Viewfinder

      У Питера Хейла все идет как надо, иначе и быть не может. Что по плану не идет — автоматически корректируется сию же минуту. Он растягивает удавку — чертов галстук никогда ему не нравился, но когда встречаешься с сенатором штата лучше выглядеть внушительно — расстегивает несколько пуговиц на рубашке, расхаживая по лофту и попутно изучая папку с документами. Что ж, Айзек умничка: не зря он приметил этого засранца — даже из вип-зала на втором этаже его запах чувствовался просто до глубины костного мозга. Дальше — дело техники: план «спасение» всегда работает. Кудряшка оказался не только смазливый, подтянутый и дерзкий, но и к тому же всесторонне-развитый. Хейл даже подумывал о том, чтобы взять его к себе в референты, но…не сейчас. Зачем ему обдолбанный референт, не способный и двух слов слепить? Студенты состоят из трех компонентов: недосып, гормоны, учеба — и все три компонента абсолютно неприемлемы в бизнеса такого рода, где одна незначительная ошибка может стоить миллионов или же, что менее прискорбно, чьей-то жизни. Тем не менее, не смотря на это, время от времени он давал этому малому определенного рода задания — вроде подготовки: заменить бармена на вечер, подготовить накладные, просмотреть бизнес-план, заняться декорацией к тематической ночи. Все бы ничего, если бы щенок не надирался с завидной периодичностью — впрочем, это было временное досадное недоразумение, устранением которого он планировал заняться ближе к концу его обучения.       Отчет, который мальчишка состряпал, казался вполне приличным, но проверить самому не мешало бы, так что Питер в первую очередь бросил взгляд на смету, абсолютно не торопясь поднять трубку зудящего на столе телефона, а когда все же поднял, то слушал вполуха: ничего серьезного произойти не могло, дыхание Роя было размеренным, а голос вполне спокойный, привычно ленивый.       — Что касается этого проныры, шеф…что делать будем?       — Стилински, да?.. — Питер занимает кресло за рабочим столом, перелистывает пухлую папку с документами на середину и позволяет выпасть на поверхность парочке фотографий.       — Ага. Дотошный, сучонок. Публикацию фото, разумеется, удалось предотвратить, но ими заинтересовалась полиция, и теперь…       — Думаю, с этим проблем не будет. Арджент оценит добросовестную скидку в поставке товара для него и испанцев, с которыми он ведет дела. Этот интерес быстро угаснет под чутким руководством начальника департамента. — фыркает Хейл, продолжая разглядывать фото мальчишки, на котором он стоит посреди улицы, таращась на снимки в своей камере.       Что сказать, Стилински выглядит хуже уличного бродяжки — мелкий, никому не нужный крысенышь: сбитые мокасины, рубашка с завязанными поперек бедер рукавами, кофр от фотоаппарата с ремешком на шее, растянутая футболка с непонятными разводами на груди. Они-то может и понятные, но в кадре парень держит руки так, что не особо-то и различишь. На следующем фото он сидит в кафе на Грин-Стрит, с лэптопом и тремя пластиковыми стаканами от кофе, из которых только один наполовину заполнен, остальные же — пусты. Здесь он в строгих очках, со взлохмаченными волосами и прикушеной губой, что в принципе выглядит очень даже соблазнительно — в голове медленно зреет план по устранению и этого скромного недоразумения.       — Заняться им?       — О, нет, пожалуй, я сам, — коротко усмехается Питер, зажимая плечом трубку и одновременно подкуривая.       — И как узнал-то? Вопрос в другом: кто сливает, а?       Для Питера это уже не вопрос, потому что следующий снимок групповой — компания подростков в центральном парке: парочка пытается покорить скейты (похоже, соревнуются), один с волчьей челюстью и щенячьим добродушным взглядом старательно удерживается на заднем колесе БМКса, герой дня (он же Стилински) пристроил свой зад на спинку лавочки, а рядом с ним (не поймешь, то ли с самокруткой, то ли с карандашом за ухом) в майке с растянутым чуть ли не до пупка воротом, с голливудской усмешкой размахивает руками Айзек Лейхи собственной персоной.       — Этим вопросом я тоже займусь лично, — последней кусочек пазла становится на место и Питер Хейл уже наверняка знает, что и в какой последовательности будет делать с доставучим фотографом.       Он вешает трубку и берет в руки последнюю фотографию — там мальчишка один, в рубашке из комиссионного магазина, с бабочкой под воротником, опираясь задницей на стену в подворотне, затягивается сигаретным дымом, насторожено поглядывая на черный ход китайского ресторанчика — «неужто тебе платят так мало в редакции, мальчик? Бегать в шумной забегаловке, разнося абсолютно не съедобную пищу капризным посетителям? Серьезно?»       — Ну что ж, Стайлз Стилински, — выдыхает Хейл вслух, разворачиваясь в кресле к окну, продолжая разглядывать последнее фото, — У тебя прекрасное чутье на сенсации. Но, к сожалению, напрочь отсутствует рефлекс самосохранения.

