошёл следом, без тени эмоций дошёл до середины, где вода доходила ему едва по пояс. Он взмахнул рукой, и пламя окутало его ладонь. Тобио опустил её в воду, а вторую протянул Шоё, который оживился и с энтузиазмом ухватился за неё.       Вода вокруг Тобио стала тёплой, нагреваясь, несмотря на течение, до терпимой, почти комфортной температуры. Шоё буквально обмяк, прижавшись к обнажённой груди вампира, его мгновенно разморило от контраста температур.       — Ты теперь куда лучше управляешь своей силой, — проговорил Шоё тягучим, сонным голосом, прижимаясь щекой к его холодной груди.       Тобио не ответил. Свободной рукой он зачерпнул воды, омыл его плечи, а затем медленно опустился на дно, усаживаясь на гладкие камни. Шоё безропотно последовал за ним, как привязанный. Когда вода обволокла его тело, Тобио принялся аккуратно смачивать его рыжие волосы, а потом взял мыло и удивительно нежно ввёл пальцы в спутанные пряди.       — И стал таким... заботливым, — пробормотал Шоё, и в его голосе прозвучала тихая благодарность.       Шоё был полной противоположностью Тобио — в своей открытости, вере в людей, в постоянной активности и неугомонной болтливости. Тобио это нравилось, хотя и противоречило всем его прежним представлениям. Он всё ещё не понимал до конца, что именно между ними. В конце концов, их связь не была изучена. Их тянуло друг к другу на каком-то глубинном, бессознательном уровне, и противиться этой тяге было невозможно. Они буквально чувствовали эмоции и даже физическую боль друг друга. Были связаны так тесно, что сама идея искренности в этих отношениях казалась сомнительной. Они не выбирали это — оставалось лишь слепо довериться. У Тобио было слишком мало опыта, он не знал, правильно это или нет. Но Шоё стал для него островом спокойствия, желанным глотком воздуха. Он был его опорой и домом. Отказаться от этих ощущений, однажды познав их, было уже невозможно.       Мыльная пена скатывалась с волос Шоё по шее на плечи. Он слегка запрокинул голову и прикрыл глаза, позволяя Тобио мягко приглаживать непослушные пряди. Это было непривычно приятно — вода под воздействием вампирского пламени мгновенно становилась тёплой, превращая ручей в подобие горячего источника. Пар поднимался густыми клубами, а на щеках Шоё выступил нежный румянец. Он чувствовал себя чересчур расслабленным, мышцы приятно ныли, ломота от жёсткой лежанки постепенно отпускала. Он, кажется, был готов уснуть прямо здесь, разморённый не только теплом, но и противоречиво нежными прикосновениями Тобио.       — О, мой принц... — выдохнул Шоё полустоном, когда пальцы Тобио нашли чувствительную точку у него на затылке. Он приоткрыл затуманенные глаза, и в уголках его губ дрогнула лукавая улыбка. — Это запрещённый приём. Самые что ни на есть... домогательства...       — Идиот, — отрезал Тобио, но улыбка выдала его. Он легко надавил на лоб Шоё, заставляя того откинуться назад, и принялся смывать пену.       Шоё слегка надулся, но не отстранился. Ему была невероятно дорога эта забота. Получать её от нелюдимого, вечно угрюмого и ледяного Тобио было просто удивительно. И то, что этот вампир раскрывался так лишь с ним одним, льстило Шоё до мурашек. Он тоже не понимал природу их связи. Он вообще мало что понимал в этом новом мире. Но он читал достаточно, чтобы знать об элементарных законах притяжения двух тел. Вряд ли их связь когда-либо можно будет описать просто любовью или симпатией — это было что-то выше, на порядок сильнее. И всё же их влечение не было исключительно ментальным. Их тянуло друг к другу не только как фамильяра к вампиру. Тобио хотелось целовать, обнимать и просто держать за руку. Ему хотелось отдать всю свою кровь, чтобы вновь испытать то всепоглощающее, неземное удовольствие. Их тянуло друг к другу на всех возможных уровнях, и физический не был исключением.       