***

      Щенка вылавливает охрана в тот же день — он крутится у входа в Неон, изо всех сил изгаляясь, чтобы попасть внутрь и, разумеется, с ним его чертова камера. Хейл даже предположить не может, за каким хреном этот суицидник так отчаянно пытается прорваться внутрь, но то, что Стилински пришел сам — значительно облегчает жизнь. Не то, чтобы было сложно его поймать — вовсе нет, мальчишка не особо маскировался, часто возвращался поздним вечером и возвращался отнюдь не всегда трезвый. Устроить несчастный случай в одном из опасных кварталов города проще простого…но Стилински пришел сам в логово Зверя. Питер предположил, что-либо он переоценил мальчишку и тот парадоксально туп, либо недооценил и он — все так же парадоксально — смел.       Хейл не спеша спускается с верхнего этажа, по пути говорит до ужаса приторный комплимент Крошке Эн за барной стойкой, она целует средний палец и, сладко улыбаясь, показывает его боссу, на что тот лишь игриво приподнимает внутренние уголки бровей. Не то, чтобы он поощрял хамство вышестоящему, но учить бесстрашную Брэнан дисциплине не входит в его планы и, к тому же, этот жест от нее почти признание в любви. Привычный обмен любезностями. Питер скользит ленивым взглядом по татуировке на ее шее, которая тщательно маскирует уродливый шрам — он знает, где, знает какой и знает насколько болезненно, потому что сам вырывал строптивую девицу из лап Девкалиона — и, приветливо хлопнув по плечу парочку приятелей у бара, двигается к черному входу. В тупике снаружи несет помойкой и соленоватым привкусом крови — Хейл почти сразу же показушно морщится, потому что не услышать возню у дальней стены невозможно. Стайлз с виду еще костлявей чем на фото — это особо заметно на контрасте с широкими ладонями Итана и Эйдана, удерживающими мальчишку за предплечья. У него уже разукрашено лицо: разбита бровь, расквашен нос и, кажется, лопнула губа. Ну, ребята, никогда не были особо деликатными с пленниками, так что… Губа Хейла огорчила больше всего — просто потому что эта часть лица мальчишки выглядела довольно заманчиво.       — Так-так-так….И кто тут у нас? — Питер держит руки в карманах, вальяжно приближаясь к троице, по пути пинает ногой банку от пива, словно бы вышел на легкую прогулку.— Стайлз Стилински. Охотник за сенсацией.       — А ты кто? — невнятно, но ощутимо дерзко хмыкает мальчишка, и Питеру не нужно принюхиваться, чтоб уловить, как пульсирует адреналин в его венах.       — О, так ты даже не смотришь, кто в твоем фокусе, да? — усмехается Хейл, наигранно-обижено приподняв брови, а затем делает еще шаг ближе так, чтобы скудный свет от неоновой вывески падал на его лицо и не без удовольствия отмечает, как дернулся кадык у щенка.       — Ну и хули тебе надо? Фотки? Нету их, ты своей рожей все запорол, пришлось удалить к ебеням… — Стайлз боится и это чувствуется по едва слышному стуку зубов, он шморгает носом, подтягивая кровавые сопли, чуть приподнимает подбородок, чтобы уменьшить кровотечение, но не слишком высоко, чтобы не потерять из виду Хейла.       — Вот как? А до меня дошли слухи, что у тебя остались негативы.       — Я…— на долю секунды, на короткое мгновение мальчишка заминается, но этого оборотню достаточно, чтоб уловить изменение, — сдал их полиции.       Хейл хмыкает, снисходительно качает головой, опустив взгляд, а затем подходит впритык, опираясь ладонью над плечом Стилински. Тот сводит брови, насторожено вглядывается в лицо Питера и от этого дерзкого, колючего взгляда — злость и досада, с ноткой страха и тревоги — внутри начинает шевелиться давно уснувший клубок из сплетенных змей. Питер выдыхает и чуть склоняет голову на бок:       — Тебя не учили, что врать не хорошо, Стайлз?       — Твою мать, так сходи и забери их у копов! Мужик, хули мне врать-то? — Стайлз маскирует страх напускным раздражением, но зрачки большие и темные, а пальцы подрагивают, сжимаясь в кулак.       «Отчаянный, маленький социопат» — думает Питер почти любовно, не отрываясь, вглядывается в этот игривый страх цвета янтаря.       —Твои лоботрясы расхерачили мне рожу, между прочим! Мне на хуй не надо сенсация ценой жизни, но я сдал все копам, клянусь. В редакции не приняли, — он кривит уста в однобокой улыбке и почти сразу же за этим морщится от вспышки боли в лопнувшей губе.— Сказали, что твоя морда не достаточно четкая. Впрочем, как и морда сенатора, но тут, я думаю, все понятно.       — Стайлз. Сокрытие информации тоже считается обманом.— мягко произносит Хейл и тут же уточняет: — Разве твой отец не говорил? Мне казалось, сын шерифа должен такие вещи знать.       Стилински бледнеет — можно было бы подумать, что из-за головокружения, из-за сотрясения, из-за разбитого носа, но Питер слышит, как подскочила скорость сердцебиения, как нервно забегал взгляд по его лицу — «правда ли? На что пойдет Зверь, чтоб отобрать негативы, почему он упомянул отца, это намек, угроза или просто констатация факта?» Эти вопросы почти как настоящие мысли звучат в голове Хейла бегущей строкой, и он усмехается — удовлетворенно, с облегчением. Страх за жизни тех, к кому привязан, никогда не подводит в качестве рычага давления. Стилински напряжен, кажется, закаменел полностью, сцепив зубы, словно пытаясь успокоится, он сверлит взглядом сначала Хейла, а потом осматривает близнецов.       — Может и говорил, но я никогда не был послушным мальчиком, Питер. — вдруг произносит Стайлз, парируя заносчивостью заносчивость, произносит имя противника, не будучи особо уверен, стоит ли, но заткнуться он не может, потому что нервничает, потому что боится, и потому что каждую секунду может измениться все.— Но ты ведь и это знаешь, правда? Ну и что ты мне сделаешь, а? Накажешь, что ли?       Хейл отступает и Эйдан как по команде в то же мгновение, придержав его за плечи, резко врезается кулаком под дых, выбивая весь воздух из тела, заставляя согнуться пополам. О, у Эйдана прекрасно поставлен удар, а в комбинации с холодным интеллектом Итана — это гремучая смесь.       — Видимо придется. — Хейл разминает пальцы, похрустывая суставам, затем неторопливо разминает шею, пока Стайлз, скрючившись и повиснув в руках близнецов, пытается выкашлять собственные легкие. — Раз папочка не научил тебя правилам хорошего тона, значит, придется мне.       Стайлз смотрит на асфальт, разбитый временем, испещренный рытвинами и трещинами, разбухший местами из-за напора сорняков, и думает о том, что в таких вот переулочках не особо торопятся наводить красоту, потому что здесь никто не ходит. Он думает о том, что при свете дня ни один нормальный человек не заглянет сюда, а, значит, и чинить тротуар не станут — не сделают идеально ровную поверхность, потому что некому будет оценить, а зачем делать то, чем некому похвастаться? Он думает, что сюда не заглядывают прохожие, правительство и полиция.       И о том, что если он сдохнет здесь, то мусорщик даже не заметит его тело, когда будет ссыпать отбросы в свой фургон.       Потому что никому не интересны слепые уродливые закоулки.       Стайлз приподнимает взгляд, видит бедро и расслабленную ладонь Хейла перед своим лицом, а за этим — улицу, где носятся машины, снуют расфуфыренные прохожие и шипят колесами своих досок пролетающие мимо скейтеры. Улица так чертовски далеко, а за баками еще две тени — не добежать, как бы быстро он не бросился туда, даже если бы его скорость не уступала бы скорости Супермэна (хотя, Супермэн вряд ли вляпался бы в такое дерьмо). «Стилински! Моя бабушка бегает быстрее! А она, между прочим, мертвая! ШЕВЕЛИСЬ!» — так некстати вспоминается тренер и Стайлз выдыхает обреченную усмешку: скоростью он значительно уступает Супермэну и, вероятно, даже Скотту. А если добавить к общей не спортивной подготовке еще и природную неуклюжесть в купе с паникой, то можно смело предположить, что он запутается в собственных ногах шаге на пятом. Стайлз полагает, что это конец, что стоило ответить на звонок отца — на все те двадцать восемь звонков за последнюю неделю — а не оставлять голосовые сообщения на домашнем автоответчике. Он думает, что нужно было оставить Айзеку квест и намекнуть, что специально для чокнутого художника он берег прекрасные кисти, купленные на ярмарке в Бикон Хиллз полгода назад. И пакетик прекрасной травки, конечно же.       