Шоё резко подался корпусом вперёд, выпрямился и без тени смущения оседлал бёдра Тобио, прижимаясь к нему мокрым, разгорячённым телом. Он обвил его шею руками, оказавшись сверху, и взглянул нарочито надменно в глубокие синие глаза. Ночь была на удивление светлой — то ли от невероятной звёздности неба, то ли от яркости луны. А может, виной тому был рой светлячков, кружащихся над водой. Или же просто Тобио для Шоё светился изнутри своим противоречиво ледяным теплом.       — Ты живёшь инстинктами, да? — тихо спросил Шоё, склонившись так близко, что их губы почти соприкоснулись. Его тёплое дыхание обожгло прохладную кожу. — Ты же не помнишь... или просто не знаешь? Не знаешь, что означают все эти чувства, этот зуд под кожей. Наш принц не похож на того, кто некогда зачитывался романами. Ты не понимаешь, что оказался в самой гуще бури, имя которой — взросление. Ты не понимаешь, Тобио, — пальцы Шоё вцепились в его волосы, откидывая их назад, и он закрыл и без того крошечное расстояние между ними, — почему до дрожи хочешь меня, да?       Тобио судорожно втянул воздух. Это повторялось вновь и вновь — беззастенчивая, дерзкая, почти наглая инициатива Шоё. Он не боялся своих чувств, не боялся пробовать и учиться. Не оглядывался на то, что с их встречи прошло едва ли десять дней. Не сковывал себя предрассудками. Шоё чувствовал — и верил своим чувствам. Тобио завидовал этой простоте. Ему казалось, что он неизбежно проигрывает, отстаёт от его искренности, от этой безоговорочной любви к жизни. Его эмоциям и честности. Смелости признать что-то стыдное и неизвестное.       Тобио и правда ощущал изменения в себе. Он, конечно, не помнил ни прошедшие сто лет, ни те шестнадцать, что прожил в Селинвейле. Он был чистым листом. Чистым, но живым. Лестат держал в жёстких тисках и его разум, и тело. Но теперь пробуждались естественные механизмы, физические потребности. Тобио, освободившись, начал по-настоящему взрослеть. Возможно, быстрее, чем следовало, будто тело стремилось наверстать упущенное. Он ловил себя на том, что смотрит на Шоё постоянно, не мог оторвать взгляд, прислушивался к его дыханию, голосу, высматривал оголившиеся участки кожи, замирал перед его чистой улыбкой, невыносимо милыми ямочками на щеках и очаровательным румянцем.       Да, он хотел его — не только из-за внутренней, навязанной тяги. Не только из-за чувства голода, пробуждаемого воспоминаниями о вкусе его крови, об этом чарующем, пьянящем сладком запахе. Шоё был желанным со всех сторон — ментально, физически, эмоционально, духовно. Врождённая рациональность Тобио не позволяла ему заниматься самообманом — он принял это, смирялся с этим всё сильнее с каждой проведённой вместе минутой, а Шоё своим неугомонным рвением лишь подливал масла в огонь.       Тобио сглотнул. Желанные губы были так близко, что он чувствовал их тепло. Шоё прижимался к нему без тени страха или смущения, словно кот, требующий ласки. Тобио растерялся: ему хотелось ощущать его кожу всеми фибрами своей холодной плоти, но одна рука всё ещё поддерживала пламя, а второй было катастрофически мало. И всё же он провёл ладонью вдоль позвоночника Шоё, ощущая под пальцами мягкий изгиб, и углубил поцелуй.       Они всё ещё целовались неумело, но с каждым разом их действия становились увереннее. Действуя по наитию, они сплелись в горячем, влажном танце. Дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, жадные вздохи. Шоё скользил руками по шее Тобио, ощущал рельеф его плеч, сжимал мышцы почти грубо, переполненный чувствами. Он вздрагивал и глубже погружался в поцелуй, когда пальцы Тобио касались рёбер или сжимали его невероятно чувствительный загривок.       Шоё было невыносимо жарко — он чувствовал не только собственные эмоции, но и желание Тобио, дикое и необузданное, его смущение и неловкость, и что-то тёплое, сжимающееся в груди. Это смешение чувств сводило с ума, заставляя забыть о реальности за пределами этого ручья.       — Кровь, — прошептал Шоё, отрываясь и жадно вдыхая воздух. Он прикусил губу. Кожа лопнула, и алая струйка скатилась на подбородок. — Ты можешь укусить меня, Тобио.       Это была провокация, вызов. Запах крови ударил в ноздри, заставив Тобио сглотнуть скопившуюся мгновенно слюну. Он провёл языком по шее и подбородку Шоё, собрал капли и снова погрузился в поцелуй. Для Шоё это был солоноватый привкус металла, но для Тобио — целая палитра: сладковато-медная основа, терпкие ноты граната и смешение множества разнородных нот. Тёплая, бархатистая — его амброзия, панацея и проклятие.       Тобио целовал его, пока ранка не перестала кровоточить. Его глаза потемнели, наполнившись густым алым светом. Он смотрел на Шоё затуманенным взглядом, но держался — память о том, как он едва не переступил черту в первый раз, была слишком яркой. Их связь была глубокой, но голод, первобытный и необузданный, мог быть сильнее.       — Я... — прохрипел он, уткнувшись носом в шею Шоё. Он потушил пламя и обвил его талию обеими руками, прижимая к себе с почти болезненной силой. — Пока не голоден.       Он говорил это больше для себя, чем для Шоё. Контроль давался с огромным трудом. Тобио бессознательно терся лицом о пульсирующую жилу, вдыхал манящий запах его кожи и почти рычал, слыша, как кровь бурлит в его венах. Горячая, густая, ароматная и просто потрясающая на вкус.       Вода медленно остывала, но Тобио это не отрезвляло. Он лишь слегка коснулся клыками нежной кожи, ощущая под ними выступающую вену. Его взгляд был полон жадности и желания.       — Не сегодня... — снова сказал он, борясь с самим собой. — В другой раз, Шоё.       Он отстранился, запрокинул голову и уставился в звёздное небо. Он чувствовал разочарование Шоё, его досаду — и это лишь усложняло борьбу с инстинктами.       — Нас ждут, — закончил Тобио, окончательно отдаляясь.       Шоё смотрел на него с немым укором. Вода становилась холоднее. Он резко схватил руку Тобио и опустил её в воду, поднимая упавшее мыло со дна.       — Грей тогда, — буркнул он обиженно, чувствуя, как мгновенно потеплела вода. Это вызвало непроизвольную, несдержанную ухмылку, и Шоё мягко добавил, шепнув на ухо: — Какой же ты послушный.       Он принялся мылить волосы Тобио — грубовато, демонстративно, но в его движениях сквозила неизменная забота. Тобио лишь улыбнулся в ответ. Внутри всё ещё клокотало безумие, но он мог с ним справиться. Приоритеты были расставлены ещё в той пещере, когда он, оставшись один, с ужасом осознал, что мог натворить.       Тобио закрыл глаза, чувствуя, как пальцы Шоё вновь становятся нежными. Даже в своей показной грубости тот оставался ласковым. Он смывал пену аккуратно, следя, чтобы она не попала в глаза, а потом снова поцеловал его — мягко и трепетно, прежде чем выйти из воды.       На берегу Шоё повернулся спиной, стянул мокрое бельё, и Тобио застыл, заворожённый. Парень не мог похвастаться ни ростом, ни внушительной мускулатурой. Его тело было сухим, поджарым, но невероятно складным. Ноги, явно натренированные бегом — крепкие икры и упругие бёдра; прорисованные мышцы спины и рук. Не было стального пресса и рельефной шеи, объёма в плечах, но в этом и заключалась его особая, естественная красота — не вымученная, а живая и грациозная. И сейчас, в лунном сиянии, смешанном с дрожащими бликами светлячков, обнажённый Шоё казался миражом, призрачным видением из иного мира. И от этого видения невозможно было оторваться.       А Шоё чувствовал спиной пристальный взгляд вампира. Каждое движение рождало на коже мурашки, кровь стыла в жилах от осознания собственной наготы, от того, что Тобио видел его абсолютно беззащитным. Он провёл языком по ранке на губе, поднял полотенце и начал вытираться нарочито медленно, растягивая момент. Эта немая игра в подглядывание и демонстрацию возбуждала сильнее страстного поцелуя — она была сокровенной, почти сакральной.       