Он думает, что так и не признался Лидии, что тащился от нее все десять школьных лет, и что стоило бы прикончить мороженное в морозилке, как и хотелось, перед выходом из дому, когда его взгляд внезапно натыкается на приоткрытую дверь соседней многоэтажки — черный ход. Можно сбежать через парадный, смешаться с толпой и…       Стайлз срывается с места на чистом адреналине, потому что выкрутиться из рук близнецов до этого момента казалось непосильной задачей — он сам себе напоминает пулю, ловко подныривая под стену слева от Хейла, и игнорируя абсолютно нелестные окрики, почти на одном дыхании взбирается по лестничным пролетам. Все выходы на этажи, попадающиеся на пути, закрыты — он спешно дергает их ручки, почти не останавливаясь, но чем дальше, тем меньше надежды. Доза адреналина исчерпывает свое, ноги превращаются в чугунные, в глазах мельтешат темные спирали, а ребята Хейла отстают всего на один пролет, что-то выкрикивая — что именно Стайлз не прислушивается, потому что впереди еще одна дверь, последняя, больше этажей нет. Он хватается за ручку и — о, чудо — она открывается. Стайлз вылетает в нее как из пушки и едва не захлебывается холодным ночным воздухом, в один миг понимая, что, видимо, либо Бог большой любитель иронии, сарказма и черного юмора, либо у Него личные счеты именно с ним, Стайлзом Стилински. Слова, которые выкрикивали «палочки твикс», как их про себя прозвал Стилински, вдруг сегментировались и перестали быть лишь фоновым набором звуков.       «Крыша. Там крыша. Этот сучонок никуда не денется».       — Твою ж мать…— внизу сигналят машины, трафик почти как в муравейнике и ни одной пожарной лестницы, только рельефная форма блоков на гранях здания.       Стайлз оборачивается на стук двери и видит Эйдана, а за ним и Итан — как гончие псы, травят его своими надменными ухмылками, зная, что бежать некуда. Он отчаянно сжимает пальцами ограждение и думает о том, что ему бы сейчас не помешал супергерой, эпично спасающий его задницу. Или вертолет. Или хотя бы батут внизу.       Хейл появляется за спинами близнецов закономерно, ни капельки не запыхавшись, словно бы и не преодолел подъем в восемь этажей, молчит до тех пор пока не выходит на середину, оставляя между собой и щенком разумное расстояние, останавливается и мягко рассматривает жалкий силуэт мальчишки на фоне абсолютной пустоты.       — Бежать некуда, Стайлз. Ну же, давай обсудим нашу проблему и мирно разойдемся по домам.       — Так я тебе и поверил, — фыркает Стайлз, взвешивая все за и против, — Можно подумать, ты оставишь меня в покое.       Хейл уклончиво щурится и почти невесомо пожимает плечом:       — Ты отчасти прав, но по крайней мере будешь жив.       Стайлз усиленно думает, а его сердце стучит как бешенное, потому что-то решение, которое он принимает по факту равноценно смерти, а Хейл в это время делает маленький, осторожный шаг вперед, совершенно иначе расценивая эти колебания и страх на лице мальчишки. Сейчас, с размазанной по лицу кровью и такими огромными растерянными глазами, он похож на жалостливого котенка, о котором все забыли, но который отчаянно хочет безопасности. Питер сжимает челюсти, когда совершенно неуместно возникает желание потрепать гавнюка по холке и ткнуть лбом себе в грудь, и заносит ногу, чтоб подойти еще ближе, почти уверенный, что у мальчишки нет выбора, хоть вроде кажется, что есть.       Стайлз сглатывает, до темных пятен зажмуривается на мгновение и обещает Господу Богу провести несносному Лейхи проповедь о праведном образе жизни, сходить на Воскресную службу и перестать дрочить по ночам.       А затем сигает вниз, наугад цепляясь пальцами за выступы, чуть ли не воя от боли и забивающего дыхание страха.