Закончив, он надел чистое бельё и новые штаны, но тут же почувствовал, как Тобио бесшумно подошёл сзади, снял с его плеч полотенце и накрыл ему голову, мягко вытирая волосы. Мокрым телом он прижался к спине Шоё, игнорируя всякие приличия. Тот недовольно промычал, но прильнул к груди вампира, не в силах сдержать тёплую улыбку.       Кенма встретил их недовольным взглядом — они возились куда дольше отведённого времени. Тобио, не обращая внимания, развязал мешок на седле Заката, сбросил туда грязную одежду и уверенно затянул верёвку. Затем шагнул к костру и опустился на длинное бревно, вмурованное в землю. Его взгляд скользнул по Кенме, который разливал суп по мискам, и на губах промелькнула ухмылка. Если тело Хаджиме под доспехами было ожидаемо атлетичным, то Кенма оказался неожиданностью — под просторной робой скрывалось довольно рельефное телосложение. Он был не намного выше Шоё, сложен не как воин, но плечи, открытые безрукавкой, выглядели крепкими.       — Это уже переходит все границы приличия, принц, — устало и с раздражением проговорил Кенма, хмуря тонкие брови. Взгляд Тобио был едким и холодным, от него становилось не по себе. Он не просто смотрел — он изучал, будто в каждом, кроме Шоё, видел потенциальную угрозу.       — Так ты правда драться умеешь? — спросил Тобио абсолютно серьёзно. В его ровном, лишённом эмоций тоне не было и тени издёвки, отчего вопрос звучал вдвое обиднее.       Уголки губ Кенмы дрогнули в подобии улыбки, но глаза оставались холодными.       — До вас, ваше Высочество, мне, разумеется, как до звёзд, — парировал он, не отводя взгляда. Он привык к подобному. С детства его недооценивали, считали слишком медлительным и безынициативным. И каждый раз он доказывал — не словами, а действиями, — что его путь, путь неторопливого расчёта, ведёт к цели вернее, чем слепая ярость. — Полагаться на мышечную память и инстинкты способен не каждый вампир, что уж говорить о простом смертном. Но я, — он слегка склонил голову, и взгляд стал ещё более отстранённым, — предпочитаю рациональность.       Он вручил подошедшему Шоё миску с супом, и тот, едва удержав её, уселся рядом с Тобио. Кенма зорким взглядом окинул опушку, заметил наскоро развешанные на ветвях у костра кирасу и кожаные штаны и с шумным выдохом подошёл поправить их.       — Простом... — задумчиво хмыкнул Тобио, скрестив руки на груди. — Как же.       От миски исходил бархатный аромат овощей и мяса. Шоё зачерпнул ложкой бульон, подул на него и проглотил залпом. Суп был наваристым, жирным, и его тепло приятно разливалось по желудку, согревая изнутри. Тобио смотрел, как он ест, со странным, чуждым чувством голода. Ему не нужна была кровь, да и физически он не был голоден. Но мозг почему-то жаждал попробовать это загадочное человеческое блюдо.       Тобио поддался незнакомому порыву. В конце концов, Шоё постоянно ломал моральные барьеры, переступал через предрассудки. Он жил, несмотря на невзгоды, радовался каждому дню, не сковывая себя страхами и ограничениями. Тобио тоже хотел так — свободно и ярко поддаваться мимолётным желаниям. Почти невольно он наклонился вперёд и приоткрыл рот. Шоё на мгновение опешил, затем широко улыбнулся. Он тщательно остудил ложку супа, попробовал его и, убедившись, что бульон не обожжёт, поднёс к губам Тобио. Тот покорно проглотил, ощутив странное, но приятное чувство. Кровь утоляла глубинный голод, её вкус был иным, несравнимым. Мясо раскрывалось новыми нотами, овощи добавляли мягкости, а жирный бульон согревал изнутри. Эта еда не утоляла голод, но щекотала рецепторы, насыщая на ментальном уровне. И это тоже придавало сил — пусть лишь эмоциональных.       Кенма смотрел, как Шоё кормил своего вампира, как сиял от счастья в этот миг. И сквозь годы до него донеслось эхо собственного прошлого — он сам когда-то был на этом месте, только по другую сторону. Тем, кого уговаривали поесть, был он. От этой идиллической картины, от нахлынувших воспоминаний сердце сжалось острой болью, и в горле встал ком. Почти двести пятьдесят лет он не позволял себе плакать. Запрещал себе чувствовать и вспоминать. Так было проще — так можно было выжить, заглушая разъедающую пустоту, что расползалась внутри чёрной тьмой. Это был его способ дожить. Он поклялся быть сильным, но сейчас, когда до встречи с ним оставалось несравнимо мало, Кенму вдруг повело. Он позволил чувствам просочиться в искусственно созданный вакуум — крошечной искре, что воспламенила пустоту. Этого хватило, чтобы ледяной панцирь треснул.       Кенма судорожно вдохнул, почувствовав влагу на ресницах. Он прикрыл рот рукой, резко развернулся и отошёл в сторону, чтобы никто не увидел его слабость. Но от Хаджиме это не ускользнуло.       Тот взглянул на Шоё и Тобио, затем на уходящего Кенму, и понял без слов — это чёрное, разъедающее чувство зависти. Завидовать им было, по большому счёту, глупо — судьба этих двоих оказалась куда суровее, чем у любого из спящих вампиров или их фамильяров. Но зависть была первобытной, неконтролируемой.       Хаджиме не пошёл за Кенмой. Не только потому что любая попытка утешения сейчас — тщетный фарс. Ничто не могло заполнить пустоту, проросшую за столетия разлуки со связанным вампиром; пустоту, что с каждым годом лишь росла, подобно опухоли. Хаджиме знал это не понаслышке. Но дело было не только в этом. Следующий вампир — Тоору. Их встреча состоится через день или два. Он просто не имел права выражать сочувствие тому, чья судьба повисла в невесомости. В конце концов, пока всё шло относительно гладко, но что ждало впереди — оставалось загадкой. И как надолго могли затянуться остальные пробуждения, особенно с учётом активизации Ордена, было неизвестно.       Тобио на удивление опустошил почти всю миску, и Шоё подскочил к костру за добавкой. Краем глаза он заметил Кенму, застывшего в отдалении, и кожей почувствовал его безнадёжную тоску. Он замер у костра, сжимая миску, и смотрел на человека, заменившего ему семью, с болью и сочувствием. Он не знал, что сказать, как поддержать, но сгорбленный силуэт наставника, его подавленный вид, которого Шоё никогда прежде не видел, навсегда врезался ему в память.       — Я завёлся, — вдруг проговорил он тихо.       Тобио поднял на него взгляд, затем перевёл его на Кенму. Он не был столь же восприимчив к чужим эмоциям и не страдал излишним состраданием, но даже сквозь своё обычное хладнокровие уловил напряжённую атмосферу.

***

      Они выехали спустя полчаса. Дорога до Вальгарда петляла по каменистой, холмистой местности, прерываемой частыми лесами и перелесками. Ни плодородных полей, ни деревень на пути не встречалось — Вальгард будто существовал в полной изоляции от остального мира. Величественный и монументальный, он предстал перед ними лишь тогда, когда лошади выбрались из очередной чащи на вершину холма.       Это была громадная крепость, омываемая с одной стороны свинцовыми волнами океана, а с другой — прикрытая густыми лесами. Двойная стена была сложена из чёрного базальта. Внутренняя образовывала сплошное кольцо, а внешняя ограждала лишь сухопутные подступы, упираясь краями в самую воду. Сторожевые башни вмуровали в стены с идеальной симметрией, а главные ворота укрепили массивной подъёмной решёткой. Город казался неприступным и одиноким — точным отражением того, кто покоился в его недрах.       По мере приближения прелый лесной воздух смешивался с солёной свежестью океана. В этой части континента было ощутимо холоднее, и северные ветра дули безжалостно и пронизывающе. Небо заволокло сплошными облаками, скрывая звёзды и луну. Дорога к городу, начинавшаяся поодаль, делала крюк, уходя в лесную чащу. С этой стороны открытых подъездов к Вальгарду не было; все торговые пути, очевидно, пролегали через океан.       Эти земли были богаты ресурсами: в основном базальтом, но также залежами драгоценных и цветных металлов, железа, месторождениями аметиста, яшмы, малахита и, конечно, лесом. Вальгарду принадлежала большая часть окружающих массивов, было налажено лесоповальное дело и производство угля. Несмотря на свою обособленность и формальную самостоятельность, город считался одним из богатейших в государстве.       Хаджиме натянул поводья и спокойным шагом двинулся в сторону мощёной дороги. Она была главной артерией, от которой вились едва заметные тропы, вероятно, ведущие к лесопилкам и промыслам. Пригородов здесь не существовало. Все фермы, поселения и постоялые дворы находились в пределах стен, поэтому остановиться можно было только внутри.       — Держитесь ближе и постарайтесь не привлекать внимание, — коротко бросил Хаджиме и пришпорил коня.       Холм был высок, но спуск оказался пологим и безопасным. Попасть в Вальгард чужакам было непросто — это не гостеприимный центр, живущий за счёт путешественников, а закрытый город со своими суровыми законами и бдительной стражей.       Хаджиме остановил коня в сотне метров от ворот и спешился, взяв его под уздцы. Он не был уверен в нынешнем статусе города. Гонцы Ордена, вероятно, сунутся сюда в последнюю очередь, но гарантий не было — Тобио разыскивали по всему материку. Влияние Инквизитора простиралось далеко, и порой казалось, что его власть сильнее королевской. Скрывать лица сейчас было рискованно — это могло вызвать лишние подозрения. И всё же Вальгард, чей правитель открыто бросал вызов короне и всячески подчёркивал свою самостоятельность, мог оказаться безопаснее, чем полностью подконтрольные города.       Кенма спрыгнул с лошади следом. Шоё и Тобио последовали его примеру. Стражники у ворот, заприметив путников, насторожились. Хаджиме уверенным шагом направился вперёд и остановился, откидывая капюшон плаща.       — Согласно указу его сиятельства графа Магнара, въезд в город с заката до рассвета воспрещён, — пробасил один из стражников, облачённый в добротные доспехи, и опёрся на алебарду. — С рассветом пожалуете.       Хаджиме не планировал терять здесь время — каждая минута могла оказаться роковой. Если указ о розыске уже разослан, стражники наверняка были о нём осведомлены, и любая задержка грозила раскрытием. Хаджиме тяжело выдохнул и провёл пальцами по кошельку на поясе. Он извлёк тонкую золотую пластину с выгравированным гербом Вальгарда, а следом — сложенный вчетверо пергамент с уникальной печатью графской семьи.       Стражник принял документы, несколько минут изучая их. Судя по всему, он был не слишком грамотен и с трудом разбирал утончённый почерк, но печать и пропускной знак не узнать не мог.       — По какому делу? — буркнул он, возвращая документы. — Не местные. Да ещё и в ночной час.       Хаджиме забрал протянутые документы, аккуратно убрал их и выпрямился во весь рост.       — Остановиться на день-другой, — ответил он ровным, невозмутимым тоном, глядя стражнику прямо в глаза. — Выспаться, пополнить припасы и двигать дальше.       Стражник недоверчиво покосился, перевёл взгляд на сослуживца и, получив в ответ лишь разведённые досадно руки, дёрнул механический рычаг. Цепи оглушительно завыли, скрипя в движении. Решётка с грохотом поползла вверх, следом распахнулись и массивные ворота. Хаджиме кивнул и шагнул первым. Стражники провожали их пристальными, оценивающими взглядами. Непривыкший к такому вниманию Шоё невольно съёжился, сильнее натянув капюшон.       Внутри оказался закольцованный участок между двумя уровнями базальтовых стен, за которым виднелись ещё одни ворота. Со стражниками на внутреннем посту дело обстояло куда проще — раз пустили на главном, их ответственность резко снижалась.       Кенма на ходу уточнил дорогу к таверне и конюшне, прежде чем они окончательно влились в пустынные улицы Вальгарда. Город, в отличие от никогда не спящего Астраэля, жил по строгому распорядку. Солнце было на подходе, но лишь редкие работяги лениво брели по мостовой, изредка пересекаясь с запоздалыми гуляками, явно не успевшими добраться до постели.       Неподалёку от ворот висела городская карта. Вальгард был чётко зонирован: в нижнем городе раскинулись сельскохозяйственные угодья, чуть выше — ремесленный квартал, вокруг центральной крепости цвели сады и аллеи, а рядом теснились торговые ряды и дома аристократии. Постоялый двор с единственной таверной и просторной конюшней располагался на возвышенности рядом с жилым районом.       Пока они шли, Шоё с детским любопытством озирался по сторонам. Его поражало всё: от уникальной базальтовой кладки домов, выдержанных в едином стиле, до освещённых фонарями улиц с ухоженными скверами. Дома здесь не теснились друг к другу — они стояли просторными кварталами, разделёнными широкими дорогами, и у каждого был свой участок для огорода или мелкой скотины. Социальные различия невольно стирались: крестьяне жили хоть и скромнее местного магистрата, но имели куда больше прав, чем в других местах. Дома, работа, но главное — свобода. Местный граф придерживался жёстких принципов, и в Вальгарде не было ни одного крепостного — это и стало одной из главных причин разногласий с королём. Магнара звали по-разному — Железный, Суровый, Хранитель Северных Рубежей, — но все сходились в признании его справедливости. Этот граф купался в заслуженной народной любви.       Тобио тоже изучал город, но больше со стратегической точки зрения. Он впитывал каждую деталь, смирившись с мыслью, что однажды ему предстоит возродить и возглавить Селинвейл. А ещё он постоянно следил, чтобы капюшон Шоё не сползал всякий раз, когда тот в восхищении задирал голову. Тобио снова и снова поправлял его, беззвучно напоминая, что рыжие волосы могут в мгновение ока стать проблемой.       Оставив лошадей в конюшне и оплатив их содержание на несколько дней вперёд, они направились в таверну. Та сочетала в себе монументальность базальта и уют красного дерева, ярко выделяясь среди однотонных построек. Внутри было чисто, тепло и пахло свежей выпечкой, жареным мясом с чесноком и специями. Шоё сглотнул слюну. Ему хотелось всего сразу: и печёных пирогов с вишней или творогом, и кусок свиного окорока в хрустящей шкурке, чтобы жирный сок стекал по пальцам, чтобы заедать свежим хлебом и запивать молоком или квасом. В таком благополучном городе наверняка были и соки, и даже брусничный морс.       Шоё удручённо вздохнул и потянул Кенму за рукав, глядя на него умоляющим взглядом. Хаджиме усмехнулся, наблюдая за этой сценой, и, мягко опустив руку на голову Шоё, поправил ему капюшон и вроде бы невзначай погладил.       Он подошёл к стойке и быстро договорился о комнате — Хаджиме обладал удивительным даром убеждения. Он излучал силу и уверенность, казался прирождённым дипломатом. Вернувшись с ключом, он кивнул в сторону верхнего этажа.       Просторная светлая комната встретила их тремя добротными кроватями под стёгаными шерстяными покрывалами. Широкое окно было распахнуто настежь, ветер колыхал тяжёлые бордовые шторы, наполняя помещение свежестью. В воздухе витали ноты древесины, воска и лёгкий аромат гвоздики. На полу лежал меховой ковёр с неровными краями, похожий на гигантскую кляксу. Напротив окна стоял дубовый стол, покрытый кружевной скатертью, с резным канделябром посередине, вокруг — стулья с мягкими сиденьями. Стены украшали масляные лампы вперемешку с пейзажами в резных рамах. Комната, выдержанная в светлых тонах с алыми акцентами, вся отделанная деревом, дышала уютом и гостеприимством.       Хаджиме, скинув с плеч дорожный плащ, бегло осмотрелся и задержал взгляд на Шоё.       — Проголодался? — спросил он, и в обычно суровом голосе прозвучали нотки отеческой теплоты. — Что будешь есть?       Шоё встрепенулся, будто его током ударило.       — Я ещё у ворот учуял копчёный окорок! — глаза Шоё вспыхнули азартом. — И пирожки. С мясом. Или с капустой... неважно! И клюквенный морс! Или яблочный сок! У них точно должно быть, но... Молоко тоже сойдёт! — Он сорвался с кровати и устремился к Хаджиме, ухватив того за запястья и слегка потряхивая в предвкушении. — И хлеб! Тот, что только из печи, с хрустящей корочкой! Я прямо чувствую его запах!       Хаджиме кивнул и без лишних слов удалился.       Дверь захлопнулась, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гулом ветра за окном и смутным шёпотом просыпающегося города. Тобио подошёл к окну и опёрся о подоконник, его взгляд скользнул по базальтовым стенам, по дыму, поднимающемуся из труб, по людям, начинающим свой неспешный, упорядоченный день. Чужая жизнь. Чужой, отлаженный порядок.       Шоё тем временем скинул плащ и плюхнулся на ближайшую кровать, с наслаждением уткнувшись лицом в прохладную, свежую ткань покрывала. Соблазнительный запах хлеба и мяса, доносившийся снизу, сводил его с ума.       — Я умру от голода, — простонал он в подушку. — Прямо здесь. Это будет печально и нелепо.       Тобио не обернулся, но уголок его губ дрогнул.       — Потерпи, — тихо сказал он.       Он продолжал наблюдать. С каждой минутой на улицах становилось людно; где-то вдали пели петухи, возвещая о скором восходе солнца из-за лесных макушек. Его взгляд зацепился за двух стражников, неторопливо шедших по противоположной стороне улицы. Они патрулировали свой маршрут — день за днём, год за годом. Здесь, в Вальгарде, всё было чётко и структурировано, как единый механизм, где у каждой шестерёнки была своя роль. Эта стройность вызывала в нём странное одобрение.       В голове прояснялось, а вместе с новыми впечатлениями накатывали обрывки воспоминаний об уроках в Селинвейле. Отец говорил, что добиться полного равноправия невозможно. Всегда будут те, кто богаче, знатнее, сильнее. Но долг правителя — сгладить эти различия настолько, чтобы они воспринимались как данность, а не как несправедливость, и сделать так, чтобы не было оставленных в нужде. Путь этот — сложный, долгий, кропотливый. Но не невозможный. И сейчас, глядя на вереницу людей, текущую по своим делам, Тобио видел, что это так.       Он так глубоко погрузился в размышления, что даже не понял, сколько прошло времени, пока лёгкое прикосновение не вернуло его в реальность.       Шоё молча протянул ему тёплый пирожок, и его пальцы на мгновение задержались на холодной коже Тобио. Ничего не говоря, он устроился на подоконнике рядом и, отламывая кусок хлеба, принялся уплетать его с таким видом, будто это божественное угощение.       Тобио медленно откусил. Вкус было трудно описать — тёплый, мучнистый, с кисло-сладкой ноткой вишни. Это не утоляло голод, но было... приятно. И это медленно входило в привычку — баловать себя людской пищей. С появлением Шоё в его жизни стало в разы больше всего человеческого. И это перестало пугать. Тобио просто учился принимать это как данность, иначе за своим фамильяром ему было не угнаться. Он смотрел, как Шоё жевал, жмурясь от удовольствия, как на его щеках играл румянец, и в груди что-то сжималось — неописуемо тёплое и щемящее.       — Сегодня, — проговорил Шоё, облизывая пальцы от крошек, и взглянул в окно. Тобио последовал за его взглядом: солнце наконец пробилось сквозь пелену туч, золотя базальтовые зубцы стен Вальгарда.       — Сегодня мы спустимся в гробницу. И ты поговоришь с братом. Подумай, Тобио, что ты ему скажешь.       Тобио сглотнул. Эта встреча, желанная и пугающая одновременно, была так близка. Внутри поднималась знакомая тревога, волнение болезненным узлом стягивало низ живота. И всё же прямо сейчас, в этой тихой комнате, наполненной запахом хлеба и вишни, грядущий день казался такой же далёкой и смутной абстракцией, как и его утраченное прошлое.